Свет над Дели

  СВЕТ НАД ДЕЛИ

*Роман*

---

  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  ХАРБИН

---

  1

Я видел с самого начала.

Не помню, когда это началось — потому что не помню времени, когда этого не было. Как не помнишь, когда научился дышать.

Первое воспоминание: мне три года, зима, Харбин. Мать несёт меня на руках по Китайской улице, снег падает крупными хлопьями, и я вижу — у каждого прохожего вокруг головы свечение. У кого-то тусклое, серое, как грязный туман. У кого-то — чистое, золотистое. У торговца пельменями — мутно-красное, с чёрными прожилками. У старой китаянки с корзиной — мягкое, зеленоватое, как молодая трава.

— Мама, — сказал я, — почему у людей разные огоньки?

Она остановилась. Посмотрела на меня — её глаза были испуганные.

— Какие огоньки, Андрюша?

Я показал рукой на торговца:

— Вот у него — красный. А вон у той бабушки — зелёный. А у тебя — белый, с золотом. Красивый.

Мать быстро перекрестила меня, прижала к груди и пошла быстрее, почти бегом.

В тот вечер я слышал, как она шептала отцу:

— Володя, он видит что-то. Говорит — огоньки вокруг людей. Это... это нормально?

Отец долго молчал. Потом сказал:

— В нашем роду такое было. Бабка моя, царствие небесное, тоже видела. Говорили — блаженная. Может, и Андрюшка...

— Не говори так! Он нормальный мальчик. Просто... фантазирует.

— Может, и фантазирует, — сказал отец. — Дай Бог, чтобы фантазировал.

Он не фантазировал.

---

  2

Меня зовут Андрей Владимирович Белозёров. Я родился в феврале 1935 года в Харбине, в семье русских эмигрантов.

Отец — из офицеров, воевал у Колчака, после поражения ушёл с армией в Китай. Мать — из семьи инженера КВЖД, Китайско-Восточной железной дороги. Они встретились в Харбине в 1928-м, поженились в 1933-м. Я родился через два года.

Харбин был русским городом на китайской земле. Собор Святой Софии, извозчики, меховые шапки, самовары, пирожки с капустой — и всё это под вывесками с иероглифами, среди китайцев в ватных халатах, под чужим небом.

Мы жили в районе Пристань, в деревянном двухэтажном доме с резными наличниками — совсем как где-нибудь в Иркутске или Томске, только тополя во дворе были маньчжурские, и за забором говорили по-китайски.

Я был единственным ребёнком. Мать больше не могла — что-то случилось при родах. Меня любили истово, отчаянно, как любят последнюю надежду.

И я их пугал.

---

  3

В пять лет я сказал матери, что бабушка скоро уйдёт.

Бабушка Евдокия, мать отца, жила с нами. Крепкая старуха, из казачек, пережила две революции, гражданскую войну, бегство через Байкал по льду. Казалось, она будет жить вечно.

— Бабушка светится по-другому, — сказал я. — Раньше у неё внутри было плотно, а сейчас — как будто уходит. Туда. — Я показал вверх.

Мать схватила меня за плечи:

— Не говори так! Никогда так не говори! Бабушка здорова, слышишь?

Через две недели бабушка умерла во сне. Тихо, мирно, с улыбкой на лице.

На похоронах я видел, как что-то светлое поднимается от её тела — медленно, как дым, но не дым, светящееся, живое. Оно поднялось к потолку церкви, задержалось там — и исчезло.

Я дёрнул отца за рукав:

— Папа, видишь? Бабушка улетела.

Отец посмотрел вверх. Потом — на меня. В его глазах был страх.

— Молчи, — сказал он тихо. — Ради Бога, молчи.

Я замолчал. На много лет.

---

  4

Я научился скрывать.

Это было не трудно — просто не говорить о том, что вижу. Люди не спрашивают, если ты не даёшь им повода.

Но видеть я не переставал.

К семи годам я понял, что свечение вокруг людей как-то связано с тем, что у них внутри. Злые, жадные, испуганные — их свечение мутное, тёмное, с грязными пятнами. Добрые, спокойные — светлее, чище. Очень редко я видел людей, вокруг которых сияло что-то особенное — золотое, почти ослепительное.

Один раз такого человека я увидел в церкви. Старик в простой одежде, стоял у иконы и молился. Вокруг его головы — сияние, как на иконах святых. Я смотрел на него, не мог оторваться.

Он почувствовал мой взгляд. Обернулся. Посмотрел на меня — долго, внимательно.

И улыбнулся.

— Ты видишь, — сказал он тихо. Не вопрос — утверждение.

Я кивнул, не в силах говорить.

— Хорошо, — сказал он. — Это дар. Не бойся. Но молчи, пока не придёт время.

— Какое время?

Он не ответил. Перекрестил меня и ушёл.

Я так никогда и не узнал, кто он был.

---

  5

В 1941 году мне исполнилось шесть. Война — далёкая, непонятная — гремела где-то в России, о которой я знал только по рассказам родителей. Харбин жил своей жизнью, под японцами.

Отец работал бухгалтером в торговой фирме. Мать давала уроки музыки — фортепиано. Мы были не богаты, но и не бедны. Как все.

Япония была союзником Германии, и русские эмигранты — белые, антисоветские — формально были на «правильной» стороне. Но японцы нам не доверяли. Никому не доверяли.

В 1943-м арестовали соседа, Петра Ильича, инженера. Увели ночью, и больше его никто не видел. Говорили — обвинили в шпионаже.

Мать не спала неделю. Отец начал пить — немного, по вечерам, но я видел, как темнеет его свечение.

А я — я видел всё больше.

К восьми годам я начал видеть не только свечение, но и что-то другое. Тени. Фигуры, которые стояли за спинами некоторых людей. Не у всех — у редких. У пьяницы Степана с нашей улицы за спиной стояло что-то тёмное, скрюченное, как паук. У доктора Ли, китайца, лечившего всю округу, — что-то светлое, почти человеческое, с добрым лицом.

Я не понимал, что это. Духи? Ангелы? Демоны?

Я ни с кем не мог поговорить.

---

  6

В августе 1945-го пришли советские.

Мне было десять с половиной. Танки на улицах, красные звёзды, солдаты в незнакомой форме. Русская речь — но другая, не такая, как у нас.

Отец был белый. Это знали все. Он воевал против большевиков двадцать пять лет назад — и теперь они пришли сюда.

Две недели мы жили в страхе. Отец не выходил из дома. Мать плакала по ночам.

Потом начались аресты.

Отца взяли в сентябре. Пришли ночью, трое в форме. Я стоял в дверях своей комнаты и смотрел, как его уводят. Вокруг солдат было — чёрное. Не свечение — тьма. Я впервые видел такое.

— Папа!

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Андрей, — сказал он. — Береги мать. Ты — мужчина теперь.

Его увели.

Больше я его не видел.

---

  7

Мы узнали через год. Лагерь под Хабаровском. Умер зимой сорок шестого. «Сердечная недостаточность» — было написано в бумаге.

Мать сломалась.

Нет, она не умерла, не сошла с ума — просто погасла. Как свеча, которую накрыли колпаком. Её свечение, раньше тёплое и золотистое, стало серым, почти невидимым.

Она ещё давала уроки, ещё готовила еду, ещё говорила со мной. Но это была уже не она. Оболочка.

Мне было одиннадцать. Я готовил, стирал, ходил на рынок. Учился — не в русской гимназии, её закрыли, а в советской школе, куда теперь ходили все.

Нас заставляли учить, что белые были предатели, враги народа. Что мой отец — враг. Я молчал, стиснув зубы.

И видел — видел, как врут учителя. Их свечение покрывалось грязью, когда они произносили лозунги. Они сами не верили в то, что говорили.

---

  8

В 1949-м победили коммунисты в Китае. Мао Цзэдун, красные флаги, новая власть.

Русским — и белым, и красным — в новом Китае места не было.

Начался исход.

Одни уехали в СССР — и исчезли там. Других репатриировали насильно — с тем же результатом. Третьи бежали в Шанхай, в Гонконг, дальше — в Австралию, Америку, Бразилию.

Мы уехали в 1952-м. Мне было семнадцать.

Мать к тому времени слегла. Не вставала уже два месяца. Врачи не находили ничего конкретного — просто организм отказывал.

Я видел: её свечение таяло, день за днём. Нить, которая держала её здесь, становилась всё тоньше.

— Мама, — сказал я однажды ночью, сидя у её кровати. — Куда мы поедем?

Она посмотрела на меня. Впервые за месяцы — ясно, осмысленно.

— Андрюша, — сказала она. — Ты же знаешь. Ты всегда знал.

— Что знаю?

— Что я скоро уйду. Ты видишь. Как видел с бабушкой.

Я не мог говорить. Слёзы текли по лицу.

— Не плачь, — сказала она мягко. — Это не страшно. Я знаю теперь. Там — свет. Я его вижу иногда, краем глаза.

— Мама...

— Послушай меня. — Её рука, слабая, холодная, сжала мою. — Ты — особенный. Ты видишь то, что другие не видят. Это не болезнь, не безумие. Это — дар. Найди того, кто объяснит. Найди учителя.

— Где? Как?

Она закрыла глаза.

— Не знаю. Но ты найдёшь. Я верю.

Через три дня она умерла.

Я видел, как она уходила — светлым столбом вверх, к чему-то, что ждало её там. Не одна — с ней был кто-то. Отец? Я не уверен. Но она улыбалась.

---

  9

Я похоронил её на русском кладбище Харбина. Рядом с бабушкой и пустой могилой отца — символической, без тела.

Мне было семнадцать, я был один в мире.

Документы на выезд — в Гонконг, потом дальше — уже были готовы. Мать оформила их ещё живой, зная, что не поедет.

Я собрал немногое, что у нас было. Фотографии. Иконку Николая Чудотворца, бабушкину. Отцовские часы — единственное, что осталось после ареста. Мамины ноты — Шопен, Чайковский, с её пометками карандашом.

В последний вечер я пошёл на Китайскую улицу. Прошёл весь её длинный путь — от площади до самого конца. Смотрел на витрины, на людей, на дома.

Здесь я родился. Здесь научился видеть. Здесь потерял всех, кого любил.

Харбин был мёртв для меня. Русский Харбин умирал для всех. Церкви закрывали. Кладбища скоро сровняют с землёй. Ничего не останется.

Только память.

---

  10

Гонконг.

Два года, которые я хотел бы забыть — но не могу.

Лагерь для беженцев в Коулуне. Бараки, нары в три яруса, очереди за едой. Сотни людей — русские, китайцы, европейцы — все ждали. Визу, разрешение, хоть что-нибудь.

Я подал документы на Австралию. Отказ. На Америку. Ожидание, месяцы, потом — отказ. На Бразилию — ожидание.

Работал — грузчиком в порту, потом — на кухне в ресторане, потом — переводчиком, когда повезло. Русский, английский, немного китайский. Это было больше, чем у многих.

В лагере я встретил Семёна Аркадьевича — старого инженера из Шанхая. Ему было за шестьдесят, он был болен, и шансов уехать у него не было. Мы разговаривали по вечерам, сидя на ящиках за бараком.

— Ты молодой, — говорил он. — Уедешь. А я — нет. Здесь и помру.

— Не говорите так.

— Почему? Это правда. — Он усмехался. — Я прожил хорошую жизнь. Не жалею. Только одно... — Он замолкал, смотрел на небо.

— Что?

— Не успел понять — зачем. Зачем всё это было. Революция, бегство, Шанхай, теперь это... Должен же быть смысл?

Я молчал. У меня не было ответа.

Семён Аркадьевич умер через полгода. Тихо, ночью. Я видел, как он уходил — его свечение, слабое, серое, вдруг вспыхнуло на мгновение, золотом, и растворилось.

Может, он нашёл ответ. Там.

---

  11

В конце 1954-го мне предложили работу.

Человек по имени Раджив Мехта — индиец, торговец тканями — искал помощника со знанием английского и русского. Он торговал с Советским Союзом, и ему нужен был переводчик.

— Дели, — сказал он. — Поедешь?

Индия. Я ничего о ней не знал. Жара, слоны, йоги — детские картинки.

Но Австралия молчала. Америка отказала. Бразилия — неизвестно когда.

— Поеду, — сказал я.

В декабре 1954 года я сел на пароход в Калькутту.

Мне было девятнадцать лет. Позади — руины. Впереди — неизвестность.

И внутри — дар, который я не понимал, который не давал мне покоя, который требовал ответа.

*«Найди учителя»*, — сказала мать.

Я не знал, что найду его. Но я искал.

---

  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  ДЕЛИ

---

  12

Индия ударила меня в лицо.

Жара — влажная, тяжёлая, как мокрое одеяло. Запахи — специй, дыма, гнили, цветов, всего одновременно. Цвета — яркие, кричащие, невозможные после серого Харбина и серого Гонконга. И люди — миллионы людей, везде, всегда, как муравьи.

Калькутта, порт. Январь 1955-го. Я сошёл с парохода и встал на индийскую землю.

И увидел.

Господи, что я увидел.

В Харбине я думал, что знаю, что такое видеть. Свечение, тени, фигуры — да, странно, да, пугающе, но как-то... управляемо. Здесь — всё было иначе.

Воздух над Калькуттой *пульсировал*. Слои, волны, потоки чего-то невидимого обычному глазу — но видимого мне. Над храмами — столбы света, уходящие в небо. Над трущобами — тяжёлое, багровое марево. Над рекой — что-то древнее, тёмно-зелёное, живое.

И люди. Тысячи людей вокруг — и у каждого своё свечение, своя история, своя тьма и свой свет. Нищие, торговцы, рикши, женщины в сари, дети, старики — поток, водоворот, хаос.

Я стоял на пристани и не мог двинуться. Слишком много. Слишком ярко. Слишком *громко* — хотя то, что я видел, не имело звука.

— Сахиб? Сахиб, вам плохо?

Носильщик, маленький смуглый человек, смотрел на меня с беспокойством.

— Нет, — сказал я. — Всё в порядке.

Я закрыл глаза. Досчитал до десяти. Открыл снова.

Мир по-прежнему пульсировал.

Но я мог идти.

---

  13

Дели был другим.

Не легче — иначе. Калькутта — древний хаос, всё вперемешку. Дели — город, пытающийся быть двумя городами сразу. Старый Дели — лабиринт улочек, мечети, базары, запах мочи и кардамона. Новый Дели — широкие проспекты, британские здания, чиновники в белом.

Раджив Мехта встретил меня на вокзале. Низкий, полный, с быстрыми глазами. Его свечение было — деловым. Не злым, не добрым — практичным. Оранжевое с коричневым.

— Белозёров? — Он произнёс мою фамилию почти правильно. — Хорошо. Пойдём.

Контора была в Чандни-Чоук, в старом городе. Комната на втором этаже, заваленная образцами тканей. Двое индийцев-клерков, телефон, печатная машинка.

— Работа простая, — сказал Мехта. — Переводишь письма. Иногда — встречаешь русских, когда приезжают. Платить буду честно. Жильё — сам.

Жильё я нашёл в Пахаргандже, рядом с вокзалом. Комната — маленькая, грязная, с вентилятором под потолком, который работал через раз. Крысы. Тараканы. Жара.

Но мне было всё равно.

Я был так одинок, что место не имело значения.

---

  14

Первые годы в Дели — туман.

Работа, комната, работа. Письма на русском, письма на английском. «Уважаемые господа, подтверждаем получение вашего заказа...» Сотни писем, тысячи.

Иногда — дешёвый ром в баре для иностранцев. «Голубая луна» — так он назывался. Моряки, торговцы, несколько белых — англичане, оставшиеся после независимости. Пили, молчали, смотрели в стену.

Иногда — письма в никуда, которые я не отправлял. Кому? Все мёртвы.

Я пытался не видеть. Научился — почти — отключать это. Смотреть сквозь людей, не фокусируясь. Не замечать свечения, теней, того, что стояло за спинами. Если не смотреть — почти не видно.

Почти.

Но иногда — прорывалось. Без спроса, без предупреждения.

---

  15

В конторе был ещё один клерк — Ашок. Молодой, моего возраста, с вечной улыбкой. Его свечение было приятным — голубоватое, спокойное.

Мы иногда обедали вместе — дал, рис, чапати в дешёвой забегаловке за углом.

— Белозёров, — говорил он, коверкая мою фамилию, — почему ты всегда такой грустный? Ты молодой, здоровый. Жизнь хорошая.

— Хорошая, — соглашался я.

— Тебе нужна жена. Индийская жена — лучше всех. Готовит, убирает, не спорит.

— Может быть.

— Моя сестра — незамужняя. Красивая. Хочешь, познакомлю?

— Спасибо, Ашок. Не сейчас.

Он качал головой, не понимая.

Как я мог объяснить? Что я вижу людей насквозь. Что близость — невозможна, когда видишь каждую тень, каждый страх, каждую ложь. Что я боюсь — не людей, а того, что увижу в них.

---

  16

Однажды в конторе я увидел, как у нашего управляющего, мистера Чоудхари, свечение вдруг почернело — за секунду, как чернила в воде.

Он сидел за столом, улыбался, говорил что-то по телефону. А вокруг него — тьма. Не грязь, не муть — именно тьма. Провал.

Я знал, что это значит. Видел раньше — у матери, перед концом.

Через неделю он умер. Сердечный приступ, прямо в офисе. Упал лицом на стол, опрокинул чай.

Я стоял и смотрел, как его выносят.

Знал за неделю. И ничего не сказал.

Что бы я сказал? «Простите, сэр, но вы скоро умрёте»? Меня бы приняли за сумасшедшего.

Или — что хуже — поверили бы.

---

  17

В 1958-м я чуть не умер.

Тиф. Подхватил где-то — в Дели это легко. Грязная вода, немытые руки, кто знает.

Неделя в бреду, в своей комнате. Жар, пот, кошмары без начала и конца. Хозяин дома вызвал врача только на пятый день — когда я перестал выходить за водой.

Врач, старый индиец с седой бородой, посмотрел на меня, пощупал пульс, покачал головой.

— Пятьдесят на пятьдесят. Или выживет, или нет.

И ушёл.

Три дня я лежал между жизнью и смертью. Буквально — между.

На второй день — или третий, я не знаю — случилось.

---

  18

Я был *там*. Где-то, где нет тела.

Сначала — темнота. Не страшная — мягкая, как бархат. Потом — свет. Далёкий, как звезда. Потом — ближе. Ближе.

И я понял, что свет — не «что-то». Это — Кто-то.

Присутствие. Огромное, бесконечное, тёплое. Оно смотрело на меня — и я чувствовал... любовь. Другого слова нет. Любовь, которая ничего не требует. Которая просто — есть.

И голоса — не слова, а... понимание. Прямое, без посредников.

*Рано*, — сказал кто-то. Или — я понял это сам. — *Не время. Вернись.*

— Почему? — спросил я. Не словами — мыслью.

*Ты ещё не нашёл то, за чем пришёл.*

— Что я должен найти?

Молчание. Но не пустое — полное. Как будто ответ был рядом, но я не мог его увидеть.

Потом — рывок. Тело. Боль. Жар.

Я открыл глаза.

Потолок, вентилятор, жара. Простыня мокрая от пота. Тело — слабое, пустое, но живое.

Рядом сидел хозяин дома — старый сикх по имени Хар Дайял. В его руках была чашка с водой.

— Ты вернулся, — сказал он. — Хорошо. Я уже думал копать яму.

— Сколько... сколько я был?

— Три дня без сознания. Врач сказал — конец. Но ты вернулся.

Он посмотрел на меня странно. Его свечение — синее, глубокое — мерцало.

— Ты что-то видел там?

Я не ответил.

Но он кивнул, как будто понял.

— Некоторые видят. Это значит — тебя вернули. Зачем-то.

---

  19

После болезни всё изменилось.

Дар не исчез — наоборот, усилился. Теперь я видел яснее, чётче, глубже. Свечения людей — как раскрытые книги. Тени — как фотографии. Потоки над городом — как реки на карте.

Но изменилось другое.

Я перестал прятаться.

Не от людей — от себя. Раньше я пытался забыть, отключить, не замечать. Теперь — принял.

Это — моё. Что бы это ни было. Дар, проклятие, болезнь — моё.

*Ты ещё не нашёл то, за чем пришёл.*

Я начал искать — всерьёз.

---

  20

Индия — страна учителей.

Гуру, свами, махатмы, садху, баба — на каждом углу. Каждый — «просветлённый», «достигший», «знающий истину». Ученики целуют им ноги, несут подношения, слушают с открытыми ртами.

Я ходил. Слушал. Смотрел.

И видел — что большинство из них ничем не отличались от обычных людей. Те же свечения, те же тени. Некоторые — хуже: вокруг них клубилась жадность, похоть, гордыня.

Свами в Ришикеше — старик, почти слепой, живший в пещере над Гангой. Его свечение было чистым, ровным, красивым. Но когда я попытался поговорить с ним о том, что вижу, он не понял.

— Ты видишь астральный план, — сказал он. — Это — препятствие. Отбрось это, медитируй, и достигнешь самадхи.

Но я не хотел «отбросить». Я хотел понять.

Садху в Варанаси курил чиллум и смеялся:

— Брат, это Шива шутит с тобой! Не думай, пей бханг, и всё пройдёт!

Тантрик в Калькутте слушал серьёзно. Потом сказал:

— Ты — избран. Но не мной. Есть кто-то, кого ты должен найти. Не здесь.

— Где?

— Не знаю. Но найдёшь. Когда будешь готов — он найдёт тебя.

---

  21

К 1960-му мне было двадцать пять. Пять лет в Индии.

Я работал теперь в другой фирме — «Синдия Трейдинг». Лучше, чем раньше. Мой хинди был хорош, английский — безупречен. Меня ценили.

Жил я по-прежнему скромно — комната побольше, в Карол-Багхе, но один. Всегда один.

Ром я почти бросил — после болезни не тянуло. Иногда — стакан, другой. Чтобы заснуть.

Были женщины — иногда. Короткие встречи, без продолжения.

Была одна — Мина. Индианка из хорошей семьи, работала секретарём в соседней фирме. Красивая, умная, с чистым свечением — голубым, как утреннее небо.

Мы встречались несколько месяцев. Она приходила ко мне, я — к ней. Смеялись, разговаривали, молчали вместе.

Однажды она сказала:

— Ты смотришь на меня странно. Как будто видишь что-то, чего я не вижу.

Я замолчал. Слишком близко к правде.

— Андрей, — сказала она. — Что с тобой? Что ты скрываешь?

Я не мог сказать. Не мог — и всё.

Она ушла. Не со скандалом — просто ушла. Её свечение, когда она закрывала за собой дверь, было печальным. Серебристым, с тенью боли.

Больше я не пытался.

---

  22

В начале 1963 года я получил письмо из Австралии.

Виза одобрена. После восьми лет ожидания. Сидней. Новая жизнь. Нормальная жизнь.

Я смотрел на письмо и не чувствовал ничего.

Восемь лет назад я хотел этого больше всего. Уехать, начать заново, забыть. Теперь...

Теперь — не знаю.

*Ты ещё не нашёл то, за чем пришёл.*

Я купил билет на пароход. Отплытие — через месяц.

И тогда — за неделю до отъезда — всё изменилось.

---

  23

Его звали Радж Кумар.

Клерк из нашей фирмы. Маленький, незаметный человек, из тех, кого не помнишь через минуту после разговора. Тихий, исполнительный. Работал с бумагами в дальнем углу.

Но я помнил. Потому что его свечение было — чистым. Не ярким, не ослепительным — просто чистым. Как горный ручей. Как первый снег.

Среди сотен людей с мутными, грязными, тревожными свечениями — он был как глоток свежего воздуха.

Мы иногда курили вместе на заднем дворе — он биди, я сигареты. Говорили мало. Но однажды он спросил:

— Белозёров-сахиб, вы верите в Бога?

Странный вопрос. Я задумался.

— Не знаю. Может быть. А вы?

— Я — да. — Он помолчал. — Но не в того Бога, что в храмах. В живого.

Я посмотрел на него. Что-то в его голосе...

— Что значит — живого?

Он затянулся биди. Выдохнул дым.

— Мой отец умирал. Два года назад. Я сидел у его кровати. Он был без сознания, врачи сказали — конец. И тогда... — Он замолчал.

— Что?

— Я увидел свет. Над ним. Золотой, яркий. И кого-то в этом свете. Фигуру. Она наклонилась к отцу — и он улыбнулся. Во сне. Потом — умер. Но я видел, как он уходил. Не вниз — вверх.

Моё сердце забилось быстрее.

— Вы... видите такое?

Он посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— Иногда. Не всегда. Только когда... когда нужно. — Он помолчал. — Вы тоже видите, сахиб. Я знаю.

Я не мог говорить.

— Как... как вы узнали?

— Вы смотрите на людей не так, как другие. Вы смотрите — внутрь.

Молчание.

— Есть один человек, — сказал Радж Кумар. — Мастер. Он говорит — Бог не в книгах и не в статуях. Бог — внутри. И можно увидеть Его. Здесь и сейчас. При жизни.

— Увидеть?

— Да. Свет и Звук. Внутри. Он даёт это — на посвящении. Я получил. Три года назад.

— Как его зовут? Вашего Мастера?

— Сант Кирпал Сингх. Он живёт здесь, в Дели. В Саван Ашраме.

---

  24

Я не пошёл сразу.

Слишком много раз я обжигался. Слишком много «мастеров» оказывались пустышками, шарлатанами, обманщиками.

Но я отложил отъезд. На месяц. Сдал билет, потерял деньги — почти всё, что скопил. Неважно.

*Когда будешь готов — он найдёт тебя.*

Может, это оно.

Я начал читать. Нашёл книги Кирпал Сингха — «Naam or Word», «The Crown of Life», «Spirituality: What It Is». Читал ночами, при свече, когда электричество отключали.

Он писал о Свете и Звуке — внутренних, духовных. О путешествии души через сферы. О том, что смерть — не конец, а дверь. О том, что можно научиться умирать при жизни — и вернуться.

Я читал — и узнавал.

Это было то, что я видел. Не точно, не буквально — но близко. Очень близко.

И он писал о Мастерах — людях, которые прошли путь до конца и могут вести других. Живых Мастерах, не мёртвых.

*«Без Мастера путь невозможен»*, — писал он. — *«Как слепой не может вести слепого, так и душа не может подняться без того, кто знает путь».*

Я читал — и что-то внутри меня дрожало.

---

  25

В марте 1963 года я пошёл на сатсанг.

Саван Ашрам находился в Шакти-Нагаре, на северной окраине Дели. Простое здание, белые стены, двор с деревьями.

Радж Кумар пошёл со мной. Показал дорогу, объяснил, как себя вести.

— Просто сядьте и слушайте, — сказал он. — Ни о чём не просите. Просто — будьте.

Людей было много — сотни. Индийцы, в основном, но и иностранцы — несколько белых лиц, европейцы, американцы. Сидели на земле, на простых ковриках.

Я сел в заднем ряду. Сердце колотилось.

И тогда он вышел.

---

  26

Высокий старик в белом. Белая борода, белый тюрбан. Простая одежда — длинная рубашка, широкие штаны.

Ему было шестьдесят девять лет. Он выглядел — вне возраста. Как гора. Как река. Как что-то, что было всегда.

Он сел на невысокое возвышение. Посмотрел на собравшихся.

И я — увидел.

Вокруг него было — сияние.

Нет, не так. Вокруг других людей — свечение, ауры, тени. Вокруг него — *источник*. Не отражённый свет, а — сам свет. Не вода в сосуде, а — родник.

Я видел много. Видел чистых людей, светлых людей, даже святых — или тех, кого считали святыми.

Этого — я не видел никогда.

От него исходили потоки — золотые, белые, струящиеся во все стороны. Они касались людей в зале — и я видел, как их свечения менялись, светлели, очищались. Просто от присутствия. Просто от того, что он был здесь.

И — над ним. Что-то над ним. Не тень, не фигура — *присутствие*. Огромное, бесконечное, уходящее вверх, в небо, дальше.

Он был — дверью. Окном. Каналом.

Через него — *что-то* смотрело на нас.

То же самое, что я видел *там*, во время болезни. То же присутствие. Та же любовь.

Я не мог дышать.

---

  27

Он говорил — на хинди, потом на английском. Простые слова, простые мысли.

— Бог — не далеко. Бог — здесь, внутри каждого из вас. Но вы забыли. Вы смотрите вовне — а Он внутри. Вы ищете в храмах — а Он в вашем сердце.

Я не слышал слов. Я смотрел.

И в какой-то момент — он посмотрел на меня.

Через сотни голов, через весь зал — прямо на меня.

Его глаза — тёмные, глубокие, *древние* — встретились с моими.

И я понял, что он — видит.

Видит меня. Видит, что я вижу. Видит всё.

Он чуть улыбнулся. Едва заметно, одними уголками глаз.

И отвёл взгляд.

Сатсанг продолжался. Люди слушали, кивали, плакали от счастья.

Я сидел неподвижно.

Я нашёл.

---

  28

После сатсанга я не мог уйти.

Люди расходились, но некоторые оставались — подходили к Мастеру, кланялись, получали благословение. Я стоял в стороне, у стены, и смотрел.

Он разговаривал с каждым. Терпеливо, внимательно. Клал руку на голову, говорил несколько слов. Улыбался.

И каждого — я видел — касался тот свет, что исходил от него.

Наконец люди разошлись. Он встал, собираясь уходить.

И тогда — повернулся ко мне.

— Ты, — сказал он по-английски. — Русский. Подойди.

Я подошёл. Ноги не слушались.

Он смотрел на меня молча. Долго. Я чувствовал его взгляд — не снаружи, изнутри. Как будто он листал страницы книги, которой был я.

— Ты долго шёл, — сказал он наконец.

— Да, — сказал я. Голос хрипел.

— Ты видишь с детства.

Не вопрос.

— Да.

— Это — начало, — сказал он. — Только начало. Ты видишь отражения. Тени на стене пещеры. Но пещера — не весь мир.

Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— Хочешь увидеть — дальше?

— Да, — сказал я. — Больше всего на свете.

Он кивнул.

— Тогда приходи. Когда будешь готов — приходи.

И ушёл.

---

  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  ПОСВЯЩЕНИЕ

---

  29

Я приходил в ашрам каждый день.

Сатсанги были по вечерам — Мастер говорил, люди слушали. Но я приходил утром, днём, в любое время. Сидел во дворе, под деревом. Смотрел.

Ашрам жил своей жизнью. Севадары — добровольцы — убирали, готовили, встречали гостей. Ученики медитировали в маленьких комнатах. Приходили посетители — индийцы, иностранцы. Каждый день — десятки, сотни людей.

И над всем этим — присутствие.

Даже когда Мастера не было в ашраме — он уезжал, много путешествовал — что-то оставалось. Как эхо. Как аромат цветка после того, как цветок унесли.

Я сидел и впитывал.

---

  30

Другие иностранцы приезжали издалека — из Америки, Германии, Англии. Оставались на недели, месяцы. Жили в ашраме, в простых комнатах.

Я познакомился с некоторыми.

Рассел — американец, писатель. Приехал в 1959-м, провёл полгода, написал книгу о Мастере. Теперь вернулся снова.

— Что тебя привело? — спросил он однажды.

— Искал, — сказал я. — Долго искал.

Он кивнул.

— Все мы искали. И нашли.

Ханс — немец, бывший профессор философии.

— Философия — это карта, — сказал он мне. — Но карта — не территория. Мастер — тот, кто ведёт по территории.

Я слушал. Учился. Ждал.

---

  31

Прошёл месяц. Потом — другой.

Я не просил о посвящении. Что-то внутри говорило — не время. Ещё не время.

Я читал. Все книги Мастера, все лекции, которые мог найти. История линии — Баба Джаймал Сингх, Хазур Саван Сингх, теперь — Кирпал Сингх. Преемственность, передача, живая цепь.

Я узнал, что Мастер тоже видел с детства. В четыре года — внутренний Свет. В семь — ясновидение. В 1917 году — семь лет видений светящейся фигуры, которую он принял за Гуру Нанака. Пока не встретил своего Мастера в 1924-м — и узнал в нём ту самую фигуру.

Он тоже был — как я.

Но пошёл дальше. Намного дальше.

---

  32

Однажды — это было в мае — Мастер вызвал меня.

Севадар подошёл ко мне во дворе:

— Мастер зовёт. Идите.

Я поднялся, сердце колотилось. Пошёл за ним — через двор, по лестнице, в небольшую комнату на втором этаже.

Мастер сидел на простой кровати. Один. Комната была почти пустая — кровать, стул, столик с книгами. На стене — фотография пожилого человека в тюрбане. Его Мастер, Саван Сингх.

— Садись, — сказал он, указывая на пол перед собой.

Я сел, скрестив ноги.

Он смотрел на меня молча. Долго. Я чувствовал его взгляд — как будто он листал страницы книги, которой был я.

— Ты всё ещё боишься, — сказал он наконец.

— Чего?

— Того, что видишь. Того, что увидишь.

Я молчал. Он был прав.

— Расскажи мне, — сказал он. — Всё. Что ты видишь вокруг людей.

Я рассказал. Впервые в жизни — всё. Свечения, цвета, тени. Фигуры за спинами. Смерть, которую вижу до того, как она приходит. Потоки над городами, над храмами. То, что видел вокруг него.

Он слушал, не перебивая. Его лицо было спокойным.

Когда я закончил, он кивнул.

— Хорошо. Ты видишь астральный план. Частично — каузальный. Это дано тебе от рождения. Большинство людей слепы к этому. Ты — нет.

— Что это значит?

— Это значит, что твой третий глаз приоткрыт. Не полностью — частично. Ты видишь отражения внутренних миров во внешнем. Тени — да, как я сказал — тени на стене.

Он помолчал.

— Но пещера — не весь мир. За тенями — огонь. За огнём — солнце. За солнцем — Источник всего света.

— Как... как увидеть дальше?

Он улыбнулся.

— Через посвящение. Через практику. Через Милость.

— Я готов, — сказал я.

Он покачал головой.

— Нет. Ещё нет. Но скоро.

---

  33

Ещё месяц я ждал.

Теперь — иначе. Не в неведении, а в подготовке. Мастер дал мне указания: медитировать каждый день, хотя бы час. Вести дневник — записывать всё, что вижу внутри и снаружи. Не есть мяса — я и так не ел много лет. Не пить алкоголя.

Алкоголь. Это было труднее.

Годы одиночества приучили к рому как к другу. Теперь друг ушёл. Остались бессонные ночи, дрожащие руки, злость на себя и на весь мир.

Но — прошло.

И в медитации я начал видеть — другое.

Раньше я видел снаружи — свечения людей, потоки в пространстве. Теперь, закрывая глаза, я видел внутри. Цвета, вспышки, иногда — лица. Звуки — далёкие, как колокольчики, как шум воды.

Это было — начало.

---

  34

Посвящение было в июне 1963-го.

Нас было одиннадцать человек — девять индийцев, я и англичанин по имени Джеймс. Молодой, серьёзный, бывший офицер.

Комната на втором этаже. Простая, белая. Окна закрыты, полумрак.

Мастер сидел перед нами. Его лицо было спокойным, глаза — добрыми.

Он говорил — о Наам, о Слове, о Свете и Звуке. О том, что душа заперта в теле, как птица в клетке. О том, что есть дверь — здесь, между глазами. О том, что Мастер даёт ключ.

Потом — практика.

— Закройте глаза, — сказал он. — Сядьте удобно, но прямо. Смотрите в центр, между бровями. Не напрягайтесь. Просто смотрите.

Я закрыл глаза. Ноги, скрещённые под собой, уже начинали неметь.

Темнота. Привычная темнота, которую я видел всю жизнь, когда закрывал глаза.

Потом — голос Мастера, повторяющий пять слов. Священные слова, имена — он объяснил их значение. Я повторял мысленно, снова и снова.

Минуты шли. Или часы. Я не знал.

Ноги болели. Спина ныла. Мысли — о еде, о работе, о прошлом — лезли без спроса.

Я отгонял их. Возвращался к словам. Смотрел в центр.

И тогда — случилось.

---

  35

Темнота отступила.

Сначала — как рассвет. Серое стало светлее, потом — золотым. Потом — вспышка.

Свет.

Не такой, как снаружи. Не солнце, не лампа, не отражение. Свет — изнутри. Свет, который был — живым.

Я смотрел в него — и он смотрел в меня.

И я понял: это не «что-то». Это — Кто-то.

То же самое, что я видел *там*, во время болезни. Но теперь — яснее. Ближе. Внутри.

Присутствие. Огромное, бесконечное, любящее.

Потом — звук.

Сначала тихий, как далёкий колокол. Потом — громче. Не один звук — много. Переливы, гармонии, музыка, которой нет названия. Как будто вся вселенная пела — и я слышал.

Слёзы текли по моим щекам. Горячие, солёные. Я чувствовал их — и одновременно был не здесь. Был — там, в свете, в звуке.

Не от горя — от... я не знаю слова. От того, что это было. От того, что это было всегда — а я не знал.

Сколько это длилось? Минуты? Часы?

Потом — голос Мастера, далёкий, но ясный:

— Возвращайтесь. Медленно. Откройте глаза.

Возвращение было — болезненным. Как будто меня вытащили из тёплой воды на холод.

Тело. Онемевшие ноги. Мокрое от слёз лицо. Сердце, которое колотилось.

Я открыл глаза.

Комната. Люди вокруг. Некоторые плакали, как я. Некоторые улыбались. У Джеймса-англичанина было лицо человека, который увидел что-то невозможное.

Мастер смотрел на нас.

— Это — начало, — сказал он. — То, что вы видели и слышали — реально. Это не воображение, не галлюцинация. Это — Бог внутри вас. Но это — только первая ступень. Впереди — бесконечность.

Он посмотрел на меня.

— Ты видел больше, чем другие. Потому что был готов. Но не гордись. Гордость — препятствие. Иди дальше.

Я кивнул. Говорить не мог.

---

  36

После посвящения мир изменился.

Нет — мир остался тем же. Изменился я.

То, что я видел снаружи — свечения, тени — теперь было частью большего. Я видел не только отражения — я видел источник отражений. Не только тени на стене — но и огонь, который их отбрасывает.

И — Мастера.

Теперь я видел его иначе. Не только снаружи — внутри. Когда я закрывал глаза и медитировал — его форма появлялась там, в свете. Живая, яркая, реальнее реального. Говорила со мной. Вела.

Это было — невозможно. И это было — реально.

---

  37

Я остался в Дели.

Нашёл работу — переводчиком в небольшом издательстве, которое печатало книги на английском. Платили мало, но мне много не нужно было.

Жил рядом с ашрамом, в комнате у старой сикхской семьи. Приходил в ашрам каждый день. Медитировал утром и вечером — минимум два часа, часто больше.

Мастер уезжал — в Пенджаб, в Ришикеш, за границу. Но даже когда его не было физически — он был. Внутри. Всегда.

Я писал ему письма — о том, что видел в медитации. Он отвечал — коротко, точно. Иногда — одной строкой: *«Продолжай. Не останавливайся»*. Иногда — подробнее, объясняя, что я видел.

Однажды он написал: *«Ты продвигаешься хорошо. Но не привязывайся к видениям. Они — не цель. Цель — Источник. Иди дальше»*.

---

  38

Была одна встреча — личная, — которую я не забуду.

Осень 1965-го. Мастер вернулся из поездки по Пенджабу. Усталый — я видел, как истощено его тело, хотя свечение было по-прежнему ослепительным.

Я сидел во дворе, когда он проходил мимо.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Русский, — сказал он. — Пойдём.

Мы пошли в сад за ашрамом. Маленький сад — несколько деревьев, скамейка. Он сел. Указал мне место рядом.

— Ты — один из немногих, — сказал он, — кто пришёл сюда, уже видя. Большинство приходят слепыми. Ты — нет.

Я молчал.

— Это — и благословение, и испытание. — Он смотрел на деревья, на небо. — Ты видел тьму мира. Видел смерть. Видел то, что пугает людей. Это закалило тебя — но и ранило.

— Да, — сказал я тихо.

— Теперь ты должен научиться другому. Не только видеть — но и быть. Не только смотреть — но и любить. Видение без любви — пусто. Знание без сострадания — мертво.

Он повернулся ко мне.

— Ты — не тело. Ты — не мысли. Ты — не даже твоё видение. Ты — душа. Искра Бога. Помни это.

— Я постараюсь.

— Не старайся. — Он улыбнулся. — Будь.

---

  39

Годы шли.

1966, 1967, 1968... Я жил в Дели, работал, медитировал. Внешняя жизнь была простой — комната, еда, книги. Внутренняя — бесконечной.

Каждая медитация — путешествие. Иногда — ничего, темнота, борьба с мыслями. Иногда — свет, звук, присутствие. Иногда — что-то большее.

Я не могу описать это словами. Язык создан для внешнего мира. Для того, что внутри — слов нет.

Но попробую.

Представь, что всю жизнь ты жил в комнате. Думал, что комната — весь мир. Потом открылась дверь — и ты увидел дом. Потом — сад. Потом — город. Потом — страну. Потом — планету. Потом — звёзды.

Каждая медитация — ещё одна дверь. Ещё один горизонт. И за каждым горизонтом — бесконечность.

---

  40

В 1972-м Мастер отправился в третий мировой тур.

Америка, Европа — тысячи людей. Две тысячи новых посвящений.

Я не ездил с ним — не моё место. Но читал письма, слышал рассказы от тех, кто вернулся.

Мастеру было семьдесят восемь лет. Тело — слабело. Но он продолжал. Каждый день — сатсанги, встречи, посвящения. Как будто знал, что времени мало.

Когда он вернулся — я увидел: что-то изменилось. Свечение было по-прежнему ослепительным, но тело... тело было почти прозрачным.

Он знал. Конечно, он знал.

В 1973-м он сказал на сатсанге:

— Тело — одежда. Когда одежда изнашивается — её меняют. Душа — не тело. Мастер — не тело. Тот, кто привязан к телу Мастера — не понял ничего.

Люди слушали. Многие плакали.

Я — не плакал. Я знал: он говорит правду.

---

  41

Февраль 1974-го. Всемирная Конференция Единства Человечества.

Дели. Делегаты со всего мира — две тысячи человек. Религиозные лидеры, политики, учёные. Индира Ганди, премьер-министр. Представители всех конфессий — индуисты, мусульмане, христиане, буддисты, джайны.

Шестого февраля — день рождения Мастера. Ему исполнилось восемьдесят.

Он председательствовал на конференции. Говорил о единстве человечества, о том, что все религии — пути к одной вершине, о том, что пора перестать делиться и начать объединяться.

— Человек — един, — говорил он. — Бог — един. Все разделения — искусственны. Мы — дети одного Отца.

Сто тысяч человек слушали его.

Я стоял в толпе и смотрел — на то, что было над ним, вокруг него, через него.

Свет был ярче, чем когда-либо. Как будто он знал, что это — один из последних раз. И отдавал всё.

---

  42

Август 1974-го.

Мастер слёг. Сердце. Возраст. Тело — сдавалось.

Ашрам был полон людей — сотни учеников, приехавших со всего мира. Все знали. Все ждали — и надеялись, что не случится.

Я был там. Каждый день, с утра до вечера. Сидел во дворе, под деревом, где сидел столько раз. Медитировал. Ждал.

17 августа — он вызвал нескольких учеников. Близких. Говорил с каждым. Давал последние указания.

Меня — не вызвал.

Но я видел — внутри. В медитации — его форма, ясная, сияющая. Он смотрел на меня и улыбался.

*«Не бойся»*, — сказал он без слов. — *«Я никуда не ухожу. Только тело. Тело — не я»*.

---

  43

21 августа 1974 года.

Вечер. Жара спала. Небо — розовое, золотое.

Я сидел во дворе, под деревом. Медитировал — глаза закрыты, дыхание ровное.

И в 18:55 — почувствовал.

Не услышал, не увидел — почувствовал.

Что-то огромное, сияющее — поднялось.

Я открыл внутренние глаза — и увидел.

Столб света — от здания, где лежало его тело, вверх, в бесконечность. Не золотой, не белый — все цвета и никакой. Живой. Пульсирующий.

И — музыка. Та самая, что я слышал на посвящении — но громче, яснее, ближе. Как будто вся вселенная пела.

Он поднимался — нет, он *расширялся* — во все стороны, вверх, вглубь. Становился — всем.

И на мгновение — я был с ним. Там, где нет тела, нет границ, нет «я» и «ты». Только — свет. Только — звук. Только — любовь.

Потом — вернулся.

Открыл глаза. Люди вокруг бежали, кричали. Кто-то плакал. Кто-то бился в истерике.

Я сидел неподвижно.

Слёзы текли по лицу — но это были не слёзы горя. Не знаю, какие. Слёзы — и всё.

Он ушёл — и остался.

Тело умерло — но Мастер был жив. Здесь, внутри, навсегда.

---

  44

Похороны. Тысячи людей. Белые одежды, цветы, мантры.

Тело кремировали — по индийской традиции. На берегу Ямуны.

Я стоял и смотрел, как огонь охватывает оболочку.

И видел — над огнём, в огне, сквозь огонь — свет. Тот же свет, что был всегда. Только теперь — свободный.

*«Смерть — не конец»*, — сказал он однажды. — *«Смерть — дверь»*.

Он прошёл через дверь.

И оставил её открытой — для нас.

---

  45

Что было потом?

Споры о преемнике. Раскол. Разные группы, разные претенденты. Обычные человеческие игры — там, где должен был быть только свет.

Я не участвовал. Это было — неважно.

Мастер жив. Внутри. Его форма по-прежнему появляется в медитации — ясная, сияющая, любящая. Ведёт дальше. Учит. Показывает.

Линия продолжается — через других. Дело продолжается. Люди получают посвящение, практикуют, продвигаются.

А я?

Я остался в Индии. Ещё семнадцать лет. Работал, медитировал, жил.

То, что я видел с детства — больше не было проклятием. Стало — инструментом. Способом видеть глубже, понимать яснее.

Я не стал Мастером — не всем дано. Но стал — тем, кого он хотел видеть: учеником, который практикует. Который идёт.

---

  46

В 1991-м — после падения Союза — я вернулся в Россию.

Впервые. Мне было пятьдесят шесть лет.

Россия, которую я знал по рассказам родителей — не существовала. Этой России никогда не существовало. Была — другая. Реальная. Трудная. Живая.

Я приехал в Москву. Потом — в Петербург. Потом — искал следы семьи, но не нашёл никого.

Все умерли. Все ушли. Я — последний Белозёров.

Но я привёз с собой — свет. Тот свет, что получил от Мастера. Тот свет, что он получил от своего Мастера. Цепь, уходящая в бесконечность.

И здесь, в России, я нашёл — других. Ищущих. Тех, кто хотел знать. Тех, кто был готов.

Я рассказывал им — о Мастере, о Свете и Звуке, о пути внутрь. Не я давал посвящение — не моё право. Но указывал — куда идти, к кому.

Некоторые — пошли.

---

  47

Сейчас — зима. За окном — снег.

Как в Харбине, много лет назад.

Я стар. Тело — устало. Каждый день — труднее, чем предыдущий. Скоро — уйду.

Но я не боюсь.

Я знаю, что там. Я видел — много раз. Свет, звук, бесконечность. Мастер, который ждёт.

Смерть — не конец. Смерть — дверь.

И дверь — открыта.

---

  48

Я заканчиваю эти записи.

Не знаю, прочтёт ли их кто-нибудь. Может, найдут после моего ухода. Может — сожгут, не читая. Неважно.

Я писал — для себя. Чтобы собрать всё вместе. Чтобы увидеть путь — от начала до конца.

И вот что я вижу:

Всё — имело смысл. Харбин, потери, одиночество, поиски. Дар, который казался проклятием. Годы в пустыне. Всё — вело сюда. К Мастеру. К свету.

Мать сказала: *«Найди учителя»*. Я нашёл.

Старец в церкви сказал: *«Молчи, пока не придёт время»*. Время пришло.

Голос *там*, во время болезни: *«Ты ещё не нашёл то, за чем пришёл»*. Я нашёл.

Всё — имело смысл.

И если ты читаешь это — может быть, для тебя тоже.

Может быть, ты тоже ищешь. Может быть, ты тоже видишь — что-то, чего не видят другие. Может быть, ты тоже один.

Я не знаю, что сказать тебе. Кроме одного:

Свет — существует. Внутри тебя. Всегда был.

Найди того, кто покажет, как открыть дверь.

И — иди.

---

*Снег падает за окном.*

*Как в Харбине.*

*Как всегда.*

---

**КОНЕЦ**

---

*Сант Кирпал Сингх*
*(6 февраля 1894 — 21 августа 1974)*

*«Моя цель — наполнить человеческое сердце*
*состраданием, милосердием и вселенской любовью»*