Бумага

Часть I

  Город дышал тяжело, как астматик, хватающий ртом смог и сырость. В этом мегаполисе, сотканном из стали и грехов, Дориан был не просто хищником — он был тираннозавром в костюме от Brioni.

  Его жизнь напоминала идеально срежиссированный нуар. Он не решал проблемы — он их аннигилировал. Конкуренты, рыночные крахи, предательства близких — всё это отскакивало от его бронированной ауры, как пули от танка. Он шел по жизни маршем, оставляя за собой выжженную землю и построенные империи. Его взгляд был холоднее, чем обратная сторона Луны, а воля тверже алмаза.

  Но у каждого Ахиллеса есть своя пята. У Дориана это была не пятка, а затылок. Он умел смотреть только вперед.

  В его пентхаусе, парящем над облаками, где тишина стоила дороже золота, находилась «Комната Эхо». Это был храм аналогового бога. Стены, обитые звукоизоляционным бархатом, скрывали стеллажи. Там не было акций или облигаций. Там были артефакты.
  Старые кассеты VHS с помехами, на которых он, шестилетний, задувает свечи. Пожелтевшие полароиды бывших любовниц, чьи имена стерлись, но запах духов остался фантомом в нейронах. Виниловые пластинки с треском, напоминающим жарку яичницы в аду.
  Философия Дориана была проста и парадоксальна: «Тетива лука должна быть натянута назад, чтобы стрела полетела вперед».
  Каждый раз, перед тем как совершить невозможное — поглотить корпорацию, сломать судьбу или пережить катастрофу, — он запирался в Комнате Эхо. Он вводил себе инъекцию прошлого. Он смотрел старое кино, где люди были наивны и не знали, что умрут. Он листал альбомы, впитывая боль утрат и сладость моментов, которых больше нет.
  Эта меланхолия, эта черная желчь ностальгии становилась топливом. Он перерабатывал грусть в ярость. Он выходил из комнаты с глазами, полными слез, которые мгновенно высыхали, превращаясь в лазеры. Прошлое было его допингом. Чем глубже он нырял в колодец памяти, тем выше он взлетал в небо будущего.
  Он был хронофагом. Пожирателем времени. Он сжигал вчера, чтобы купить завтра.

Часть II

  Годы шли, и ставки росли. Жизнь требовала от Дориана всё больше силы. Простые воспоминания перестали действовать. Фотографии выцвели, кассеты размагнитились. Ему нужна была доза посильнее.
  Он начал нанимать частных детективов, чтобы те искали забытые фрагменты его детства. Он покупал дома, в которых жил, восстанавливая интерьеры с точностью до царапины на паркете. Он нашел старые духи своей первой любви на аукционе в Париже, заплатив за флакон цену острова в Тихом океане.
  Но реальность, эта капризная стерва, начала давать сбои.
  Однажды вечером, после тяжелейших переговоров с синдикатом, которые могли стоить ему жизни, Дориан вошел в Комнату Эхо. Ему нужен был катарсис. Он включил проектор. На стене задрожали кадры: лето 1998 года, дача, дождь, смех матери.
  И тут случилось Оно.
  Свет проектора стал не белым, а фиолетовым. Звук смеха замедлился, превращаясь в гулкий бас демона. Стены комнаты дрогнули и потекли, как воск.
  Дориан моргнул. Когда он открыл глаза, он сидел не в кожаном кресле. Он сидел на мокрой траве. Дождь был настоящим. Он чувствовал запах озона и мокрой земли.
  Он посмотрел на свои руки — они были маленькими, детскими. Но разум... разум остался тем же — холодным, циничным рассудком сорокалетнего магната.
— Галлюцинация, — прошептал он голосом ребенка. — Психосоматический сбой. Слишком много стресса.
  Но это не прекращалось. Он встал. Мир вокруг был гиперреалистичным, ярче, чем сама жизнь. Цвета были настолько насыщенными, что резали сетчатку. Это было прошлое, но оно было «в высоком разрешении».
  Чтобы вернуться назад, в свое могущественное будущее, ему пришлось прожить этот момент. Ему пришлось снова почувствовать унижение от соседского мальчишки, снова разбить коленку.
  Как только боль стала невыносимой, его выбросило обратно в пентхаус.
  Дориан лежал на полу, хватая воздух. Он чувствовал прилив такой силы, что, казалось, мог остановить сердцебиение города щелчком пальцев.
  Он победил на следующий день. Он уничтожил врагов. Но он заметил странность: когда он смотрел на своего оппонента, лицо того на секунду подернулось рябью, как плохо настроенный телеканал, и превратилось в лицо того самого соседского мальчишки из 1998 года.
  Барьер между временами дал трещину.

Часть III

  Процесс ускорился. Это напоминало падение в кроличью нору, только нора была набита лезвиями бритвы и ЛСД.
  Дориан перестал контролировать переходы. Прошлое начало вести себя агрессивно. Оно больше не ждало, пока его позовут. Оно выбивало дверь с ноги.
  Он мог сидеть в ресторане, подписывая контракт века, и вдруг официант превращался в его школьного учителя, а устрицы на тарелке начинали шептать стихи, которые он учил в третьем классе.
  Сначала это были вспышки. Потом — цунами.

  Будущее стало блекнуть. Буквально.
  Небоскребы за окном теряли текстуры, становясь серыми полигонами. Люди, с которыми он говорил о планах на завтра, звучали глухо, словно через вату. Их лица стирались.
  Зато прошлое... О, прошлое наливалось кровью и жизнью.

  Дориан понял ужасную истину: Сосуд сообщающихся сосудов перевернулся.
  Раньше он брал энергию из прошлого, чтобы строить будущее. Теперь прошлое, откормленное его вниманием, стало настолько жирным и массивным, что гравитация сместилась. Будущее стало призрачным, эфемерным. Оно не могло существовать, потому что у Дориана не осталось энергии на его создание. Вся его психическая энергия уходила на поддержание гигантского, чудовищно детализированного мавзолея памяти.

  Он шел по коридору своего офиса, но коридор бесконечно удлинялся, превращаясь в коридор больницы, где умирал его отец. Он пытался бежать вперед, к лифту, к выходу, к завтрашнему дню, но пол двигался в обратную сторону, как эскалатор.
  Тени оживали. Они шептали: «Ты так любил нас, Дориан. Ты так часто нас звал. Теперь мы здесь. Навсегда».

  Нуар сгустился. Мир превратился в психоделический кошмар. Неоновые вывески за окном теперь рекламировали товары, снятые с производства тридцать лет назад. Машины на улицах превратились в ржавые остовы старых «Волг» и «Бьюиков».
  Дориан, этот титан воли, понял, что он заперт. Он был мухой в янтаре собственного нарциссизма.

  Он попытался сделать последний рывок. Собрать всю свою волю в кулак, чтобы пробить ткань реальности и вернуться в «сейчас».
— Я — это будущее! — ревел он, разрывая руками воздух, который стал густым, как сироп. — Я иду вперед!

  Но каждый шаг вперед отбрасывал его на год назад.

Часть IV

  Он бежал сквозь время. Он видел свои триумфы, но они проматывались в обратной перемотке. Осколки вазы собирались вместе и взлетали на стол. Слезы втягивались обратно в глаза. Кровь возвращалась в вены.
  Он молодел. Сорок лет. Тридцать. Двадцать.
  Мир вокруг кружился в безумном калейдоскопе. Лица, голоса, запахи — всё слилось в единый вой энтропии.

  Дориан понял, что он достиг предела. Точки сингулярности. Того момента, где ностальгия становится патологией, пожирающей носителя.

  Он оказался в полной пустоте. Белая, стерильная комната. Никакого декора. Никаких теней.
  Посреди комнаты стояло одно-единственное зеркало в тяжелой старинной раме.
  Дориан подошел к нему. Он ожидал увидеть себя — молодого, испуганного или, наоборот, мудрого старца.

  Он заглянул в стекло.
  В отражении стоял он. Но этот Дориан в зеркале не двигался синхронно с ним.
  Отражение было одето в тот самый безупречный костюм из будущего.    Отражение держало бокал виски и смотрело на настоящего Дориана с холодной, немного грустной усмешкой.

— Где я? — закричал Дориан. — Выпусти меня! Я хочу обратно в будущее!
Отражение сделало глоток и спокойно произнесло. Голос его звучал не в ушах, а прямо в голове:
— Ты всё перепутал, дружок.

Финал

  Дориан ударил кулаком по стеклу. Оно не разбилось. Пошла рябь, как по воде.
— Я создавал себя! — рычал Дориан. — Я брал силу из прошлого, чтобы стать тобой!
  Отражение покачало головой. В его глазах читалась бесконечная, фатальная жалость.
— Ты никогда не был мной, — сказало Отражение. — Ты никогда не был человеком, который смотрит назад. Ты — это и есть то, на что смотрят.
  Мир вокруг Дориана начал стремительно терять объем. Глубина исчезала. Он почувствовал, как его тело становится плоским. Дышать стало невозможно, потому что воздух перестал быть трехмерным.
— О чем ты говоришь?! — его крик превратился в беззвучную надпись, комиксный «пузырь» в воздухе.

— Инверсия завершена, — прогремел голос Отражения, который становился всё более реальным, в то время как Дориан превращался в фикцию. — Ты думал, что ты — сильная личность, которая ностальгирует по прошлому. Но правда в том, что я — дряхлый, сломленный старик в далеком, ужасном будущем. И у меня нет ничего, кроме одной-единственной старой фотографии, на которой я был молод и силен.
  Дориан застыл. Он не мог пошевелиться. Его руки слились с корпусом. Его ноги вросли в пол. Цвета стали статичными.
— Ты — не мечтатель, — шептал голос, удаляясь. — Ты — воспоминание. Я так сильно хотел снова стать сильным, что силой мысли оживил этот снимок. Я придумал тебе жизнь, придумал борьбу, придумал победы. Но память не может жить вечно. Мне пора умирать, Дориан. А значит, тебе пора вернуться в альбом.

  Вспышка магния. Ослепительный свет.

***

  В полумраке грязной, сырой комнатушки, где с потолка капала вода, а за окном выл радиоактивный ветер, на рваном матрасе лежал дряхлый старик. Он сделал последний выдох. Его костлявая рука разжалась.
  Из пальцев выпал маленький, глянцевый прямоугольник.
  Фотография упала на бетонный пол лицом вверх.

  На снимке, на фоне сияющего небоскреба, стоял молодой мужчина в безупречном костюме. Он выглядел как хозяин жизни. В его глазах горел огонь, а на губах играла дерзкая улыбка победителя.
  Он был запечатлен в моменте абсолютного триумфа, навсегда запертый в глянцевой тюрьме двухмерного счастья.

  И если присмотреться очень внимательно, можно было увидеть, что в глубине его напечатанных глаз застыл нечеловеческий ужас того, кто понял, что он — всего лишь бумага.