Дом, которого нет

Дома я не был лет восемь. Очень хотелось увидеть отца — узнать, как он живёт. Была осень.

Я узнал его издалека: сутулая фигура на узкой тропинке. Когда я подошёл, он уступил дорогу и пошёл дальше, не поднимая глаз.— Здравствуй, отец,— сказал я.
— Это же я, твой сын. Ты не узнаёшь? — голос дрогнул.

Он всмотрелся — и вдруг заплакал, по детски, навзрыд. Из кармана его старенького пиджака выпал сложенный втрое билет — видимо, на автобус до райцентра. Я машинально поднял его, протянул отцу. Тот сжал билет в кулаке, будто это была последняя ниточка, связывающая его с каким; то планом.

— Толя? Сынок? Я думал, ты уже не приедешь… — всхлипывал он. — Младший приезжал, спрашивал про тебя. В аварию попал, ногу потерял. Теперь где-то по вокзалам… Просился остаться, да сам я, видишь, на птичьих правах.

Он повторял, что во всём виноват сам — и в своей жизни, и в моей, и в судьбе брата. Рассказывал, как женщина выгоняет его, как разваливается старый дом в соседней деревне. Я заметил, что пальцы у него потрескались, в трещинах — земля и машинное масло. Видимо, подрабатывал где- то на ремонте.

Я не говорил, что и сам долго жил впроголодь, ночевал на вокзалах. Но, услышав про брата, почувствовал слабую надежду: а вдруг свидимся? Представилось: он сидит на скамейке у могилы матери, медленно курит, будто растягивает последний глоток дыма. Потом достаёт из кармана смятую фотографию — нас двоих, ещё мальчишек, на фоне нашего дома. На снимке мы смеёмся, а вокруг — лето, бесконечное и яркое.

Подойдя к своему дому, увидел бурьян, крапиву, отцветшую сирень. Дверь без замка. Замер в проёме. Вместо радости — тоска, как осколок стекла в груди. Толкнул дверь: скрип, запах старых досок и пыли, который я не мог спутать ни с чем.

В углу — бабушкин сундук. Открыл: пусто. Вспомнился утюг, который мама наполняла углями. Я даже сейчас ощутил тепло его чугунной подошвы сквозь ладонь. Стол, сколоченный дедом. Я прикоснулся к нему, провёл пальцем по зарубкам — здесь я вырезал первые буквы своего имени, а дед потом аккуратно зашкурил, чтобы не было видно.

Под столом когда; то был мой мир: рыжий котёнок, за которым я гонялся, деревянные ложки, падающие со стола. Теперь ножка кровати провалилась между половицами. Я присел на край, и пол скрипнул под ногой, будто напомнил: «Я ещё тут».

На стене висели часы, ходики. Я подтянул гири — они застучали, нарушив тишину. Тик, так, тик, так. Словно дом отсчитывал последние минуты перед тем, как окончательно уснуть.

На печке стоял чугунный горшок. Приложил к нему ладони — тепло. Настоящее, живое. Я закрыл глаза и представил: мама помешивает в нём картошку, а за окном — первый снег.

Перед Новым годом я писал записки с мечтами и бросал в печку. Огонь пожирал их. Сейчас я написал бы просто: «Хочу тепла. Хочу дома». Вышел на крыльцо. Ветер подхватил обрывок газеты, закружил его над бурьяном. Я посмотрел на клён, на покосившийся скворечник, и вдруг понял: здесь всё ждёт конца. Как и я.

Кладбище было недалеко — за полем, где я когда; то пас коров. Я шёл, слушая, как хрустят под ногами сухие стебли, и чувствовал, как холод пробирается под куртку. «Мама, — думал я, — я пришёл».

Октябрь, тишина. Только берёзы шептались листьями, будто пересказывали друг другу мои мысли. Помню, как в день похорон мамы косяк перелётных птиц крикнул над могилой. Тот крик до сих пор звучит у меня в ушах — будто она оставила мне это как знак.

Нашёл её могилу. Кто-то принёс полевые цветы в стеклянной банке. Я вытер листья с надгробной плиты. Камень был холодный, но я держал ладонь на нём долго, пока не почувствовал слабое, почти воображаемое тепло. В воздухе пахло сырой землёй и прелыми листьями. Где-то вдали каркала ворона, и её крик эхом отдавался в пустоте.

Неожиданно раздался голос: — Ты же Перкин Анатолий? Не узнаёшь? Мы Карцевы. Передо мной стояли бабушка в чёрном платке и дедушка с палочкой. Фамилия казалась знакомой, но я их не узнал.— Конечно, помню, — сказал я из вежливости. — Давно тебя в деревне не было. А за могилкой мы присматриваем. Мать твоя была задушевная, песни хорошо пела.

Они вспоминали маму, и мне было приятно, что о ней ещё помнят. Потом сказали то, что поразило меня:— Брата своего прости. Он здесь был, с цветами пришёл. Протез снял, около скамейки поставил, долго сидел, курил. Мы подошли — узнали: твой брат. Изменился, постарел, лицо серое. О тебе спрашивал. — Он у соседей недельку пожил, потом уехал. Но на могилку пришёл. Видно, совесть мучила. Жалко его. Вы встречаетесь? Родная кровь — нельзя чужим быть. Бабушка в чёрном платке поправила узел на голове, достала из кармана клетчатый платок и вытерла угол глаза.

— Мы с дедом тоже не всегда ладили, — сказала она. — А теперь вот сидим у окошка, ждём, когда дети приедут. И кажется, что все ссоры — как пыль на подоконнике: смахнул, и нет. Дед кивнул, постучал палочкой по земле: — Так что ты не тяни. Найдёшь брата — зови к нам. У нас стол большой, места хватит.

Они достали бутылку водки и стакан:— Помянуть надо. Пить не хотелось, но они настаивали:— Не по-христиански это.

Я наполовину опустошил стакан. От водки зашумело в голове, стало необычно приятно и ещё одиночее. Я смотрел на стакан, на капли, стекающие по стеклу, и думал: «Мама бы заплакала, увидев меня с этим стаканом. Она всегда говорила: „В бутылке утонуть легче, чем в реке“. А я вот не утонул. Но и не выплыл».

Ветер пробрался под куртку, принёс знакомый запах. Я запахнул её плотнее и вдруг понял: запах — не мой. Это был запах брата. Тот самый, из детства: мазут, табачный дым и немного мёда (он как-то украл банку у пасечника и весь день ходил липкий, счастливый).

Подул ветер, сорвал с тополя жёлтый лист. Я подставил ладонь, поймал его и крепко сжал, боясь, что упадёт на могильную плиту. Лист был сухой, хрупкий, но в центре ещё держалась зелёная жилка — как надежда, в которую продолжаешь верить.

Уходя с могилы, я замедлил шаг у калитки. На заборе сидела ворона, чистила клюв. Потом взлетела, сделала круг над кладбищем и скрылась за деревьями. Я смотрел ей вслед, пока не стало холодно в глазах.

Увидел снова свою деревушку. В домах теплился свет. В небе закружил первый снег. Я подставил лицо, глубоко вздохнул. Я повертел железнодорожный билет в пальцах, а потом аккуратно сложил и положил в нагрудный карман, ближе к сердцу. «Завтра, — подумал я, — завтра я спрошу у соседей, где он сейчас. Завтра я найду брата. А пока надо просто идти вперёд».

Снег падал всё гуще, укрывая следы, как будто стирая прошлое. Где-то за поворотом лаяла собака. Я пошёл вперёд, в этот белый шум, и впервые за много лет не чувствовал себя одиноким.