Звукозапись

Звукоизоляционная дверь студии закрылась. Внутри наступила  искусственная тишина.
Андрей поправил наушники, чувствуя, как амбушюры привычно обхватывают уши, создавая его личный, герметичный космос. За толстым, в три слоя, стеклом, в «аквариуме», стояла Лиза.
Она поправляла микрофонную стойку, чуть морщась. Свет в ее отсеке был ярче,  он выхватывал каждую деталь: маленькую царапину на ее скуле (кошка?), нервное движение пальцев, перебирающих листы сценария, и ту самую родинку на шее, которую Андрей хорошо помнил.
— Проверка тракта, — сказал он в микрофон, и его голос, пройдя через цифровую кишку пульта, прозвучал у нее в наушниках. Она вздрогнула, но глаз не подняла. — Раз, два, три. Слышу тебя, — ответила она.
Ее голос, лишенный пространства, сухой, очищенный компрессорами, вошел прямо в центр его черепа. Это было страшнее, чем встреча на улице. В жизни звук рассеивается, теряется в шуме ветра, шагах прохожих. Здесь же, в студии дубляжа, ее вдох, малейшая хрипотца звучали так, будто она направляла это не в мембрану немецкого микрофона, а прямо в его оголенный слуховой нерв.
— Сцена двенадцатая, дубль первый, — произнес сбоку, развалившись в кресле, режиссер озвучивания, молодой парень по кличке Кит. Он жевал жвачку и понятия не имел, что прямо сейчас, между звукорежиссером и актрисой, натягивается невидимая струна, готовая перерезать горло обоим. — Поехали.
На экранах побежал тайм-код. Включилась черновая картинка французской драмы. Герои на экране, размытые силуэты, сидели в кафе и молчали. Лиза должна была озвучивать героиню, которая прощается навсегда.
Андрей смотрел на ее профиль за стеклом. Сейчас она заговорит.
Искусство, будь то музыка или, как сейчас, голос, запертый в цифру, обладает пугающим свойством. Оно не просто воскрешает прошлое. Оно берет скальпель и вскрывает настоящее, показывая, что под тонкой кожей обыденности ничего не зажило. Рана свежая.
— Я больше не могу ждать, — произнесла Лиза в микрофон.
Интонация была безупречной. Профессиональной. Но Андрей услышал второй слой. Он помнил этот тон. Не из кино.
...Это было три года назад, в прихожей их съемной квартиры на Васильевском. Пахло мокрыми зонтами и жареной картошкой, которую они так и не съели. Она стояла у двери, точно так же опустив плечи, и говорила не о сценарии, а о них. «Я больше не могу ждать, пока ты вернешься из своих миров. Ты здесь, но тебя нет». Он тогда промолчал. Он слушал гудение холодильника и думал, что это просто ссора, одна из многих. Он не знал, что это был финал. Ключ повернулся в замке смерти их брака тихо, без скрипа.
— Стоп! — крикнул Кит. — Лиз, отлично по тембру, но давай чуть меньше драмы в начале. Героиня еще надеется. Давай суше.
— Хорошо, — ответила она. В паузе она подняла глаза и посмотрела прямо через стекло.
На секунду их взгляды встретились. Андрей почувствовал, как его пальцы, лежащие на фейдерах микшерного пульта, вспотели. Это стекло было идеальной метафорой их отношений. Прозрачное, но непроницаемое. Они видели друг друга, слышали друг друга с пугающей четкостью, но находились в разных средах. У нее — вакуум творчества, у него — контроль и техника.
Он вспомнил, как они ехали в поезде в Крым, когда все только начиналось. Стук колес тогда казался музыкой, обещанием вечности. Она спала на верхней полке, свесив руку, и он, боясь разбудить, касался ее пальцев своими. Ритм поезда, ритм их дыхания — все совпадало. Сейчас ритм задавал бегущий тайм-код на мониторе. Красные цифры: 00:14:25:12. Неумолимый отсчет времени, которое нельзя отмотать назад, только переозвучить.
— Пишем, — скомандовал Андрей.
— Ты думаешь, это легко — уходить? — спросила Лиза за стеклом. Она попадала в смыкание губ французской актрисы идеально, до миллисекунды.
Андрей закрыл глаза. В темноте наушников ее голос стал объемным. Он выстраивал вокруг него архитектуру прошлого. Вот они сидят на кухне, пьют дешевое вино. Она смеется, запрокинув голову, и на ее шее бьется жилка. Та самая, которую он сейчас видит в пяти метрах от себя. Вот они бегут под дождем к метро, накрывшись его курткой. Запах ее мокрых волос.
Звук — это самый мощный наркотик памяти. Зрительный образ можно оттолкнуть, закрыть веки. Звук же проникает внутрь, он вибрирует в диафрагме, он резонирует с костями. Голос Лизы, усиленный аппаратурой, заполнял комнату, вытесняя Кита, вытесняя стены, превращая студию в тот самый дождливый ноябрьский вечер.
Но было и что-то еще. Что-то, что скрывалось за звуком. Набоков сказал бы, что музыка дает ключ от двери, за которой скрыта изначальная реальность. Андрей чувствовал это сейчас физически. Пока длился дубль, пока горела красная лампочка «RECORD», они с Лизой не были бывшими мужем и женой, не были чужими людьми, делящими имущество и обиды. Они находились в странном, сакральном пространстве, где существует только Истина Чувства.
В этом звуковом коконе боль была не тупой и ноющей, а высокой, чистой, как нота, взятая на скрипке. Это была боль очищающая. Пока она говорила текст чужой женщины, она говорила с ним. И он, подкручивая эквалайзер, добавляя «тепла» в ее низкие частоты, гладил ее голосом, как когда-то гладил по волосам.
Это был их тайный разговор, зашифрованный в работе.
— Я оставлю ключи на столе, — произнесла она финальную фразу сцены. Голос дрогнул. Не по-актерски.
В воздухе студии повисла тишина. Кит перестал жевать. Даже он, толстокожий циник, почувствовал, что произошло нечто, выходящее за рамки ремесла. Это не было «озвучкой». Это была исповедь, перелитая в форму дубляжа.
— Снято, — тихо сказал Кит. — Это было... мощно.
Лампочка «RECORD» погасла. Магия рухнула.
Стекло снова стало просто стеклом. Звук в наушниках исчез, сменившись фоновым шумом усилителей. Лиза в «аквариуме» сняла наушники и потерла виски, словно просыпаясь от тяжелого сна. Она снова стала маленькой, уставшей женщиной в черном свитере, которая спешит домой, к кому-то другому, или в пустую квартиру — Андрей не знал.
Он нажал кнопку обратной связи. Ему нужно было что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что объяснило бы ей, что он всё понял, что он простил, что он все еще любит ту реальность, в которую они только что заглянули через замочную скважину звука.
— Был небольшой брак по слюне в конце, — сказал Андрей ровным голосом. — Но мы оставим. Это добавляет жизни.
Лиза кивнула. Она не смотрела на него. Она собирала листы сценария в сумку.
— Спасибо, всем спасибо, — пробормотала она, толкнула тяжелую дверь и вышла.
Дверь тихо закрылась. Андрей остался один в аппаратной. Он смотрел на звуковую волну на мониторе — зеленый, зубчатый график ее голоса. Пики и спады. Кардиограмма их призрачной близости.
Он мог бы нажать «Play» и услышать ее снова. Он мог бы зациклить этот фрагмент и жить в нем вечно, в эти тридцать секунд, где она говорит, что не может ждать, но все еще стоит рядом. Техника позволяла это. Техника давала власть над временем, которой нет у Бога.
Но он знал, что это будет ложь. Живое ушло вместе с ней. Остался только цифровой слепок, эхо, фантомная боль ампутированного прошлого.
Кит потянулся, хрустнув суставами: — Ну что, Андрюха, пойдем покурим? Актриса-то классная, с надрывом. Ты ее знаешь?
Андрей медленно снял наушники. Тишина студии навалилась на него, тяжелая, как земля.
— Нет, — ответил он, сохраняя файл и закрывая проект. — Просто голос знакомый. Показалось.
Он встал, накинул куртку. Ему вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу, в обычный, грязный, шумный город, где звуки не значат ничего, кроме самих себя. Где гудок машины — это просто гудок, а не симфония утрат.
Но перед тем как уйти, он бросил последний взгляд на пустой «аквариум» за стеклом. Там, на пюпитре, она забыла карандаш. Обычный, обгрызенный с тупого конца карандаш.
Андрей знал: он никогда не зайдет туда, чтобы забрать его. Пусть лежит.
Он погасил свет. В темноте мигал только красный диод на стойке приборов, похожий на недремлющий, равнодушный глаз вечности.