Сердце не камень 8

Грязь налипала на подошвы Виктора килограммовыми комьями, но он этого не замечал. Он вообще мало на что обращал внимание, кроме ржавых цифр, намалеванных краской на кирпиче или железных воротах. Кооператив «Мотор» он нашел быстро..

Четырнадцать. Двадцать шесть. Тридцать восемь.

Виктор шел быстро. Правую руку он держал в кармане куртки — придерживал монтировку, спрятанную за пазухой. Где-то вдалеке, за последними гаражами, за сеткой рабицей, надрывалась какая-то дворняга, гремя цепью по пустой будке. Где-то в глубине рядов визжала «болгарка», в воздухе пахло выхлопными газами.

Сорок два.

Виктор остановился. Ворота бокса были выкрашены в ядовито-зеленый цвет, который местами облупился, обнажая рыжий металл. Одна створка была приоткрыта. Виктор выдохнул.

— Эй! — крикнул он. — Хозяин! Вылезай!

Внутри гаража что-то звякнуло. Створка открылась шире, и на порог вышел мужик. Обычный дедок. Ну, может, не совсем дед — лет шестидесяти, крепкий, коренастый, в засаленной телогрейке поверх тельняшки. На носу у него сидели очки в роговой оправе, одна дужка была перемотана синей изолентой.

Мужик щурился на свет, вытирая черные от мазута руки о какую-то ветошь. Посмотрел на Виктора спокойно, без страха.

— Чего шумишь, мил человек? — спросил он с легкой хрипотцой. — Сварка нужна? Или аккумулятор сдох? Извини, подсобить не могу. Сломалась моя ласточка. Вот, чиню потихоньку… Ты дальше пройди, там, в сорок восьмом, Иваныч. Он дернет.

У Виктора перед глазами поплыл красный туман. Какая гн..а! Изувечил ребенка и живет себе, как ни в чем не бывало! Виктор не стал ничего отвечать, он просто сделал шаг вперед, выдернул руку из кармана и с размаху, вкладывая в удар весь свой вес, всю свою отцовскую боль и страх, впечатал мужику по лицу.

Удар получился страшным. Что-то хрустнуло, голова старика дернулась назад, очки слетели, звякнув о бетон. Он не устоял, взмахнул руками, хватаясь за воздух, и рухнул навзничь, прямо на кучу старых покрышек, сложенных у входа.

— Гн..а! — заорал Виктор, чувствуя, как боль от ушибленных костяшек прострелила руку до самого локтя. — Убью, тварь! За дочь убью!

Он шагнул к лежащему, занося ногу для удара, но закончить не успел. Сзади на него навалились. Тяжело, грубо, каждое движение сопровождая отборным матом. Кто-то перехватил руки, рванул их назад так, что в плечах что-то хрустнуло. Виктор зарычал, пытаясь скинуть с себя нападавших, но их было двое или трое. Гаражное братство сработало мгновенно: на крик и шум падения сбежались соседи.

— Ты чё творишь, беспредельщик?! — рявкнул кто-то прямо в ухо, обдавая запахом чеснока и перегара. — А ну стоять!
— Пусти! — ревел Виктор, дергаясь всем телом. — Пусти, я его урою! Он мою дочь...
— Кого ты уроешь?! Михалыча?! Ты бухой, что ли?! Или обдолбанный?!

Виктора с силой впечатали лицом в соседние ворота. Холодный металл остудил щеку. Чья-то тяжелая рука прижала затылок, не давая пошевелиться.

— Спокойно, мужики, спокойно... — раздался голос откуда-то снизу. — Не ломайте его.

Виктор, тяжело дыша, скосил глаз. Хозяин сорок второго бокса поднимался, кряхтя и держась за скулу. Из разбитой губы сочилась кровь, капая на грязную телогрейку. Он нашел в грязи свои очки, повертел их в руках — одно стекло пошло трещиной — и с досадой сунул в карман.

— Ты как, Михал Петрович? — спросил один из тех, кто держал Виктора — здоровый детина в вязаной шапке. — Живой? Милицию вызывать?

— Живой, — сплюнул кровью старик. — Не надо милицию. Тут, похоже, дело семейное. Личное. Отпустите его, Серега.

— Ты уверен? Он же бешеный.
— Отпусти, говорю. Обознался человек, наверное.

Хватка на руках ослабла. Виктор оттолкнулся от ворот, развернулся, готовый снова кинуться в драку, но... Бить больше не стал.

— Ну? — Михаил Петрович достал из кармана мятую пачку «Примы», выбил одну сигарету, но прикуривать не стал, просто зажал в углу рта. — Добавишь еще? Или поговорим?

Виктор опустил руки. Адреналин уходил, оставляя после себя противную дрожь в коленях и пустоту в животе. Ему вдруг стало стыдно. Непонятно почему, но стыдно.

— Поговорим, — буркнул он.

***

Через десять минут они сидели на импровизированной скамейке у гаража — широкой доске, брошенной на два шлакоблока. Соседи, поворчав и пригрозив Виктору монтировками, разошлись по своим норам, но далеко не ушли — слышно было, как они переговариваются за соседними воротами, готовые в любой момент выскочить обратно.

Михаил Петрович прижимал к распухшей щеке холодную железную чушку. Виктор курил, жадно затягиваясь горьким дымом «Примы», которой его угостил хозяин гаража.

— Значит, куртка у тебя, — не спросил, а утвердил Михаил Петрович, глядя перед собой на серые лужи.

— У меня, — кивнул Виктор.

— А в кармане рецепт. На Головина Михаила Петровича. Трехлетней давности…
— На него...

— Ну, Михаил Головин — это я. Тут ты не ошибся…

Виктор затянулся так, что щеки ввалились. Выпустил дым через нос.

— Ты прости, отец. Я... сам не свой. Увидел куртку, потом дочь... Она молчит, трясется. Я подумал...

— Понятно, что ты подумал, — перебил его Михаил Петрович. — Я бы на твоем месте, может, и не так еще вломил. У меня самого внучка, Светка. Шестнадцать ей. В десятый ходит. Ветер в голове, одни женихи да дискотеки на уме.

Он убрал железку от лица, поморщился, ощупывая скулу.

— Крепкий у тебя удар. Боксом занимался?
— В армии немного.

Помолчали. Где-то вдалеке прогрохотал товарняк, перестук колес эхом разнесся по гаражному лабиринту.

— В субботу это было, — начал рассказывать Михаил Петрович, глядя на свои руки. — Я с рыбалки возвращался сранья, с ночной, со Старицы. Люблю, знаешь, ночью посидеть, пока город спит. Выехал рано, часов в пять, может, в начале шестого. Темно еще, туман стоит — молоко, фар не видно. Еду потихоньку, свою «ласточку» берегу.

Он кивнул на гараж, где в глубине угадывался силуэт бежевой «Волги».

— Выезжаю на трассу, ну, там, где поворот на город. Смотрю — на обочине что-то светлое маячит. Думал, собака. Или пакет ветром несет. Ближе подкатываю — человек. Девчонка.

Виктор напрягся, сжал кулаки так, что сигарета в пальцах переломилась.

— Идет, шатается, — продолжал старик ровным голосом. — Ветер холодный, сырой, а она в одной куртенке тоненькой, из дермантина, в майке. Юбка короткая, вся в грязи. Колготки... — он запнулся, покосился на Виктора, — в общем, не было там колготок, одни лохмотья. Колени сбиты в кровь. Идет и себя руками обхватывает.

Виктор закрыл глаза.
— Я торможу, сигналю. Она как шарахнется! Прямо в кювет чуть не сиганула. Напугана была до смерти, понимаешь? Глаза по пять копеек, лицо белое, тушь по щекам размазана. А губа разбита, кровь уже запеклась. И на скуле, вот тут, — он показал на свое лицо, — синяк наливается. Хороший такой синяк, от кулака.

— С..а, — выдохнул Виктор. — Убью. Найду и убью.

— Я выскочил, кричу ей: «Дочка, не бойся!». Она стоит, трясется, зубами стучит так, что за пять метров слышно. Еле уговорил в машину сесть. Сказал, что у меня такая же дуреха дома спит. Посадил на заднее, печку на полную врубил. Она ледяная вся была. Я куртку свою взял, накинул на нее. Она в нее вцепилась, носом уткнулась в воротник и затихла. Только вздрагивала иногда.

— Она что-нибудь говорила? — голос Виктора звучал глухо.
— Почти ничего. Я спрашивал: «Кто обидел? Куда везти? В милицию? В больницу?». Она только головой мотает. «Домой, — говорит, — домой хочу. К маме». Я довез до города. Спросил адрес — молчит. Попросила высадить у гастронома. Сказала, сама дойдет, тут рядом.

Михаил Петрович вздохнул, достал новую сигарету.

— Выскочила из машины, дверью хлопнула и побежала. Куртку я сам ей навязал, заставил в буквальном смысле ее не снимать. Я еще постоял минут пять, посмотрел, чтоб она в подъезд зашла. Потом поехал домой. Весь день сам не свой ходил. Думал, надо было все-таки в милицию сдать. Или родителям. А потом думаю — ну как я ее сдам? Она же как зверек загнанный…

Виктор слушал, глядя на носки своих ботинок. Ему хотелось выть от бессилия, жалости и ярости.
— Где, говоришь, подобрал? — спросил он. — Точное место покажешь?
— Показывать нечего. Выезд из города, пятый километр. Там развилка. Направо — на свалку городскую, прямо — на трассу, а налево — к «Солнечному».

— «Солнечный»? — переспросил Виктор. — Это коттеджный поселок который?
— Ну да. Долина нуворишей, как в народе зовут, — усмехнулся старик. — Там сейчас стройка идет вовсю. Дворцы строят, заборы по три метра из красного кирпича. Много коттеджей жилых, кстати.

— Думаешь, она оттуда шла?
— А откуда еще? — Михаил Петрович развел руками. — В той стороне больше и нет ничего. Старые дачи, что за железкой, они ж пустые сейчас. Сезон кончился, пенсионеры разъехались, электричество вырубили, чтоб провода не срезали. Там только бомжи да собаки бродячие. А в «Солнечном» жизнь кипит. Машины дорогие туда-сюда снуют, музыка по ночам орет, салюты пускают.

Он понизил голос, наклонился ближе к Виктору.
— Я там тоже дачку имею, на окраине. Теперь-то меня с трех сторон этими дворцами обложили. Вижу я, кто там живет. Или братки, или торгаши крупные, или начальство наше городское. Там, Витя, деньги большие крутятся. А где деньги и водка — там и девки. Прости, что прямо говорю.

Виктор кивнул. Он это и сам понимал. Девяностые. Время такое. У кого «зелень», тот и прав. А его Олеся... Красивая, глупая, маленькая... Поманили, наверное, красивой жизнью, машиной, музыкой, гор золотых наобещали. А потом...

— Костян, — вдруг сказал Михаил Петрович.

Виктор вскинул голову:
— Что?
— Имя она называла. Когда в машину садилась, или когда ехали... В бреду, может, или от злости. Бормотала себе под нос: «Костян, гад...» или «Ненавижу тебя, Костя». Я точно не помню… Вспомнил! Я предложил ее в милицию отвезти, а она сказала, что Костян этот самый ей строго-настрого жаловаться запретил. И пригрозил, что если что — всю семью вырежет.

— Костян... — повторил Виктор.

Он перебирал в памяти знакомых дочери. Одноклассники? Вроде нет Кости. Соседские? Был один, но тот в армию ушел весной. Значит, кто-то незнакомый, взрослый. Виктор медленно поднялся со скамейки. Ноги затекли от сидения на низком, но он этого не чувствовал. Он протянул руку Михаилу Петровичу.

— Спасибо тебе, батя. И прости еще раз... Я очки тебе куплю. И за лечение заплачу, если надо.

— Брось, — старик крепко пожал его ладонь. Рука у него была жесткая, как наждак. — Очки старые были, давно менять пора. А морда заживет. Ты это... Витя, да?
— Виктор.
— Ты, Витя, не горячись. Я вижу, ты мужик горячий, но там, в «Солнечном», свои законы. Там люди непростые. Не наломай дров сгоряча. Девчонке сейчас отец нужен, а не мститель из кино. Ей к врачу бы…

Михаил Петрович встал, отряхнул штаны.

— Я тут почти каждый день. С утра до вечера ковыряюсь. Номер мой запиши. Если помощь понадобится — звони. Я хоть и старый, но еще крепкий. И мужики наши... — он кивнул в сторону соседних гаражей, — мы, если что, подсобим. Машиной там, или просто толпой постоять. Гаражные мы, народ дружный.

Долго искали, чем записать — ручку Михаил Петрович нашел в бардачке своей Волги. Виктор записал номер.
— Спасибо. Буду должен.

Он развернулся и пошел к выходу из кооператива, не оглядываясь.

***

Зажигались редкие фонари, половина из которых была разбита. Виктор шел мимо серых панельных пятиэтажек, мимо ларьков, где за решетками горел яркий свет и играла попса, мимо кучек подростков, пьющих пиво в подъездах. Он смотрел на этот город и ненавидел его. Ненавидел эту грязь, эту безнадегу, эти тонированные «девятки», пролетающие по лужам. Ненавидел себя за то, что постоянно в рейсах, что не уберег, не досмотрел. Думал, денег заработает, шмоток купит — и все будет хорошо. А оно вон как...

Домой он добрался, когда уже совсем стемнело. Окна их квартиры светились теплым, желтым светом. От этого сердце сжалось еще сильнее. Виктор открыл дверь своим ключом.

— Папка пришел! — выскочил в коридор младший. — А ты жвачку купил?

— Не купил, сынок. Забыл. Завтра, — Виктор потрепал его по вихрастой макушке, стараясь улыбнуться, но губы не слушались.

Из кухни выглянула Ольга. Усталая, в домашнем халате, с полотенцем на плече.
— Вить, ну где тебя носит? Ужин стынет. Садись давай, я картошки на толченку сварила.
— Я не голоден, Оль. Позже.

Он разулся, аккуратно поставил ботинки на полку. Куртку вешать не стал, бросил на тумбочку. Монтировку достал и просто поставил в углу. Не забыть бы потом ее на место положить…

— Ты чего такой смурной? — Ольга подошла ближе, вглядываясь в его лицо. — Случилось чего? С работой?

— Нормально все. Устал просто.

Он прошел мимо нее, стараясь не смотреть в глаза. Ему казалось, что на лбу у него написано все, что он узнал.

— Я к Олесе зайду, — бросил он через плечо.
— Зайди, — вздохнула жена. — Сидит там, музыку слушает, не выходит. Двойку, говорит, получила. Совсем скатилась девка...

Виктор подошел к двери комнаты дочери. Она была приоткрыта, оттуда доносилась музыка — ритмичная, электронная, модная сейчас «Технология» или что-то вроде того.

Он толкнул дверь. Олеся сидела на кровати, с ногами забравшись под плед. Она смотрела в стену, где висел плакат с Терминатором, и раскачивалась в такт музыке. Рядом валялась кассета.

Увидев отца, она вздрогнула. Потом она, спохватившись, натянула рукава свитера на ладони — ее привычный жест, когда нервничала.

Виктор молчал. Он подошел к письменному столу, взял стул, развернул его спинкой вперед и сел верхом, прямо напротив кровати. Между ними было всего полтора метра. Он молча смотрел на дочь пару минут, а потом задал ей один-единственный вопрос:

— Кто такой Костян?

Олеся никак его не ожидала. Лицо ее тут же вытянулось, нижняя губа задрожала, на глаза навернулись слезы. Ее затрясло…