Эксперимент в Виллингсхаузене

Эрнст Юнгер записал дату в блокноте: 15 февраля 1951 года. Три часа пополудни. За окном его дома в Виллингсхаузене лежал снег, белый и чистый, как страница, на которой еще ничего не написано.
На столе перед ним стоял стакан с водой и лежала небольшая пилюля. ЛСД-25. Двести микрограммов. Альберт Хофманн прислал ее из Базеля с запиской: "Для капитана Юнгера — с уважением к его опыту исследования границ сознания".
Юнгер взял пилюлю двумя пальцами, поднес к свету. Крошечная вещь. Меньше горчичного зерна. А обещает — целую вселенную.
Он проглотил ее, запил водой. Посмотрел на часы. Теперь оставалось ждать.
Юнгер встал, прошелся по кабинету. Книги на полках. Коллекция жуков в застекленных ящиках. Рукописи. Все на своих местах, упорядоченное, каталогизированное. Плоды жизни, прожитой в дисциплине и наблюдении.
Сорок минут спустя он почувствовал первое изменение.
Не в теле — в качестве света. Солнце, падавшее через окно, вдруг стало не просто ярче, а как будто значительнее. Каждый луч обрел вес, текстуру. Юнгер посмотрел на свою руку, лежащую на столе, и увидел, что кожа покрыта мельчайшим узором, который всегда там был, но который он никогда не замечал — целая география пор и линий, бесконечно сложная.
Он взял карандаш. Нужно записывать. Это важно. Но когда он попытался сформулировать мысль, слова оказались неподходящими, слишком грубыми, как будто он пытался описать симфонию, стуча палкой по железу.
Время начало вести себя странно. Секунды растягивались, становились емкими, вмещали в себя целые эпохи размышлений. Юнгер посмотрел на часы — прошло пять минут. Нет, не может быть. Ему казалось, прошел час. Или день. Или мгновение.
Он встал, подошел к окну. И тогда все изменилось окончательно.
Снег за окном перестал быть просто снегом. Он стал откровением белизны. Каждая снежинка была отдельной вселенной, уникальной, невоспроизводимой. Юнгер видел их структуру — шестиугольные кристаллы, математически точные и в то же время наделенные какой-то странной органической волей к существованию.
Он осознал, всем своим существом — что мир устроен не так, как он думал. Не так, как считает наука. Даже не так, как считает религия.
Мир был живым. Каждый атом дышал. Каждая молекула имела свое сознание. И все они были связаны в единую ткань, в гигантский организм, который размышлял мыслями, для которых у людей не было слов.
Юнгер попытался записать это, но рука не слушалась. Буквы расползались по бумаге, как насекомые. Он посмотрел на свою коллекцию жуков — и жуки посмотрели на него.
Их мертвые глаза вдруг обрели выражение. Они были мертвы, заключены в стекло, но что-то в них смотрело на него.
Ты нас собирал, — говорили жуки беззвучно. — Ты нас классифицировал, давал нам латинские имена, втыкал булавки в наши тела. Ты думал, что познаешь нас так. Но ты ничего не познал.
— Я был энтомологом, — сказал Юнгер вслух, и голос его прозвучал странно, словно доносился издалека. — Я изучал вас.
Ты изучал мертвечину, — ответили жуки. — Формы без содержания. Оболочки. А мы были живыми, когда летали. Мы любили солнце. Мы боялись смерти.
Юнгер отвернулся от коллекции, но было поздно. Что-то изменилось в восприятии мира. Стены кабинета начали дышать. Они пульсировали в такт его сердцебиению. Узор на них — вьющиеся растительные орнаменты — ожил, начал расти, плестись, захватывать все больше пространства.
Юнгер закрыл глаза, но это не помогло. За веками открылась другая реальность — геометрическая, кристаллическая, состоящая из бесконечно повторяющихся узоров. Фракталы. Мандалы. Священная геометрия, о которой говорили алхимики.
Он видел структуру мироздания. Видел, как атомы собираются в молекулы, молекулы в клетки, клетки в ткани, ткани в организмы. Вся лестница бытия развернулась перед ним — от элементарных частиц до галактик. И все это было одним. Одним гигантским существом, которое смотрело само на себя через миллиарды глаз.
Через его глаза тоже.
Я есмь это существо, — понял Юнгер. — Я всегда был им.
Воспоминание пришло: сначала — его личное, потом — более древнее. Он был солдатом в Первую мировую. Стоял в траншее под Верденом. Вокруг рвались снаряды, люди умирали, кричали, кровь текла в грязь. И он тогда думал: это ад. Это конец света. Это доказательство того, что Бога нет, потому что Бог не допустил бы такого ужаса.
Но теперь, сквозь призму вещества, расширившего его сознание, он увидел ту войну по-другому.
Тела, павшие в грязь, становились пищей для червей, черви — пищей для птиц, птицы умирали и удобряли землю, из земли росли растения. Круг. Вечный круг. Ничто не исчезало — все только меняло форму.
И сам он, Эрнст Юнгер, выживший в том аду, был частью этого круга. Его сознание было точкой, в которой вселенная смотрела сама на себя и пыталась понять смысл.
Но есть ли смысл? — спросил он безмолвно.
И получил ответ — не словами, а чувством, настолько всеобъемлющим, что он упал на колени.
Смысла не было. И это было прекрасно.
Вселенная существовала не для чего-то. Она просто существовала. Играла сама с собой. Рождала формы, разрушала их, рождала снова. Бесконечное творчество без цели. Искусство ради искусства. Бытие ради бытия.
И страдание, которое казалось таким невыносимым — война, смерть, боль — было частью этой игры. Не злом. Не ошибкой. Просто одной из форм, которые принимает существование.
Юнгер плакал. Слезы текли по его лицу, и он видел каждую слезу как отдельный мир — соленый океан, в котором отражался свет из окна, преломленный, разложенный на спектр.
Время больше не имело смысла. Он мог стоять здесь, на коленях, секунду или вечность. Часы на стене показывали шесть часов, но это ничего не значило. Время было иллюзией, конструктом сознания, попыткой упорядочить хаос становления.
Постепенно — или внезапно, он не мог сказать — действие вещества начало ослабевать. Мир стал возвращаться к своему обычному виду. Стены перестали дышать. Жуки в коллекции снова стали просто мертвыми насекомыми. Снег за окном — просто снегом.
Юнгер поднялся с пола. Ноги дрожали. Он подошел к столу, взял блокнот. Нужно записать. Обязательно. Иначе забудется, растворится, как сон после пробуждения.
Он писал быстро, не заботясь о стиле. Просто фиксировал факты. Описывал видения. Пытался ухватить ускользающие прозрения.
Но уже через полчаса понял: это невозможно. То, что он пережил, не помещается в слова. Слова — это ярлыки, приклеенные к реальности. А он видел саму реальность, без ярлыков. Чистую, необработанную, невыразимую.
Он мог написать отчет. Мог описать симптомы, стадии опыта, попытаться классифицировать переживания. Ученый в нем требовал этого.
Но поэт — другая часть его натуры — знал, что настоящее содержание опыта останется за пределами текста. Между строк. В том, что невозможно сказать.
Юнгер закрыл блокнот. Посмотрел в окно. Сумерки. Снег посинел. Где-то вдали горели огни деревни.
Обычный вечер в немецкой провинции.
Но теперь он знал: под поверхностью обычного скрывается необычайное. Под видимым — невидимое. Под понятным — тайна, которую никогда не разгадать окончательно.
И это знание было и даром, и проклятием. Потому что вернуться к прежнему восприятию было уже невозможно.
Юнгер зажег лампу. Сел за стол. Открыл чистую страницу.
И написал всего одну строчку: "Граница между сознанием и миром — иллюзия".
Больше он ничего не мог добавить.
Снег падал за окном.