Пёс по имени Лаки

Окно нашей кухни выходило в заваленный осенними листьями двор. Но это был не наш двор, а соседний, отгороженный гнилым забором. Я был один дома, делал уроки за столом, когда услышал первый звук – не лай, а скорее сдавленный визг. Я подошел к окну.

На сером асфальте чужого двора стоял мужчина в растянутой футболке. Он дергал за поводок рыжего пса средних размеров, который упирался всеми лапами. Пес не рычал, он жалобно скулил, прижимая уши.

«Ну, я тебя научу!» – донеслось сквозь стекло. Мужчина резко дернул поводок, и собака ударилась грудью о землю. Потом он поднял ногу и пнул ее в бок. Звук тупого удара я почти физически почувствовал в собственном солнечном сплетении.

Сердце заколотилось где-то в горле. Нужно было что-то крикнуть, стукнуть в стекло, позвонить кому-то. Но ноги стали ватными, а голос пропал. Я замер, прижав ладони к холодному подоконнику. «Сейчас он остановится, – думал я, – просто накажет, и они уйдут». Мне было двенадцать, и я боялся всего: темноты, хулиганов из старших классов, гнева отца. Страх переполнял меня и сейчас.

Но мужчина не уходил. Он бил собаку снова и снова – ногой, кулаком, поводком со стальной пряжкой. Рыжий комочек уже не пытался встать, он только вздрагивал при каждом ударе и тихо поскуливал. А потом мужчина выпрямился, отошел на шаг и что-то достал из кармана. Это был складной нож. Лезвие выпрыгнуло с неслышным щелчком, поймав тусклый свет осеннего дня.

Время остановилось. Потом сжалось в тугую пружину и выстрелило.

Я не помнил, как выбежал из кухни, как пересек коридор и ворвался в запретную комнату отца. Охотничья двустволка висела над кроватью. Я никогда не держал ее в руках – только с благоговением смотрел, когда отец чистил стволы. Я схватил ружье. Оно оказалось неподъемно тяжелым. Я побежал обратно, спотыкаясь о приклад, волоча его по полу.

В кухне я распахнул окно и поставил приклад на подоконник, как видел у отца на стрельбище. Мужчина уже присел рядом с собакой, лезвие в его руке казалось огромным.

Я не целился. Просто вдохнул полной грудью и крикнул в распахнутую форточку, и мой голос, сорванный, чужой, прозвучал на весь двор:

– ХВАТИТ!

Мужчина резко обернулся. Его глаза, широко раскрытые, встретились с моими. В них было не столько злость, сколько ошеломление – от вида мальчишки с ружьем в окне второго этажа.

Я нажал на курок. Выстрел оглушил меня, наполнив кухню едким белым дымом. Но сквозь дым я видел, как мужчина вскочил, оглянулся на собаку, потом еще раз на меня – и побежал к калитке, спотыкаясь и хватаясь за забор. Ножа в его руке не было – видимо, потерял от испуга.

На асфальте осталась лежать рыжая собака. Она поднялась на дрожащие лапы, посмотрела в мою сторону. Я разглядел на ее груди большое белое пятно в форме ладони. Казалось, она смотрела прямо мне в глаза. Потом она повернулась и быстро убежала в другую сторону, за угол сарая, и скрылась из виду.

Ружье выскользнуло из моих рук и грохнулось на пол. Я сел на стул, и меня затрясло мелкой дрожью. Потом пришел отец. Были крики, суровое наказание, долгие объяснения и страх, что придется объясняться с полицией. Но всё обошлось, однако собаку я больше не видел. Отец сказал, что, наверное, она убежала и выжила. Я хотел верить.

***

Прошло двадцать лет. Жизнь разметала нас: родители переехали в другой город, я остался здесь, в старом районе, который теперь назывался «спальным», но для меня оставался единственным настоящим местом на земле. Я работал инженером, жил один в той же квартире, в которой когда-то жил с родителями.

Однажды субботним утром я шел из магазина и увидел у подъезда объявление: «В добрые руки. Пес, 2 года, здоров, привит. Не прижился в семье». На фотографии был рыжий метис, очень похожий на того, из детства. Такая же грубая шерсть, такие же умные, немного грустные глаза и белое пятно на груди.

Я позвонил, договорился о встрече. Хозяйка, пожилая женщина, рассказала, что взяла щенка из питомника, но не справляется – слишком энергичный. Пес сидел в прихожей и смотрел на меня. Не вилял хвостом, не ласкался. Просто смотрел. И в его взгляде было что-то неуловимо знакомое.

– Его зовут Арчи, – сказала женщина.

– Нет, – ответил я, сам не зная почему. – Его зовут Лаки (в пер. с английского - счастливчик).

Пес насторожил уши, услышав новое имя. Так он стал моим.

Первые дни были идиллическими. Дома Лаки был тихим, умным, послушным. Он спал у моих ног, когда я работал за компьютером, терпеливо ждал у двери, когда я собирался на прогулку. Но стоило нам выйти за пределы двора, как он превращался в демона.

Он тянул поводок с такой силой, что у меня немели пальцы. Облаивал каждого встречного пса, бросался на велосипедистов, подбирал с земли всякую гадость. Дрессировка, советы кинологов, строгие ошейники – ничего не помогало. Каждая прогулка превращалась в борьбу, в унижение. Я злился. Злился на него, на себя, на весь мир.

«Я ухаживаю за тобой, кормлю тебя лучше, чем ем сам... – думал я, глядя на его упрямый загривок, когда он в очередной раз рвался за кошкой. – А ты… ты неблагодарная тварь».

Злость копилась, как грязная вода в подвале. От былого умиления не осталось и следа.

***

Тот роковой осенний день выдался особенно тяжелым. На работе сорвали сроки, начальник устроил разнос. Я возвращался домой с тяжелой головой, а мне еще предстояла эта ежевечерняя пытка – прогулка.

Лаки, как будто чувствуя мое состояние, вел себя отвратительно. Сразу натянул поводок, пытаясь бежать к помойке. Я дернул его назад. Он зарычал. Тихий, низкий рык. Этот звук переполнил чашу.

– Ты… ты что, на меня рычишь? – прошипел я.

Мы были в том самом безлюдном дворе, за гнилым забором. Я оглянулся – ни души. И тогда меня накрыло.

Я отшвырнул поводок, схватил его за шкирку и ударил. Не сильно, нет. Просто шлепнул ладонью по морде. Он взвизгнул от неожиданности и попятился. Но в его глазах я увидел не страх, а вызов. И это свело меня с ума.

Я ударил снова. И еще. Уже кулаком. По спине, по бокам. Я кричал что-то бессвязное, захлебываясь собственной яростью. Он не пытался укусить, просто скулил и пытался увернуться, но я ловил его, прижимал к асфальту. И тут мои глаза увидели на земле, среди листьев, что-то блестящее. Я машинально схватил это и понял, что держу в руках складной нож. Я не думал его использовать, нет. Я хотел просто испугать его, показать, кто здесь хозяин. Показать, что боль может быть гораздо, гораздо сильнее.

Я раскрыл нож, и его лезвие поймало последний луч заходящего солнца.

И в этот момент я услышал крик. Сорванный, детский, до боли знакомый.

– ХВАТИТ!

Я замер. Ледяная волна прокатилась от темени до пяток. Я медленно, очень медленно повернул голову.

На втором этаже нашего старого дома, в кухонном окне, стоял мальчик. Тонкий, бледный, с огромными глазами полными ужаса и решимости. Он упирался в подоконник прикладом старого отцовского ружья. И смотрел прямо на меня. На себя. На того, кем я стал.

Время раскололось.

Раздался выстрел. Не громкий, сухой, как треск сломанной ветки. Но для меня он прозвучал как салют из всех орудий мира.

Нож выпал из моей ослабевшей руки. Я отпустил пса. Он тут же отпрыгнул от меня, ошеломленный, дрожащий.

Я снова посмотрел на окно. Оно было пустым. Там никого не было. И быть не могло – ведь это было окно моей же квартиры.

Я опустился на корточки, уткнув лицо в колени. Тело била крупная дрожь, в ушах стоял звон. Прошла минута, другая. Я почувствовал теплое прикосновение. Осторожное, вопрошающее.

Лаки подошел и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Он не лизал меня, не вилял хвостом. Он просто стоял рядом, деля со мной тишину этого темнеющего двора.

Я поднял голову, посмотрел на него. В его глазах не было ни страха, ни упрека. Было лишь понимание. И прощение, которого я не мог просить, но которое уже было мне даровано. Просто так. Ни за что.
– Пошли домой, – прошептал я. – Пошли, Лаки.

И мы пошли. Он шел рядом, не натягивая поводок, его плечо касалось моей ноги. А в спину мне пристально смотрели чьи-то глаза из прошлого, которые теперь всегда будут со мной. Это был самый страшный и самый милосердный приговор из всех возможных.

Дома я насыпал Лаки полную миску его любимого корма. А затем, когда он наелся, я проломил ему череп топором.