О пользе диареи

Любой бег рано или поздно кончается. Бежишь ли ты к чему-то или от чего-то. Так и бег Игоря от военкомата закончился дождливым ноябрьским днём Второго Года Перестройки и Гласности. Его в очередной раз выперли из института, и как раз не вовремя кончился срок очередной справки-отмазки. Пришлось предстать перед медицинской комиссией, и врачи, глянув мельком на его неспортивное совершенно тело, на котором Игорь постарался изобразить всевозможные немощи и болезни, признали его годным к службе в армии без ограничений, хоть в десант, хоть в морской флот.
– Главное, чтобы не во флот – там три года служить! – подумал Игорь, и попросил председателя. – Я музыкальное училище закончил по классу флейты, можно меня в музыкальную роту, я хочу в консерваторию потом поступить!
На его робкий призыв председатель комиссии, мрачный мужик с тяжёлой челюстью и таким же тяжёлым взглядом, вылитый Собакевич, прохрипел:
– Ты эту свою флейту на два года можешь засунуть… В общем мы за тобой, флейтист Данилов, зря что ли три года гонялись? Пойдёшь служить в артиллерию. Там тебе слух прочистят! И подальше от Москвы, в жопу мира, чтоб тебе служба мёдом не казалась!
И Игорька, даже не отпустив домой – ведь опять отлавливать придётся, сразу отправили на центральный сборный пункт.
– Кошмар! – одна мысль ходила по кругу в его голове. – Жизнь кончилась! – По крайней мере, на два года, а что там дальше, Игорёк не понимал. Так далеко он в жизни не загадывал. – И зачем же я такой здоровый, – с горечью думал он. – Есть же счастливчики с близорукостью, с плоскостопием, с язвой на худой конец!..
Но организм не подвёл! Метаболизм организма загадочен и науке причина не известна – то ли центральная нервная система, изнурённая ожиданием грядущей муки дала команду, то ли макароны по-флотски на белорусском жире, напоминавшем по вкусу и запаху столярный клей, но на сборном пункте у Игоря началась такая жуткая диарея, что старший на пункте с раздражением сказал:
– Чёрт знает что! Присылают засранцев каких-то! Как мы его отправим! Он же обосрётся через пять минут и что с ним делать?
Делать с Игорьком никто ничего не хотел, да и держаться от него старались подальше. В конце концов, когда надежда на то, что диарея пройдёт сама собой, прошла – первая прошла, а вторая осталась, Игорёк всем так надоел, что его выставили за ворота, и сказали, чтобы он шёл туда, откуда его послали. И он оказался на пороге родного дома на Полежаевской.
Положение теперь у него было странное. Игорь, хоть и не был юристом, соображал очень быстро. По закону он теперь был призван в Советскую Армию, все документы у него остались в военкомате. А он сидел дома на кухне, пил чай с сахаром и наблюдал, как за окном валит влажный осенний снег. Никакого иного варианта, кроме как вернуться в военкомат, в голову не приходило. И, допив вторую чашку и доев печенье, он оделся и пошёл к знакомому зданию.
Ноги несли неохотно, но всё же донесли Игорька, встретили негостеприимно, и это мягко сказано. Если бы позволяли Уставы, его бы, наверное, расстреляли тут же за зданием возле баков с мусором. Но в мирное время это не позволительно, поэтому военком с ненавистью и отчаянием произнёс:
– Ну и что нам теперь с тобой делать, засранец?
А делать надо быстро – призыв кончался.
Военком брезгливо воззрился на Игорька, и задумчиво начал:
– Значит так, студент, ты, конечно, можешь и сейчас откосить, но мы тебя всё равно поймаем. И в следующий призыв я тебя вообще за Можай зашлю! На Камчатку! В морфлот! Желаешь на корабле гальюны драить!
Игорёк не хотел ни кораблей, ни гальюнов. Морская болезнь накатывала на него от одного слова «морфлот».
– Тогда так, только чтобы от тебя отделаться, сейчас формируется экспериментальная часть для Москвы из москвичей. Хочешь в Москве служить – решай сейчас! Ты водитель. Сгодишься!
Игорь хотел. И оказался в части, да к тому же в его районе! Повезло. Но часть эта оказалась строительной. Строили новое здание Министерства Обороны, и на грузовиках туда возили разный материал.
Когда Игорь увидел автопарк, состоящий из совершенно убитых развалин, и услышал, как матерят солдатиков-водителей, за то, что не могут завести эту рухлядь и из-за этого не выполняют план, сразу сообразил, что надо потерять водительское удостоверение, о чём он тут же сообщил.
– Что теперь с тобой делать? – раздражённо сказал майор. – На хрена ты тогда нужен? Что ты вообще умеешь?
– На флейте играть! – заявил уверенно Игорь.
Тут брови майора полезли вверх.
– На какой на х… флейте? Это тебе что? Театр? Ты где учился?
– В консерватории!
– Консерватории? – майор потянулся рукой к поясу и поправил кобуру. – Это как, мать её, зачем мне эта консерватория тут… Хотя…, – он остановился. – Меня тут замполит задрючил за то, что стенгазеты нет. Ты стенгазету можешь?
– Я же журналист! – мгновенно нашёлся Игорёк, хотя никогда ничего не писал.
– А на печатной машинке?
– Могу!
– Годится! – сразу отошёл майор. – Будешь при штабе.
Игоря это вполне уже устроило. Нет лучшей службы в армии, чем быть штабным писарем. Сам себе хозяин. Всегда можно сказать, что срочное задание в штабе или в город увольнительную себе накатать. Тем более, что и печатная машинка и печати штабные у Игоря в столе.
Однако тяга к культуре – сила, с которой бороться невозможно. Когда Игорь узнал, что в часть прибыла группа студентов из театрального училища, он понял, это – судьба! Артисты каждый вечер выезжали на гастроли. Показывали в воинских частях модный патриотический спектакль «Вечно живые». Возможность вернуться к творческой яркой жизни, вырваться из казармы – это мечта!
Как затесаться в этот коллектив? Артистом Игорь не был, а флейтист в труппе нужен, как собаке пятая нога. Но он не переставал приставать к солдатам-актёрам, и предлагал им все свои возможности. Хоть реквизит таскать, хоть самих актёров на руках. Наконец, договорился, пообещав отплатить увольнительными и проставиться коньяком.
– Ладно, – сказал старший группы. – Будешь таскать шмотки и будешь осветителем!
– Это как? Я не умею! – замялся Игорь.
– А что там уметь? Свет включать-выключать можешь?
– Могу! Да, я справлюсь!
– Любой мудак справится! Мы свет поставим, а дальше – там всё написано – под какую реплику что включать. Не ссы! Не в Большом! – и Игорька включили в труппу.
Спектакль в Красноармейске. Название подходящее, дорога жуткая. Кое-как доехали до большой бетонной коробки клуба. Затащили тяжеленные чёрные ящики с реквизитом и светом. Актёры-солдатики от работы не отлынивали. Игорь стал собирать осветительные приборы, актёры помогали, установили их на стойках по сторонам сцены, опутали всё проводами и вывели на пульт, возле которого поставили стул для Игорька.
– А что тут нажимать? – стал приставать к старшему, которого в группе называли бригадир или реж, Игорь.
– А, тут просто, не заморачивайся – всё равно не разберёшься – просто смотрит в текст – и тут по полю значки – когда включать – двигаешь эту фигню, когда выключать – обратно. только слушай внимательно, не спи!
Полный зал. Тут и срочная служба, и офицеры с жёнами – для городка большое культурное событие. Игорь не спал, внимательно в текст смотрел – было интересно, и играли ребята хорошо, старательно.
Спектакль прекрасно прошёл, и закончился бы громкими продолжительными аплодисментами, переходящими в овацию, если бы Игорьку разъяснили, что в самой последней сцене, когда все герои погибают геройски и лежат картинно мёртвыми на сцене, надо сделать паузу – погасить свет, подержать темноту полминуты, чтобы актёры успели незаметно сцену покинуть, а затем включить, чтобы актёры вышли на аплодисменты.
Но в тексте просто указано – выключить свет – включить свет, что Игорёк в точности и исполнил – двинул рычажок назад, и через пару секунд вперёд. Он смотрел на пульт и не видел сцены, на которой вспыхнул яркий свет. И в зале раздались смешки, а затем хохот, от которого затряслись стены.
Игорь взглянул на сцену. На ней павшие бойцы, только что лежавшие в таких красивых позах, ползли на четвереньках, чтобы успеть скрыться за кулисами. Не успели. Они замерли, ошарашенно глядя в зал. Провожали актёров громким радостным смехом. Из театра Игорька выгнали. Пришлось возвращаться в стенгазету.