Азбука жизни Глава 2 Часть 403 Турбулентность над

Глава 2.403. Турбулентность над облаками

Самолёт, наконец, выбрался из зоны сплошной облачности и теперь летел в бездонной синеве, где солнце ослепительно сверкало на крыле. Рядом, у иллюминатора, дремал Эдик — Эдуард Петрович, для всех Соколов, — откинув голову, с абсолютным, заслуженным после концерта покоем на лице. Чуть дальше наш гитарист Макс что-то тихо напевал, перебирая пальцами по воображаемому грифу на коленке. А через проход, прикорнув в кресле с наушниками, спал Денис, мой крестник и саксофонист. Позади остался Лиссабон с его овациями, впереди — туманный Питер, дом. Внешне — всё как всегда.

Но внутри меня бушевала своя турбулентность.

В ушах всё ещё стоял тот самый разговор на кухне — про Обломова, про границы, про «невостребованность». Слова Павла: «Ты себя проверила на прочность». И я, сидя в этом кресле на высоте десяти километров, чувствовала эту прочность, как физическую тяжесть. Не гнетущую, а… фундаментальную. Я была тем самым монолитом, который теперь, кажется, окончательно принял свою форму.

— Вик, тебя как будто ветром на эту высоту занесло, — Макс прервал своё мысленное музицирование и пристально посмотрел на меня. — О чём? О вчерашнем концерте ещё? Или уже о питерских туманах?

— О своих берегах, — честно сказала я, ловя в иллюминаторе отражение своего спокойного лица. — Провожу инвентаризацию.

— Ого, страшно звучит, — усмехнулся он, но в его взгляде была готовность слушать. Музыканты — они ведь всегда на волне. — Что инвентаризируешь-то? Репертуар или души?

— Границы, — ответила я, и мои слова, кажется, разбудили Эдика. Он приоткрыл один глаз, внимательный, даже не до конца проснувшись. — Раньше я думала, что границы — это стены. Которые надо строить, чинить, отбивать. А оказалось… — я сделала паузу, глядя на бескрайнее небо за стеклом, — оказалось, что это просто берега реки. Ты либо внутри своего потока — своего дела, своих людей, своих принципов — либо нет. И не надо ничего отгонять. Надо просто быть в своём течении. Всё лишнее либо уплывёт, либо разобьётся о скалы само.

В салоне на секунду воцарилась тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателей.

— Это ж про музыку, — тихо, но чётко сказал Эдик, уже не спавший. Его голос был низким, чуть хрипловатым после вчерашнего напряжения. — Аккорд — это и есть границы. Звучишь внутри них — чисто, мощно. Вылезешь за пределы — диссонанс. Берега, говоришь? Верно.

С другой стороны прохода пошевелился Денис, сняв один наушник.
— Виктория, а это как в джазе? — спросил он, по-юношески прямо. — Там же, вроде, можно за границы выходить. Импровизировать.

— В том-то и дело, Дениска, — улыбнулась я. — Что в хорошем джазе ты выходишь не в пустоту. Ты исследуешь свою территорию, свой поток, до самых его дальних рубежей. Ты не бежишь на чужой берег. Ты углубляешь свой. Сила — не в том, чтобы играть громче всех. А в чистоте своей ноты. В её… невостребованности у суеты.

Макс одобрительно хмыкнул.
— Ну, раз уж мы такие просветлённые после Лиссабона, давайте хоть репертуар на ближайший питерский корпоратив прикинем. А то как бы нам в своём высоком потоке не пропустить поворот на «улицу Морозова, 12».

Мы снова погрузились в рабочие обсуждения, но атмосфера изменилась. Была лёгкость. Та самая, что приходит после тяжёлого, но честного разговора с собой. Эдик, окончательно проснувшись, вставил пару точных замечаний насчёт аранжировок. Денис слушал, широко раскрыв глаза, впитывая не только информацию о сет-листе, но и это странное, взрослое чувство общности.

Я посмотрела в иллюминатор. Внизу, под белой периной облаков, была Европа, потом — наша земля, со всей её суетой, алчностью, войной и ненавистью. А здесь, в этой стальной птице, летящей домой, был наш маленький, хрупкий и бесконечно прочный мир. Мир, где главное — не сбиться со своего курса. Не свернуть со своего потока.

Самолёт плавно пошёл на снижение, предвещая скорые питерские сумерки. Скоро будут встреча, прохладный воздух, домашние хлопоты. Но внутри меня уже царила та самая «обломовская» тишина и готовность. Готовность пройти через весь этот внешний шум, оставаясь собой. Оставаясь в своих берегах. И пусть это мое главное, сокровенное умение так и останется «невостребованным» миром, где всё измеряется громкостью. Оно-то и есть моё спасение. И моя единственная настоящая роскошь, которую я везу с собой в чемодане, как самый ценный сувенир из Лиссабона.