Бумеранг

Илья ВЕРШИНИН

БУМЕРАНГ...

(повесть)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Никогда, никогда еще мое падкое на всякие мелочевки зрение (я, Капканов Василий Иванович, восемнадцати лет от роду, с детства привык, знаете ли, жить сорокой-воровкой и хвататься за что ни попадя) не примечало такого интересного зрелища. Митинга жизни, так и гаркнем прямо в наш мегафон (я всю жизнь ораторствую, поэтому, когда что-нибудь пишу личное, стараюсь представлять себя выступающим на площади), хотя и вроде обычного, но крутого, даже очень. Звона в ушах от этой крутоподъемности, - как от самого громкого концерта в мире, концерта, во время действия которого перепонки от боли так и ноют, и все внутри тебя обжигается неким огромным пламенем. «Гзыыы, флакккк....» - таковы дыхания и рычания этого воображаемого огня. Но приятно всеж-таки от него.

А событие то и в самом деле было совершенно необычайного окраса: идя как-то однажды по одной из улиц своего города, я вдруг заприметил своими в бессоницах опухшими глазами, как какая-то ухоженная гладкошерстая собачонка, одна из тех, которых в каждом дворе навалом, воспитанная на старинный манер «Тобик, помочи в водичке свои замечательные ножки на радость бедной старушки», ругалась с лестницей. Вот так оно все и было. Собака, по-человечески переминаясь с лапки на лапку, тявкала и плевалась, на своем языке что-то доказывая, на самую ту лестницу, которую для какого-то не иначе как важного действия прислонили к стенке пятиэтажного белокаменного домика. Домик — старость, ему лет было больше, чем нам с брательником вместе взятым. Но брательник  отправился в командировку, так что это не в счет.

«Гъхав-лгав-явг», - колдовало гладкое животное над мертвым окаменевшим куском железа, видоизменяясь формами и пропорциями собственного тела. И слюньки капали, как с советского старика-крана вода, - вот это-то меня и валило на земь вверх тармашками. Что слюньками-то,слюньками животина расходилась. Я прислушивался к ее воплям, находил в каждом гаве что-то новое... «Наверное, она так свою любовь к окружающим выражает», - прикинул было я для себя. И поступил, как мне показалось, правильно: я ж оптимист все-таки, всех привык обожать и любить. А то, что слюньками расходилась животина, - так это, видать, решил я для себя, собачка сильно перенервничалась.

Но вот, пролетели секунды, минуты, и в голосах собачонки уже не стало слышно заманчивой, хотя и резкой музыки, такой, от которой все искрилось у меня внутри, особенно в глазах, - все было теперь опять обыкновенно, и даже гавканье лилось монотонным эхом. Короче говоря, слух ничего не отличал уже. Так вот, чтобы хоть как-то распорядиться своим личным временем (с другом договорились здесь, на неопределенном таком месте, встретиться; и вуот-тт, решая этот вопрос, дружище взмотнул головой и лихо своим пистолетом-языком выпалил: «Эээ... эээ....лестница где... вот там будь»), я начал судорожно отсчитывать, сколько в минуту эта собаченция гавканий производит. Потом, когда занятие прескучило, переключился на пересчитывание общего количества кирпичей, из которых был выложен дом, к которому была прислонена та самая лесенка. Но когда в конце концов дозрел до того, как непросто с этим делом будет справиться, стал в голове играться с крестиками и ноликами. Потом послал все эти задвиги к лешей матери и стал просто смотреть на все невинным взглядом юного натуралиста. И вдруг - на тебе, кругом зарябила пестрота новогоднего маскарада. Я бывал на маскарадах таких, поэтому знаю, что это такое. Но что было делать? Соображать времени не было. Слух поглощал где-то уже мною слышанный куплет-монолог: «Глум-глум-глум»

Но что же это все-таки было? Оказывается, я и не заметил, что у лестницы, подле которой как я, так и эта дикая собачонка стояли, на которую оба мы смотрели своими немигающими глазами, столпилась пестро разодетая публика. И в желтом, и в красном, и в синем были люди, - всего было впридачу. Люди крутились, вертелись, короче сказать: проворачивались, как шурупы и гайки в руках умелого мастера. Вот то и был маскарад самый настоящий. Интересная деталь: когда они так кружились, поворачивались друг к другу сначала лицами, потом спинами, - по всему было видно, что расположением друг ко другу они не блистали. Ну или же не спешили, во всяком случае, его, это расположение, выказать. Хотя внешне все было чинно-мирно: целовались комплиментами, кололись безобидными остротами, одним махом говоря: все было как в красивой сказочной жизни, где хор замечательных оптимистов самую распрекрасную песню заводит, а вся в счастливом ударе публика ему подпевает. Люди веселились. Но иногда жестоко толкались и хмурились. Это-то их  напряженность и выдавало. Поэтому, завидев все это, я тут же на месте для себя и решил: «Для этого послан им я, который очень любит людей, чтобы сделать им приятное.» Но решил пока что в процесс не вмешиваться: пусть все идет как идет.

Но вдруг, как будто при страшной грозе, все внезапно застыли в странном очумении. Мне сразу стало ясно, почему (из любви к людям природа наделила меня редкой наблюдательностью): это отворилось окно, подле которого стояли люди и лестница. Сквозь раму этого окошка, тусклую, раскрашенную птичьим пометом, высунулась старушка, со скучающими глазами, но с надменным, до неприличия накрашенным  лицом. Красным был окрашен тот предмет на ее лице, которым она говорила, а синим — то, чем она видела. «Наверное, кто-то ее обидел», - пустил тут же свою мысль я.

- Мучщины, - вдруг крикнула эта женщина и усиленно, производя звуки, зачавкала морщинами, - Уберите, возьмите вот лестницу.... Эээээ.... Потом посмотрела на всех и сказала более членораздельно и сдавленно: - Так, кто из вас падлетс? Ой, Тобик, мой Тобик, ко мне. Не нервируйте моего мальчика ваш-шей, вашей лестницой.... Муч-щины!!!

Залившись потоком этих вялых слов, картинка затмения, - это, значит, картинка затмения собаченки и лестницы пестрым многоцветным людом, вдруг как-то шустро переменилась: теперь люди смотрели друг другу в ясные очи уже как львы, а не волчары. Ну а дак что? Учли ситуацию, обрели взаимоуважение, заправились нужным для себя спиртягой. И, склонившись над лесенкой, бунчали уже добрые (ну или почти добрые) слова своими языками. Только пес, неугомонный пес не находил себе подходящего места. Хозяйка, та, что на окно своими опухшими локтями облокачивалась, звала его (двери подъезда были открыты), глаза ее корчились от боли. Но пес оставался непреклонен: всем своим видом он демонстрировал, что он тут совсем не при делах. А потом залаял. Но не на лестницу, ржавую и вонючую, а на собственную хозяйку. Так свирепо он на нее лаял, отхаркиваясь кровавыми соплями, так дергался, так визжал, что точно не пес был, а дикий зверь танец безумства танцевал. Мокрота, впрочем, не долетала до хозяйки. А метил он, между прочим, прямо в ее губы. В красные малиновые губы, которые так походили на его слюнявый язычек.

Потом собачонок подошел к нам, к толпе, и начал гладиться. Людей от этого действия как током дерануло... Но только, против моего ожидания, не разбежались они врассыпную, а мигом обрели единение, которого минутами раньше никто и в страшном сне не мог себе вообразить (хотя я из горячей любви к человечеству как раз туда и возносил свои мечты): непроизвольно так прижались друг ко другу, заплакали, - пошли слезы, сопли, ну и тому подобная бодяга, которой полно в фильмах Голливуда. Потом  градом посыпались вечные слова о том, что какими все были дураками, как не понимали, что счастье — этот пес. Окно захлопнулось, лицо старушки исчезло. Я посмотрел на все это и решил: да, здесь что-то будет. И точно, угадал, с этого и началось некое начало. Главным действующим лицом этого начала было... Нет, не скажу, ни за что не угадаете, оставим интрижку на заправочку. Да, и еще вот о чем я подумал в ту минуту. Вернее, вспомнил слова своего приятеля. А говорил он так: «Слышишь, чел, когда народ собачится, всегда бывает так: дай повод увидеть страдальца или несчастливца какого-нить — народ заплачет, все станут вместе, враги станут друзьями. Но надолго ли хватит его? Бывает, что надолго.» Но страдалец ли был пес? Поживем-посмотрим, а возможно — и поспорим.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Для того, чтобы в дальнейшем продолжить рассказ о каверзных происшествиях, связанных со странной лесенкой, мне, как рассказчику, наверное, все-таки придеться уточнить еще кое-что. Рассказывая о псе со старушкой, я забыл сказать вам, уважаемые читатели, что у того самого каменистого, зарисованного трещинами здания, к которому непонятно каким боком была приставлена лестница, еще изгибался тонкими линиями захудалый дворик. В дворике том самом все было в таком запустении, как будто во всеми заброшенной выгребной яме, где никаких проблесков жизни, окромя червей и глистов, поедающих отходы, не было. И вот, значит, по нему рыскали по сторонам в поисках подходящего себе места вот те самые пестротой отсвечивавшие прохожие. Что-то бубнили про себя, что-то нашептывали друг другу. Кап-кап-кап, - каждый из них потчевал других своим бульоном, по капелькам потчевал, и все вроде сияло довольствием. Но все шло по-тихому, все напоминало хитроплановый разговор кошака с крысами. Я прекрасно понимал это. Все так блындало только из-за того, что все никак не объявлялось среди людей вожака и лидера (я сразу, наблюдая за процессом, о том самом смекнул): того, кто бы все это дело возглавил. Но он явился: до этого непонятно в каких прериях прятался, а тут выныранул, прорвался сквозь мерзкую трясину. Им оказался сорокалетний мужик. Он вдруг подошел к лестнице и начал к ней покупательски прицениваться.

- Лесенка в самый раз, мама не горюй, н-на, - сказал этот человек и начал понемногу раскуриваться воткнутой в рот сигаретиной. Ну а поскольку я шатался на близком от него расстоянии, то смог легко рассмотреть его физиономию (все ж таки интересно было узнать): немолодое, уже морщинками порезанное лицо, на лбу красовался шрам, - все, что на нем было, изобличало следы как минимум тридцатипятилетнего-сорокалетнего существования на земном шаре. - Точно говорю, реальным парнишам она реально подошла бы, которые бы это... жизнь повидали. П-ппых (он затянулся дымом табака). Вот у меня так себе опыт. Ведь есть пацаны, которые поганками траванулись. Ну а у меня тож есть опыт, н-на, я проверял. В любом случАе жизнь повидал, взял все от нее. Я иногда свой опыт проверяю. А че? Кру-то, пр-рр, че! Мы во дворе росли когда, уже опыту было полно нашему вашему, на. Ну вот, пример, пацаны, но для нас они мужики были, дрались во дворе. Буча была. Ну сами понимаете, пацаны не поделят там што-то, начнется драка. Так я, вот такой шкет, давал палки, давал камни нашим, штоб веселуха полная была. (В этот момент парень, когда он это говорил, вдруг уставил именно что на меня два своих телескопа. Я немного ужаснулся от их выражения: оно было такое, как будто у мрачного следователя во время увеселительного допроса.) Вот ты, малой, на лес-ныцу зыришь. Ну? А ты когда-нибудь бывал в буче? Ты подавал, когда народ реально... ну реально мнется, н-на, когда драка реальная, подавал мужикам камни? Ну чтоб нашим парнишам легче было падел бить? А? Нет? А я делал это, сам лично делал. Ты молодой еще, жизни не понЯл, н-на. А я понял. Только потому, что я там был. Как реально вспомню — ужас один. Ты представляешь, какой реальный опыт я получил, когда на меня с носа моего корефана кровища капала. Ну! Так што не понимаешь ты жизни. Но у меня уважуха к те, я вижу, пацан правильный. Хотя с забавкой отношусь к те, пр-ррр, ну проще. Ну не видел ты то, што я видел. ПонЯл? А тебе советую: хоть раз подерись. Но обязательно с челом, можно с кошаком, цапнет, не так больно, но реально, реально опыт получишь. (После парень этот немолодой от меня ненамного отстранился и стал обращаться ко всем, ко всем тем, кто на площадке этой перед домом собрался) Ладно, дамы, девки унд пацаны! Лесница реаль-льно мне нужна, ун-прр! Ведь реально ваш покорр-слуга в драках участвовал, реально помогал камнями... Опыт реальный. А дома у меня еще, как знаете, личный котик имеется. Ну это, каждый день я с ним делаю упражнения. И он больше на кошекм смотрит, хе-хе. Он не хочет, но я делаю. И он реально, пр-р, сбросил лищние кегеры. Я сжимаю, расжимая, типа так. Это тоже опыт, ха. Сам зарядку не делаю, но на коте, типа. Так что почти што сам спортсменом стал, н-на. Так лестница была бы, мне зарядку с ним легче. Так я умгу. А так — о, н-на.

- Правильно чешешь, Вовчик, - вставил свое слово парень в очках, со сморчковатым непривлекательным лицом, весь осунувшийся и, как я успел заметить по его внешнему виду, вечно не просыхающий от спиртного. Он говорил, а казалось, будто лает: улгав-гав. -  Правильно, уважуха тебе. Но лучше лестницу мне дать, я своей роже покажу: ха, вот тебе, не стал пропивать, а это купил. А пропью потом. За те же деньги, ха-а! Она не любит, когда я пьяный...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Те, кто говорил свои слова, отчего-то все никак ни на чем не договаривались: все спорили-спорили-спорили. А потом прошло сколько-то секунд, раздалось что-то вроде вопля «швах-к» — и у всех замеченных мною говорунов словно выпотрошились челюсти. Замолкли и тихони-шептуны, которые тоже в течение часа о чем-то своем переговаривали. Теперь все говорили и своими запахами местность прорабатывали. Запахи, сильные запахи всюду шастали-кружились. А я тем временем больше присматривался к Володе: к парню, в жизни получившему так много жизненного опыта (в том, что его было много, я нисколько не сомневался). Но вот странность: чем больше крутил я моторчиками своих внимательных глаз, когда измерял его внешность, тем больше узнавал в нем что-то хорошо знакомое. И ведь признал его. История нашего старого знакомства и правда была очень занимательная. Во дворе, когда мы были детьми еще, все звали его почему-то Бульдогом. Даже приставки «дядя» не добавляли, хотя дядями всех прочих взрослых в обязательном порядке величали. Он был не то на пятнадцать, не то на двадцать лет старше нас. Но в детстве не все ли было равно? Все равно он был старик в нашем понимании. Но он, такой большой, такой на нас непохожий, все время ошивался среди нас, детворы, качался на качелях, раскапывал песок, а со своими великовозрастными сверстниками, которые нам только и делали, что ради забавы наступали на руки, общался лишь время от времени. Нас он все время поучал жизни. При этом, когда что-нибудь объяснял важное, поднимал вверх руку и что-то показывал своим вечно бинтованным пальцем-указателем. А что показывал — мы этого не соображали, этим не интересовались. Нам он все время, сколько помню себя, говорил, что каждый правильный пацан, у которого такие же, как он сам, правильные цели имеются (его выражение), должен раз в своей жизни получить хотя бы несколько царапин от кота с непременным обращением в травмапункт после этого.

- А укус или сарапина ат сабаки, - спрашивали его мы, любопытные, да с такими накипяченными глазами на него смотрели, что от ответа ему никак невозможно было слинять. И Бульдог хорошо понимал это.

И он по-честному признавался:

- Нет, собаки не кусали.

При этом, однако, он тут же добавлял (разговоры с нами на похожие темы все время повторялись, прокручиваясь, как в рулетке, по кругу): но близкое, близкое, по-любому, н-на, было. Например, признавался как на духу нам этот казавшийся представительным дядя, когда он дрался в той самой буче, героически преподнося пацанам камни и палки, которыми они также неплохо орудовали, один парнишка, из его сверстников, нечаянно свалил его на асфальт (нечаянно, - клялся он нам, так как, видать, не узнал его). Так вот, когда во время того самого задевания ему не посчастливилось падать, он подставил, чтобы уберечь от травмирования живот, руки, и на них тут же образовались кровавые страшные отметины. Пришлось, конечно, и в травмапункт обратиться. А то куда же без этого? «Вот, почти как собаки покусали, - говорил нам Бульдог, и демонстрировал нам на своих руках белые, но тонкие, как ниточки, следы от ран. - С этими следами я, пр-р, ну настоящий воин был типо! Как этот, ну его, Галиаф. Смотрели мультяху про него?» Известный мультик мы смотрели и относились к Бульдогу с немалым почтением из-за этого. Но Бульдог не был трусом, как может по прочтении этих строк кое-кому показаться. Хотя, надо сознаться, дрался он редко, часто избегал этого, считая, что со зверями, правила в жизни у которых более честные, состязаться гораздо приличнее. Поэтому драк своих не вспоминал: только когда приходил в песочницу выпимши. А так только разговоров и было, что о кошаках и ими придушеных крысах. А как же? И им, кошакам, в борьбе с крысами  помогал справляться с обязанностями!

Говорил:

- Ну реально один раз, н-на, запарился. Бегу, он увиливает, я его за хвост оп-оп, и котяре подаю. А тот ни хочет. Ну я его котятам подкинул накик...

Такие были, значит, у меня связанные с Бульдогом воспоминания. Теперь он стоял передо мной. И пока я так долго, чуть ли не мертвой хваткой впивался в лицо его своими глазами, все пытался распознать мысли, которые ходили в его головенке, болтыхавшейся то вправо, то влево, - это когда он смотрел на лестницу, так вел он себя. Но он молчал, не говорил ни слова. Словно приглядывался к местности после мощнейшего взрыва. Может, вспоминал свое детство? Да, возможно, что и так: там немало интересного было. Три раза, например, его оставляли на второй год. Но при этом, когда мы об этом его расспрашивали, он сам нам говорил: «А я не оставался на второй год, н-на, а закреплял свои знания, закреплял. И опыт получил.» А может, думал о тренировках с кошаками? В любом случае, не мне, человеку в жизни малоопытному, думал я, терзать себя догадками.

Но мне в поисках чего-нибудь нового долго суетиться не пришлось (с детства не выношу пауз, поэтому, когда кто-либо замолкает, стараюсь свое какое-нибудь слово вставить): Бульдог первым вдруг очнулся и с расстановкой выжевал свой очередной монолог:

- Я иногда, буват, оп-па, смотрю на свою жизнь. Ты та помнишь меня, наверна, лицо знакомое. Ну моментов сколька интересных было — хоть на джипаре их всех вывози. Да, моментов много, мама не горюй. Хотите, я вам таких историй расскажу, что у вас — опа, уши трубочкой свернутся. Во-дааа! Вот все умные там, это, книжки всякие читают, а я все равно лучше их жизнь знаю, н-на. Я сам все: опа, вижу. Парниши еще што там рассказывают. А жениться и не надо. А надо погулять сначала, погулять. А случай таковски был, н-на. С баревича иду. Иду по улице. Пр-р, ведро воды — на голову ун-на. Я не понял, это только потом, через год, до меня накик, ну дошло до меня, што было. Хотела эта баба, штоб я почувствовал, што такое быть мокрым, н-на. Вот коллизия на хрен!Жизнь — интересная штука. Ну а че мне заново начинать, снова делать хкна? Старое вспоминай — и ты профессором будешь, типо. Помни,че было, умей красиво обсказать, и умным человеком бэ-будешь. Это я уже с высоты своих лет размышляю! Во! Бери случай, складывай! Ну красиво же, ну! Но это шутка. А так опыт большой это, ну, ведро воды, дало... Так что, парни, дамы, нужна мне лестница, штоб кошака своего спортом дрючить.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Шуш-шуш-шиш-шу-ух, - закидывал и далее меня Бульдог своими сиюминутными мыслями, которые хотя и с трудом, но всеж таки у меня в головешке переваривались. Я его не перебивал, так как мне и самому было очень интересно знать: чем же все это закончится, к чему это приведет? Ведь тот же Бульдог, несмотря на то, что я столько лет его знал, оставался для меня челом-загадкой: вроде и очень простой человек, и вроде — ну совсем не из простаков. «Такой может какую-нибудь историю прокрутить», - уж это-то мне было предельно ясно. И вот, снова ба-бах, вспыхнула неожиданность: оказалось, что не только я с таким же вниманием впускал в свою голову то, что Бульдог говорил. Был и еще некто, который слушал его, хотя некоторыми моментами пускал ехидные ухмылочки: взгляд в такие мгновения у последнего был таким, как будто на чужих именинах проглотил, ни с кем не поделившись, все порции изысканных деликатесов. Я тоже приметил в его физиономии что-то знакомое и тут же узнал его: Мишка Волков, мой однокашник, мой ровесник, с которым мы так много прошли, копаясь в мелком песке. В детстве мы его тоже, как и Бульдога, не называли по имени. За ним значилась кликуха — Кобель. История ее была весьма необычная, интересная.

А закрутилась эта волынка мишкиного прозвища, по правде сказать, с того, что однажды Миша, которому на тот миг не было и семи лет, вдруг обратил свое детское внимание на пса породы водолаз, - тот ходил и с наслаждением вынюхивал его своей шерстяной мордахой. Миша так влюбился в него, что привел, поглаживая по облезлым клокам, к родителем домой. Те отослали собаку куда подальше. «Она не наша!» - вытащила изо рта несколько веских слов его родительница. Миша заплакал девичьими слезами, а потом чуть ли не ежедневно стал водить в дом собак, которых родительница тут же выгоняла. Некоторых наиболее упорных травила химикатами. Миша их оплакивал, а затем вновь и вновь приводил. Родителям не было от этого никакого покоя. Мальчику было лет десять-одиннадцать, когда дома он у себя собрал стаю из тридцати собак, заманив их кусками жирной колбасы. «Алгав-хгав» - квартирная акустика только и обогащалась этой музыкой. Казалось, в доме все сотрясалось от собачьего гомона. Родители думали: как бы поступиться с этими собачарами? И пошли с своим сыночком на мировую: согласились на одну собачонку. И так и жили. Но как только собака сбегала, Мишка историю повторял (он знал: приведи он одну собачку, а не стаю, ничего ладного не выйдет). Поскольку преимущественно приручались им дома кобели, его и назвала местная братва Кобелем. Мишка из любви к собакам не обижался на это прозвище. Потом он занятие бросил, отучился в университете, стал биологом, но всегда, завидя собаку, начинал млеть и что-то нечленораздельное бубнить своими сохлыми губами. В этом я убеждался не раз, когда раз в год с ним встречался как бывшие сопесочники-однокашники. «Не выкинет ли на сей раз он что-нибудь собачье?» - подумалось мне тогда, стоя у лесенки. Но он внезапно совсем о другом заговорил. Меня он не узнавал — все смотрел на Бульдога.

- Мы с вами в детстве встречались? - спросил он его, и внезапно стал засматриваться на его открытый рот, где одиноко стояли на посту всего несколько пожелтелых зубиков. - Как вас зовут, мсье? Пардон, я помню ваше лицо, у меня память на лица хорошая, а на имена не очень, хм-хм-хм. И отчество скажите ваше, а то я, знаете, привык людей по имени и по отчеству называть. Ну как вас зовут?

- Миха, просто Миха, - тихо буркнул Бульдог.

- Знаете, Михаил, мое поколение, оно было такое, воспитывали меня так, что учили с уважением к старшим относиться, всегда, пардон-пардон, к ним по имени-отчеству обращаться. У нас, пардон, не меньше, чем двадцать лет разницы, вы, пардон, моим папенькой могли бы быть, если бы, конечно, ваша девушка или жена абортик бы не сделали. А то щас многие делают. Или я путаю? Вы больше, чем на шестнадцать меня старше лет? А что спрашиваю? Потому что если вы больше чем на шестнадцать лет старше меня, то я только к вам по имени и отчеству имею право обращаться. Что вы на меня так смотрите? Пардон-н, меня воспитывали в интеллигентной семье, там, падон, фу-фу, чтоб не сглазить, и сейчас маленькие дети, ну подрастают они, так воспитывают их. Ну вот, фу-ух. Тогда все нормально, все правильно, вы на ты меня, я вас на вы, называйте так, я не обижаюсь. Вы старше, я моложе.

- Короче, че хотел сказать? - Бульдог не выдержал и уже, как успел я заметить, стал на лице наливаться цветом сиреневато-синего.

- Вы знаете, - говорить, причмокивая внезапно вспухшими губами, продолжил Кобель, - я слушал вас и щас вам один случай хотел рассказать. Но, знаете, предупреждаю, что если я вам его расскажу, возьму на себя такую смелость, то о нем не должен никто знать, кроме вас. Потому что, пардон, если у вас... У вас, извиняюсь за выражение, собака или кошка есть дома?

От этих слов Бульдог, как выздоровевший после тяжелой болезни пациент, оживился:

- Есть, у меня дома, тпр-р, целых три кошака. Я ж жизненый опыт ого-го какой на них получил, н-на. Жизнь почувствовал. Не то, што ты, малой. Моя биография началась с них, на. Экзистенционально, в натуре, ну?

- Ну так вот, извините, - говорил ему Кобель, а я всему этому от нечего делать внимал, все это слушал, ненароком на лестницу посматривая (хотя никакой в том заинтересованности ну абсолютно не было — просто хоть как-то нужно было убить время ожидания), - вот если у вас имеется, пардон, три настоящих котика, при всем моем к вам уважении, я х уважаю, даже они не должны знать то, что я вам щас расскажу. Не рассказывайте никому! Иначе вы подставите не только меня, но и, пардон, того человека, который как на исповеди мне доверился.

На эти слова своего старого знакомого Бульдог скорчил своим лицом несколько масок прокаженного, давая своему собеседнику понять: их разговор по его правилам будет протекать, н-на, и так беспардонно, наф, мелочиться, он не намеревается. Он не стал Кобелю никакого невыдавания тайны обещать, не стал выслушивать его мелочи, – только сказал, что пока его величество думает (его вельчество дум-мает, н-на, - его выражение), думает за тему, говорить или не говорить, он расскажет еще один случай из своей жизни, от которого он тоже в свое время накормился большим опытом, стал больше разбираться во многих вещах.

- Короче, прикинь, - вновь зашевелил губами Бульдог, - с парнишами за сбором ягод пошли, н-на. Но с предками, так никто не пускал нас. Ну и во! Сижу на траве, уп-пых (он опять вонючим дымом затянулся), ну... Ну и че, пр-р! Вижу, лягуха сидит, а на ней другая, - короче, дровосек отдыхает. Они держат друг друга, чо. А я их разъединил, сделал себе питомник нафиг, и их — оп-оп, и туда. Батя мой тоже: вжик-вжик, подсуетнулся. Настоящая семья, у лягух типа. Потом одна сдохла. Ну-нна, как вспомню, красотища, синописис отдыхает. Вот я недавно женку нашел. Но я женился только из-за ляхух, на. Хотел, как они. Вот, понимаешь. Понимаешь, у лягух я это понЯл. Понял, что такое семья. Вот это был опыт. Когда реально увидел жабу и все у нее там... Ну ренальная у них была житуха! А ты видел, испытал?

- Да у меня, Владимир Иванович, и своя семья имеется, - вставил слово Кобель..- Я б на вашем месте постыдился, извиняюсь за выражение антонимов, такими словами выражаться...

- А жабы? - закпиал другой. - Если их ты не видел, как, ну как ты можешь это знать? Как? Так што лестница мне на, вжик-вжик, - и я с кошаками в спортос буду заваливаться.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Ах да, - а тем временем на заднем плане немного загрязненного дворика, вот там, где деревья с елками в сторону парка устремлялись, а реденькая толпа замыкалась, стояли не только Бульдог с Кобелем, но и где-то в сторонке высокорослый молодой человек возраста двадцати, не больше, лет и раскачивался тощими коленками. От этого его действия непонятно откуда выползали гнусные звуки, так изводившие прохожих (на что они со словами «что, что, кому сделали плохо?» всматривались в юнца и разбегались): тхкрум-хрум. Я как-то сразу схватил его на прицел своими глазами. Внешность тут же оценил: волосы длинные, как у отшельника, глаза выразительные, но туповатые, на губах и на щеках — все покрыто язвами бледности. И вот еще что: он хотя и не сильно, но был бородат. В то же время много было в нем то, что свидетельствовало о его высоком призвании: человек умственного труда, вот чего. Но много сверкало на нем и непонятного: в общем, все у него было — это, значит, как в глухой заброшенной тайге. Я не впустую хлопаю этими словами. Троюродный дедушка мой рассказывал, как охотился, месяцами не выходя из леса, из своего логова, на бобров, где во время голода питание было такое скудное, что сегодня и в страшном сне не померещится. Но справлялись. Вот таким, собственно, мне и представлялся внутренний мирок этого парня: все тоже там было темным темно. Но все это так мне казалось, пока защелкнуты были его по негритянски выпиравшие губы. А потом, когда заголосил он, когда зачавкал своим ртом, так все по-другому сделалось.

- Да, лесенка подошла б, - сказал он и посмотрел на меня (я как раз таки подошел к нему), но говорить стал не со мной, хотя я несколько слов на заправочку ему закинул, а забарабанил своим языком с одним плешивым мужичком, который все время отхаркивался и паразитировал слух вечным своим словом «э-кля», ну и в это же самое время поедал семечки. «Чем-то не устраиваю его я», - скушал я свои очередные (сколько раз в жизни такое случалось) пирожки обиды и стал наблюдать за дальнейшим происходящим. А парень тем числом говорить продолжал: - Смотрите, там в магазине, любом магазине лестница стоит дорого, нам с мамой это не потянуть, а мы стараемся. Я иногда некоторые заказы вот делаю. Во-от! Вы читали про то, ну за ту тему, что на нашем центральном заводе женских шпилек и туфелек забостовка начинается? Я написал директорше, что поддерживаю, что никаким крысам не позволим ничего захватить, а она не атвичает. Во-от! А заместитель у нее есть, она написала, што некагда. - Молодой человек для выражения значительности поднятого им вопроса щипанул концом искривленного зуба свои захлестанные усики. - Но я в принципе не переживаю: каждые два часа званю, штоб атветили. Не отвечают пака. А очень хотелось узнать, хотелось ну помочь им. А они не отвечают. А была еще забастовка на другом заводе, на заводе по изготовке трусов с радиоуправлением, но там глухо, и меня мама не пускает. А так люди не хотят контачить с нами, кто их поддерживает. А вы, между прочим, регистрируйтесь в Интернете, пишите на чатах, что так и так, лестница выставлялась у дома такого-то такого-то...

- Экля, занесло, - плешивый мужик смотрел на парня с тем вниманием, с которым смотрит кот на остатки недоеденной мыши: дескать, пусть полежат пока, поскольку дело дохлое, и ничего так и не изменится. - Вашего отца случайно не Абрамом звали?

- Нет, я не еврей, но к евреям, мижду прочим-м, нормально атнашусь. И если меня, между прочим, евреем назовут, я совсем не обижусь, ничуть. И евреи, знаете, разные бывают. Вот у меня дядька, но он четвероюродный, так што я не еврей, был евреем. Так он голодный жил.

Мужик бодро хлопанул парня по плечам и расслабил скулы.

- Молодец, што так! У меня был учитель музыки. Так он всегда говорил: «Кажный человек — он немного еврей.» Краси-иивый был мужик, эх. Как вспоминаю наши уроки. Выпить любил, э-ааах! На уроке сидим. А у него в шкафу бутыль была. Подойдет, выпьет. Подходит, кричит: «Кто знеет мизику!» Я говорю: я. Он: а спой чево нибудь. Я пою: чижик-пижик, на фантанке водку пил. Он: молодец, не сфальшикал. Мне пять. Второй поет. Тот лучше пел, в хоре мальчиков выступал. А тут как запоет, да как пукнет. Он: два, фальшивая нота. Эх, красавец был. Ну а от рака потом желудка помер. Вот такой был человек, а еврей, видишь.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Тах-к, тах-к, - поблизости кто-то такт молотком лихо отстукивал, работал, видно, не покладая своих мозолистых рук, а я, не обращая никакого внимания на это самое это, все топтался по земле сапогами и знай себе послушивал, что нового скажет молодой человек с длинными конскими (да-да, вы не ослышались, такими именно они и были) волосами. Все ж таки было интересного узнать там, на каких словах дух уверенности из него вытравится? В том, что это непременно случится, я на все сто процентов был уверен (хотя местами ему симпатизировал). Да и какая связь, было интересно узнать, протянется в словах парня между недавно случившимися забастовками и лестницей? Впрочем, немного предыстории, которая тоже для подзаправки всенепременно нам понадобится. Из прослушанного разговора (слушал не специально, но скрыться, как говорят, было некуда) для меня вдруг стало известно, что рассказчика звали Алеша Паскевич; оказывается, что когда-то он учился в престижном институте свинно-коровьих исследований (не удивляйтесь, был в нашем городе такой вуз, впоследствии ликвидированный за ненадобностью), но потом, разочаровавшись в избранном им призвании, вернулся к родителям и стал их выручать мелкими заработками по таким же мелким халтурам. Это все он рассказывал мужичку с проеденной плешью. В общем, парень, судя по всему, интересный попался. Хотя, как говорим в таких случаях мы, русские, чужая душа — потемки. Одно можно было только сказать точно и наверняка про него, опираясь на подслушанное: никогда до этого мы с ним не виделись, никогда не общались, нигде не пересекались... Ну так вот, слушал я его с большим интересом, слушал.

А потом хк-ыыык, - своими глазами я взметнулся куда-то в сторону, как вдруг совсем неожиданно почувствовал, что накололся на чей-то невразумительный взгляд. Это на меня посмотрела одна строгого вида женщина, возраст которой приближался к сорока. Посмотрела так пристально, а потом ф-фи, — и демонстративно отвернулась как после дикого сновидения от меня. Стояла она неподалеку от молодого человека. Как оказалось, она была его мама. Да и видно это было по всему — смотрела на него таким заботливым, таким нанеженным солнечным взглядом, что в душу напрашивалось только одно: ты здесь явно лишний. Она стояла и почитывала мелкую книжицу. С трудом я прочитал ее название (мелковато, но все ж таки интересно было узнать, потому и узнал): «Миледи Гонкова. Убить дрозофиллу.» Наблюдать за женщиной мне стало не так уж и интересно, и я задвигал собственным зрением далее.

А потом молниеносно пронесся еще один миг, кхмы — и на молодого щетинистого парня, на Лешку Мирдюка, навалился сзади плешивый тип в синих очочках. Небольшого роста, но большего, судя по всему, возраста (лет пятидесяти, не меньше), он был тоже абсолютно мне незнаком. У меня хорошая память на лица, и я с достоверностью могу сообщить: не встречались нигде мы с ним ранее. Что в нем бросалось в глаза: он то и дело почесывал свои серебристые усики, дергался, иногда облизывая пленчатые оконечности губ.

- Папа! - возмущенно отреагировал на его жест парень Леша.

- Ну! - сказал названный папа и еще крепче, как удав, стиснул его скользкую, на солнце отсвечивавшую шею. - Ну здравствуй, отрок! (Когда эти слова были произнесены, отец лыбанулся, а сын нахмурился так, будто его с пристрастием допрашивали...) Ну, а теперь... отрок, скажи мне, как поживают твои запасные трусы у нас дома на кухне? Не высохли еще? Хе-хе-хееее....

- Папа! - с возмущением отозвался сын. - Я уже взрослый. Даже лучше давай обсудим забастовку, которая сейчас. Вот, смотри...

Родитель даже не стал и слушать своего потенциального продолжателя рода:

- Хе-хе-хе, для меня ты ребенок.

- Взрослый, - более твердокаменно сказал молодой человек и стал рассерженно чесать свои волосы, временами по старой, видать, привычке выколупывая оттуда блох. - Лучше расскажи, что нам делать с лестницей, ведь она кому-та достанется. Я вижу, што тот мущчина, который говорит, его Михаилом зовут, очень интересный, с ним можно договориться.

Так примерно они с полчаса и говорили.

Потом названный папаша, звали которого, как вдруг, в процессе выдавливания общих слов, выяснилось, Филат Феликсович, продолжил сорить на сына своими вечно шутливыми разговорчиками, посматривать на женушку, которая, точно обломанное и высохшее дерево, в ответ на его обыкновенные знаки человеческого внимания лишь с недоумением жестикулировала: «мол, пустое, не нужно этого». Делал он так, делал, а сам время от времени посматривал на лесенку. И на Бульдога с осторожностью просматривал. Для чего - пока еще было непонятно. Когда же кто-то из посторонних это его зрение перехватывал, Паскевич демонстративно отворчивался и н-ннакх, - начинал корябать на своем лице изображение такого равнодушия, что и самая презренная тварь, будь она на месте, содрогнулась бы от такого редкостного пофигизма.

- Но надо же делать что-то с лестницей, - вывел своего отца юноша из пещерной задумчивости.

- Без нас обойдутся, - сказал Паскевич и посмотрел на сына как задыхающаяся в соли рыбешка.

Но тут ох-кэ-кэ-кэ, - и неожиданность: вдруг тихая  с яйцевидной головкой женщина, жена Паскевича-старшего, от своего чтения освободилась. Она подошла к мужу и стало смотреть ему в глаза проницательным женственным взглядом.

- Дарагой, дак покурить, - сказала она, но посмотрела на него так, будто перед ней стоял не человек, а обыкновенная неполосканная раковина. Паскевич подал ей белую бумажную палочку с сухими табачными лепестками, она чирканула по ней огоньком и сдавила в своих крупных титановых зубах. Потом говорить продолжила... - Да, ты мог бы с мужиком этим, тьфу, поговорить, с ним, с главным... Все! А то заставляете все вы, скоты, вечно все делать меня! Я с ребенком все хожу, ищу ему работу, а ты ничего не можешь сделать! Сколько раз ты по работе встречался с этими крутыми. Хоть раз ты с ними поговорил о ребенке? Если ребенок есть, должен думать не о других, а о себе. Везде нечестные люди, верить никому нельзя.

- Ладно, поговорим, - сказал отец и как на непришлепнутую муху посмотрел на своего сына. - Младенец, отойди...

Но, против его ожидания, жена такой шаг не просто не одобрила (в выражении его, отца, бельм читалось одно непонимание: столько лет прожили вместе, а тут вдруг такое?): наоборот, стала в стойку победителя многократных боксерских чемпионатов.

- Не трогай нашего ребенка, - закричала она и стала по мелким каплям выдавливать слезы из себя. - Ты што, не понимаегшь, осел, что ты нашего сына травмируешь? Следить не можешь? Уб-ба-ба-бааа... Ты совсем с ума сошел? Развод, не, только развод спасет нашу несчастную жизнь. Уа-цааа. Гху-гхе. А с этим мужиком насчет лестницы поговорить нормально не можешь. Ш-шшш... Пустой чилавек-ккк!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Ну а что же наши друзья — этот Кобель и этот Бульдог, что же они делали в это время? Они все так же дальше, простаивая подле проржавевшей лестницы, давились и захлебывались словами: один говорил больше, другой — меньше (иногда, впрочем, менялись своими ролями). Но все, что бы они не выговаривали, для меня почему-то скомкивалось в одну общую песню, название которой я определял для себя не иначе как бу-бух-ца-бух. Чтобы что-то из сказанного ими различать, я начал снова к их болтовне прислушиваться. Дальше говорил Кобель: вернее сказать, он даже не говорил, а как будто о чем-то со страстью бренчал на расстроенных струнах своего голоса.

- Одну минутку! - Кобель, как успел я заметить, сильно нервничал, и поэтому ежепятиминутно сплевывал сквозь единственный золотой зуб свой (все остальные зубы были такие беленькие, но с каракулевыми пятнами кариеса и желтизны). - Я вам, дорогой Михаил, вот еще что хотел сказать. Тьфу-тьфу-тьфу. Это штоб не сглазить. Это есть, пардон, примета такая: если говорить в прошедшем времени, ну, извините меня, если говорить о прошедшем времени так о себе, я не шучу, вас может не стать. Но что я вам хотел сказать? Я вот о чем подумал: раз вы не хотите своего отчества называть, я вас, я вас обыкновенным русским отчеством буду называть — Иванович. Михаил Иванович. Все, все правильно? Есть, пардон, еще и имя такое Иоанн. Похожее имя, правда? Я не шучу. Честно-честно, правда-правда? Вот моего крестного так звали. Вот так! Но не суть, можно и так, и так называть. Я могу в принципе вас и Иоанновичем называть. Все-таки воспитание, а я получил хорошее воспитание, в отличие от некоторых, - это главное. Старших людей надо именем-отчеством по попочке гладить, по отчеству называть. Это в хорошем смысле, не обижайтесь. Я правду говорю, это мое личное субъективное мнение.

Кобель вздохнул и как после пожара наклонил свою голову.

- Фу-фууу-фуу-ухц-упц, - это все он, Кобель, продолжал тренькать голосом своим. - Ну так вот, Михаил Иванович или Иоаннович, это как вам угодно, я тут недавно, извините меня, случай вспомнил. Все правильно: пока рассказывали вы, я вспомнил, все — окэ. Ух, случай такой был. Все правильно: фонари тогда горели на улочке. Хотя нет. Не помню, хе-не, горели они или нет. И как они выглядели? Ух-ца-ца-фу. Все правильно: фонари работали. Вечером было. А снег, метель или весна была? Ух, склероз, не вспомню. И вот я шел, значит, и встретил вдруг, пардон, месьи, своего однокашника, корешочка моего. Мы с ним на ты говорили. Он все таки не старше меня был. Имел я его право называть? Думаю, имел. И вы, надеюсь на ваше выражение, не обитесь на меня за это. А он кота купил. Купил кота на рынке. Все. Фу-фуу! Все правильно, купил кота, кот себя с ним вполне, пардон, с ним приветлив был. Да, форенгейт. Все правильно, кот мне незнаком был. Было у него там с девочкой-кошечкой или нет чево, не знаю. Не видно было. Маленький еще. Я вам это не из под елдыка говорю — все честно. И кот с этим Мишкой Степанчиковым до сих пор, правда, живет. Так вот, когда он, извиняюсь за выражение, его брал, кота не удержался, спрыгнул и кот распорол ему живот. Даже ребра поцарапал. И он в травмапункт обращался...

Кобель все говорил, говорил себе. А потом р-раз — и как при летальном исходе с каким-нибудь ослабоумевшим гражданином: все, что занимало Кобеля, внезапно куда-то испарилось. Ну что тут скажешь хорошего? Такое бывает. Все это хорошо знакомо мне, как окружающий мир: в такие моменты ты как будто теряешься, не знаешь, с чего тебе и начинать. Бульдог посмотрел на Кобеля именно так, как на незнающего абсолютно ничего человека: даже запавший на лестницу глаз к нему пододвинул.

- Михе привет! От корефана, другана, Михана, н-на! - он сказал это и с почтением пожал Кобелю, моему старому сопесочнику, руку. - Вообще люблю тебя, хотя отношусь как к сыну, как к своему террариумному животному.

А дальше, фьюк-фью-хукк-к, - дальше, как ни странно, не смотря на эту напасть-неловкость Кобеля, снова закружилась у моих друзей беседа. Кобель рассказывал-рассказывал, и вдруг совершенно внезапно вспомнил хорошим и в то же время нехорошим словом своего старого знакомого, которого и мне в свое время знать тоже доводилось (в одном доме некогда проживали), - Антошу Антошкина. Я помню его высоким, стройным, но каким-то вечно поморщенным человеком, и все это время — отчего-то на костылях перебиравшимся. А ведь было ему тогда лет двадать, не больше. Потом ему ногу от частого курения (так, во всяком случае, братаны говорили) что-то оттяпали.

- Сегодня, пардон, Мишки уже нет в живых, он уже пять лет, извиняюсь, на земельном довольствии находится, - вставил свое слово Кобель, внезапно обозначившись пятнистыми покраснениями на благообразном интеллигентном лице. - Пардон, он жизнь такую вел, что за это по попочке и по черепной коробочке его не погладить было. В последнее время он ужас што делал: это — фу-фу-фууу, хе-хе.  Да, примета такая есть нехорошая, не, правда, есть. Так он, пардон за подробности, жизнь такую вел, что на полгода уходил в запой, жизнь нехорошую вел, занимал деньги. Ну и полгода каждый день такое у него было: все водка, водка, водка. Ехал он пить, извиняюсь за неприличное выражение, в деревню и там синячил. А потом, когда, экскузмэ, выходил он из своего запойчика, то шел отрабатывать деньги, грубо говоря, на дядю, долги все отдавал. Ведь он, я говорю, понимал, что мужик должен больше жены зарабатывать, должен семью кормить, которая не только сухари хочет кушать. Вот вы (он на меня посмотрел как Терминатор), семьи не имели, вы не знаете, что такое хлеб доставать. А так на любую работу по-по-по-пойдешь.

- Ум-да, - со сложностью на лице констатировал Бульдог. - Антоха в одну базу бучил, некик как делать, - не перец делать, ун-нахо. И в бучу, и в базеняку. Я иногда вспомню, как он на спор, н-на, в базу выпивал пузырь. Вот это че! Бутылку — хна, и — оп-оп, вжик-вжик. И — нет, нет водочки. Даже сынулю сестры переспорил. Но потом блевал, нэээ, дэээ... Ну поросенок, типа. Но он с нами как бы. Мы когда пьем, поднимаем стакан и говрим: «Он с нами! Ево нет, но он с нами, типо.»

- Помню, да, было такое, - Кобель это признал.

- Ну помню, будь умнее, н-на. Ну понял? А это че? Что лестница мне нужна. Фиг че скажешь.

Не знаю, понял ли Кобель, что ему Бульдог сказал в самом конце, но я на тот момент ничего еще не осознал. Ну совершенно ничего не понял! Наверное, от недалекости все это. Все таки молод еще я был тогда, опыта жизни, как говорил мне Бульдог, еще не почувствовал.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

А-А! Дак вот, а потом, когда в процессе всех наших мелких разговоров прошло сколько-то времени, вдруг как будто бы загрохотало нечто огромадное и страшное (так, во всяком случае, мне представилось, так вообразилось), - и тогда тотчас взорвалось спокойствие мирно себе беседовавших друганов: веселого и грустного, таких разных, но вместе с тем какой-то общностью спаянных, - почувствовалась неловкость. А все, вероятно, сделалось так потому и оттого, что к ним, это к Бульдогу и Кобелю, значится, одна невыского роста женщина внезапно как оса подрулила. Так, раз, вж-жикк, - и заняла освободившееся место. То была крепкая штучка: раньше не только ее, но и теточек подобного эскиза рассматривать на улочках своего родного города мне не доводилось. Хотя я патриот своего места жительства и ни одна достопримечательность (красивая, страшная) не проскальзывает мимо моего внимательного ока. А она, женщина эта самая, не знамо как к нам подскочившая, была в пестром одеянии, отличалась острым, как клюв зашибленной птички, носом, ртом вида полупрожаренной темно-коричневой колбасы, от нее сильно разило косметикой и духами, от чего так сильно колотило у меня в носу. Женщина пристроилась подле нас и усиленно зазвякала своими сережками, крепко всосавшимися в толстые ее слонячие уши. Не только в слова, но в каждые наши движения она вслушивалась и вслед за тем согласно мотыхалась головой. А потом и правда, как самая настоящая насекомка, принялась за излюбленное жужжание свое. Все говорила, а все - ровно жужжала как будто бы. Так казалось мне, во всяком случае. «Добрый, наверное, человек, всех любит и всеми интересуется», - чик-чирик, и сформулировал я о ней в своей головешке первое представление.

А Бульдог, заприметив пышнолицую женщину, тотчас начал как вампир всасываться в нее своими влажными глазами и губами. «Ай, молодца», - не удерживался он иногда от восторженных слов и заговаривался. Заговаривался по-настоящему словно бы: как какой-нибудь прикованный к больничной койке постоялец «желтого дома»: сначала нормально говорил, потом к своим словам что-то вроде: «вжи-вжи-ши-шхици...» добавлял. Кобель, напротив, не обращал на нее никакого внимания: все время смотрел вопросительными своими глазами только на Бульдога, в них одно только и читалось: «Сказать? Не сказать? Светик? Ромашка? Да? Нет? Ха-аааггг!» Наконец он, этот Кобель самый, вновь заговорил:

- Владимир Иванович, я, извиняюсь за выражение нетактичного слова, проговорился. Но интеллигент все-таки! Воспитывался в интеллигентной семье, я знаю, што такое кушать вместе с приборами и как вилочку ручечкой держать. Я понимаю, женщина на вас смотрит, вам интересно. Но я вспомнил, пардон, что вам сейчас только што проговорился. (На лице Кобеля заиграла скорбь малолетнего ребенка, которого все в этом жестоком мире надули и разобидели) Но я, извиняюсь, говорю, никто не должен знать, што кот поцарапал Степанищева. Потому что этим вы можете подставить моего товарища. Это, пардон, все равно, что я с девочкой изменю и подставлю свою жену. Ведь, извините меня, он, мой друг, любит кота и скрывает, что он когда-то его поцарапкал. Вот у вас, извиняйте меня, есть семья, дети есть, но дочек нету. А у меня есть. И я знаю, что вы в жизни не испытали тово, что я, пардон, иногда думал: а вдруг лет через двадцать изнасилуют? Тогда, даже если я и не доживу, то, экскюзме, из могилы встану и своим скелетом все равно разможжу в голову тому, кто это сделал.

Кобель, поправляясь в словах, не успел и своей главной просьбы к другану докончить, как вдруг всех нас на себя перенастроила вот та самая низкорослая женщина. Олеся Узурпова, - так она, сверкнув блеском своей золотистой кофточки, всем нам с поклоном поспешила представиться.

- Да, - вздохнула она и непроизвольно сердечком сморщила губы. - А жизни всегда, парни и девочки, радоваться нужно. Опыт жизни, он што дает? Вот я, это самое, это самое, ваш разговор подслушала. Ах-хахха! Вот вы не знаете жизнь! Вот вы, наверное, не бували на некоторых наших свалках, а там люди настоящие живут. А это помойки, куда люди и белье, и отходы выбрасывают. Ну там. Сами знаете. Хо! Там есть люди и с высшим образованием, и одна даже профессор, как поросеночек бегает, все как котята насятся. И даже женщыны косметикой пользуются. Вот так правда: бы-бы-бы...

Женщина почесалась за ухом, потом продолжила:

- Они только одно — на свалке бедные. А на самом деле — хорошие, хорошие люди. И я им всегда приятное делаю. Они мусор собирают, а я, бываю, к их помоечкам после работы приду и песни им пою. Про любовь, про жизнь пою. Ну песни такие разные там. И они тоже их па-ают. Я в новом, одежда хорошая, я всегда в лучших магазинах ее покупаю. А они не брезговают, как услышат, так подбрасывают меня как ангелочка в небо. И я, и они, иии, - люди-иии! И я щитаю, што все нормально все. И возраст они мой знают. Мне сорок лет. А выгляжу — как принцесса. Поверьте! Один мальчик, лет двацать семь, на свалке он тоже, предложил мне замуж за него выходить. Сказал: на свалке заживем. Я иму сказала бэ-бэ-бэ: мальчик, я тебе мама. А он заплакал. Люблю и все — говорит. А иногда эти свалочнички штучку какую мне отмоют и подарят. А я ее помою и еще мужу подарю. Ведь если любишь чилавека, надо обязательно приятное ему делать. И он мне делал приятное. Дарил духи с запахом неаполитанской козочки. И мы любили друг друга как попугайчики. А потом, правда, это в декабре было (женщина выкинула из глаз пару слез капелек), правда, ушел от ми-иня. Оставил записач-чку: «Слишком много любви». Кто в такие дни плачет, кто стонет, что плохо им-му, а я к своим друзьям на свалочку пошла. Тоже меня подкидывали. Ведь там тоже у меня есть подруги, которым по двадцать пять, по двадцать шесть, по тридцать лет! А я им все время са-ветую в жизни, говорю, как надо жить, говорю, как надо мальчиков любить, какие духи можно нюхать, а какие — нет. Я учу их...И возраста своево ни стесняюсь.

Говорила Олеся, все говорила, - а потом, - чхи, - и крепким чесночным кашлем плавное течение своей мысли подпилила. Видно, что-то не сработалось в ее механизме по управлению горлом, ртом, словом. Лицо ее в этот миг засветофорило: делалось то красным, то белым, то желтым. От напряжения, не иначе.

- Пч-их, - воспроизвела она еще одно кашлянье и пояснила: - Это кашель, ну как бы микробы внутри у меня бегают. А я не обижаюсь вот нисколечко на них. Пускай живут, пускай плодятся, бегают. Я же ведь, как его, гуманистка, люблю все существа. Они же тоже жить хотят.

Ну а после, когда тетка Олеся и дальше продолжала свои жизнебойкие истории рассказывать, Бульдог словно онемел: стал учащенно хлопать своими ресницами и озверело в нее всматриваться. «Не так что-то тут», - капнул себе в голову я замечание, но виду из приличия не подал.

- Ну как, видали? - прошептал, слегка одернувшись, нам своим ошалевшим языком Бульдог, указую на разряженную Олесю. - Вот это женшына, н-на! Вишь, сколько силы воли. Муж — оп-оп, и в бараний рог. Пр-р! Я в своей большой жизни ни женшын, ни жаб таких не видал. Сколько видел, а так — нах-наф.

Кобель посмотрел на Бульдога глазами оскорбленного евнуха.

- Владимир Иванович, если вы влюбились, это ваше дело, но, пардон, поймите...

- А я, между прочим, ни в кого ни влюбляюсь, - десонстративно оборвала его Олеся, но стала смотреть не в глаза тому, кому она эти слова выговаривала, а куда-то в сторону: туда, где лес облачался в свои пышные весенние покрова. - Я дружу, я люблю людей. И вы, хмурый мужчина, между прочим, тоже могли бы песенки петь и радоваться жизни. Знаете, как я со сваоими бомжами радуюсь жизни! Сколько раз, это самое, это самое, про свидание меня спрашали? А я говорю: свидание — это сама радость жизни, это веселье. В жизни всегда нужно веселиться. Тогда от всех проблем уходишь.

Кобель даже и не посмотрел на женщину.

- Владимир Иванович! - затянул он звонким фальцетом.

- Ну што, чиво хотел?

- Я все-таки переживаю за ту тему, пардон. У вас нет дочек, вы не можете, не можете понять человека, у которого, я извиняюсь, потенциально могут изнасиловать дочку. Вы можете, фу-фу, плююсь через плечо, штоб не сглазить, вы можете по нерадивости своей накосячить и предать огласке, тьфу, случай с котом Михаила Анатольевича Степанищева. Вы ведь его знаете. Но вы реально не понимаете, што можете подставить человека. Я прошу вас, ради всего святого, не рассказывайте.

- Не расскажу, будь спок и досвидос те, н-на, - успокоил было Бульдог своего другана, но потом, посмотрев на женщину, осекнулся и выложил: - Не, раскажу накик, всем радиостанциям расскажу.

- Не надо, - умолял своего друга Кобель, - я, правда, прошу. Нет, правда, не надо...

Обстановочка на месте происшествия внезапно начала раскаливаться: у друзей безвкусная перебранка завязалась... Кобель со слезами на глазах упрашивал своего оппонента «прошу, не надо рассказывать», а Бульдог-ответчик полушутя говорил тому «надо, надо». Никто не желал отступать от своих куч, каждый упорствовал. Особенно жалко было смотреть на Кобеля: контуженные глаза его кривились до предела. Неизвестно, чем бы все это закоечилось, если бы вовремя не подоспела и не вмешалась Олеся-женщина:

- А я, между прочим, люблю своим людям обо всех и обо всем рассказывать. Так легче, все мешается там. И никто не скажет, что дура какая-то. Ух, как хорошо-ооо! А бывает, придумываю сама што-нибудь, хи-хиии. Вот приду, бывает, на свалку к своим бомжам и скажу, што спрашивали професса-ара, што есть девочка, которая с первого взгляда влюблена в него как Медуза Гарг-гона. Это же радость какая для него! Я приятное сделаю. А что я буду говорить: все говорят: алканавт и бомшшш. А так радостно моим ребятам. Мне сорок лет, а я вместе с ними радуюсь, а им и по двадцать шесть многим. А все смотрят как будто мне восемнадцать. Я моложе выгляжу, и все мы радуемся жизни!

Вялый разговор и далее на своих костылях как-то там передвигался, но, как говаривают в заторканных провинциях, рассказать об этом еще успеется.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

Продолжим дальше наш рассказ. Позади толпы, в конце того самого дворика, стало быть, где все те же Паскевичи со своим вечным великанским достоинством шумную очередь простаивали, что-то бубнили себе там, все как будто бы качалось и по-прежнему, и совсем по-иному. Отец, мать и сын все так же по каменным плитам да по земле топали, и без особого старания собственными подвижностями над ними раскачивались. Но они, едва я к ним своими глазами приблизился, рисовались мне уже совсем другими существами: не только с немыми дровяными лицами, с лопающимися от напряжения животами, где, судя по всему, все так и журчало от несварения в желудках, с плохо подвижными ногами, но и с волчьими голодными глазами, которые, казалось, так и норовили тебя проглотить, а также с массой совсем иных недостатков и достоинств. В то же самое время Бульдог, Кобель и Олеся-женщина вполне себе хорошо жгли костер яркого, хотя и местами нескладного разговора. Я успел заметить, что от этого тело матери-женщины еще пуще стало ломиться от негодования, обусловленного, конечно, в первую очередь тем, что пока эта прекрасная представительница слабого пола (все читалось по ее онемевшим глазам) крутила головы двум мужикам, переговоры мужа с высокорослым гражданином, от которого многое в ее деле зависело, были в большом затруднении. И оттого злилась она больше на всех, особенно на слабого безжилистого мужа, виновника всех ее бед, и по всяким мелочам к нему придиралась. Сильно возмужала, ощетинилась за прошедшие минуты эта женщина! А ведь до этого только своей книжечкой и жила, ни на кого не смотрела, всего только и делала, что по книжным фантастическим мирам шла себе, шла, ну или побиралась... Я еще тогда подумал своей нескладной головой: «Тихая и спокойная читающая мадмазель.» Оказалось, многим я ошибся, многое проворонил.

- Ну ты, ну ты... шапку, нет, а...., а......, кепку свою поправь или нафиг сними ва-абще, - скача, как длинноногая цапелька, по асфальту, ворчала на своего законного мужа жена, и без конца торпедировала его своим упористым взглядом. - Ну, хватит, хватит таращиться, и это... брыкаться. О дите нашем што, ты забыл, остолоп нещастный? А ему двадцать, двадцать лет. Не тридцать каких-инбудь. Иди к нему, к нему иди. К мужику иди договариваться. Как дее-этский сад! Ну совсем совесть потерял! Все внимание, вся любовь на моей несчастной шее. Кхо-кхо (и она всплакнула как-то по-английский тихо, стыдливо).

Звуки да кряки от этого внезапно заладившегося разлада в семействе выдались настолько громкими (особенно, конечно, жинка на струнах своего бледного голоса приударяла), что занятый болтовней со своей мадам Бульдог, едва уловив это, нервически зашевелил ушами, а в глазах накалякал одно только выражение слов: типа того, что как все это интересно, что посмотрим-ка, посмотрим, чем эта канитель закончится, - кхы-ыык. Я тоже это все расслышал, хотя не особенно и заинтересовался тем: подумаешь, муть какая, обыкновенная ссора, не более того. Тем временем Бульдог, наморщившись лбиной, тоном истового знатока выговорил:

- Ща помирятся. Мадам, риальне, отвечаху даю тебе, н-на.За базер говрю: помирятся. Я же столько в жизни прошел, так што знаю-уууу.

Олеся-женщина, когда все это услышала, с десяток раз киванула своим тройным подбородочком. Со скрипом киванула: лицо жирное, холеное всеж-таки у нее было. Она бы и дальше продолжала таким интересным способом самовыражаться, если бы Бульдог вовремя ее не остановил: знаком ей показал, что согласий показано было и так предостаточно. И тем меня сильно выручил: это киванье начинало мне уже поднадоедать. После сего женщина вздохнула, собралась со своими прекрасными женскими силами и, осветившись виноватой улыбкой, заговорила, не останавливаясь на знаках препинания:

- Ой, а я, между прочим, очень вас панимаю, маладой чилавек. У нас на городской свалке бамжи живут когда, так есть у них семеечка одна. Ссорятся они, а знаете, иногда. А я понимаю их. Ссорятся, чтобы потом можно было б помириться. Правда видь? А то от чиво же им мириться-то? Так я, бувает, приду к ним на свалочку эту, помирю их как мама самая настоящая, примирю их по настоящему. Детишек у меня был один, муж иво ни полюбил, и он в будочке для собаки жил. Ну ничево, потом в детдоме воспитали, на ножки как козленочка поставили. Я так радусь за ниво! А бомжам своим всегда советоваю. Скажу там: ты, Миша, разные розы, а выкидывают люди цветы, бувает, посвежее, говорю ему, розы выбирай-ко. А то, знашь, настоящая женщина всегда все по-настоящиму чувствовает. Когда у тебя понос когда какой, она все равно, самое, она обязательно почувствовает. Я милому, когда он в уборную шел, всегда поспрашивала: бумажечки не надо тебе? А то салфеточка у меня всегда есть. А иногда предложу и йодом капну, штоб заражения на попочке его золотой не было. Она не золотая, а для меня все равно золотая. Научилась, знаете, ценить. А то скажут мне: плохо. Я и в другую комнатку убегу. Надо всегда чувствовать, и это самое — это самое, всегда сдерживаться. А муж мой, дорогой муж, даже и дорогой золотой писсуарчик когда-то сделал себе. А знаете, это он понимает, что женщине всегда хочется сделать приятное. Я, правда, не пользуюсь им никогда. Но все равно ш приятно. А ты зайдешь, бывает, и видишь, как там букашечки, таракашечки плавают. А у меня тараканчиков много было. Я не травила их. Вот люди любят их травить. А легко бы им быть вот так? Давайте также вас самих потравим так. Приятно вам будет? А я: пусть живут. Я их и подкармливала когда иногда.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Ну вот! А потом прошло сколько-то времени, и своим ко всяким мелким вещам чувствительным слухом я уловил, как что-то запикало в отдалении: вот там, за близлежащими брошенными сарайчиками. «Не к добру», - вспомнил к случаю я некогда в детстве слышанную примету, - что, мол, когда слышишь шум, жди напастей. Словно в такт этому небо своим тревожным ветром свистнуло, сильно затеребив людские головы. Я понял, что что-то начнется сейчас невообразимое. И действительно, не заставила долго себя ожидать неожиданность: вприпрыжку к нам подбежала мадам Паскевич. Вид ее был неприступен. Она молча докурила свою сигарету и сплюнула. В этом плевке сосредоточилась вся поступь ее женственной грации: уж как-то по-нежному остатки жидкого на асвальт она выплевывала. Олесе, впрочем, все эти вещи были по боку: она продолжала о разных житейских делах все говорить да говорить. Паскевич это явно пришелось не по нраву.

- Женщина! - сказала она, пристально в нее вглядываясь, да таким размягченным и ласковым голосом своим эти слова проговорила, что, наверное, так и мамы своим детишкам сказок о нежных феях не читывают. Она, к тому же, для убедительности своих слов еще руки скрестила на груди. - Я умоляю вас, ради всего святого, ради всех ваших бомжей на свете, - по-малчите. Все устали, все хотят спать, все хотят спать. Понятненько, мадмазель?

С произнесением этих слов лицо Олеси исказалось по-страшному: напряглись сглаженные кремами морщины, а в глазовых отверстиях, слегка зашторенных веками, забегала кровь... Но время она оглохла, онемела. Даже несколько крупных слез выдавила из себя. Потом одернулась и ненавистно уставилась на свою главную обидчицу, она смотрела на нее как самая настоящая самка, вот-вот готовая в клочья изодрать свою жертву. Но конфликт на этом интересном месте так ничем и не закончился: напевая себе под нос песенку «С кем хочу — с тем и дружу», мадам Паскевич подалась восвояси. Побежала она к сыну. Олеся подскочила тут же к одиноко скучавшему Бульдогу. Он по-хищнически смотрел на нее, выражая своим одним глазом: дескать, а что сейчас скажет драгоценная наша женщина? Вторым глазом он изобличал ровное спокойствие.

- Вас Михаилом звать? - спросила женщина. - А то я са-авсем забыла.

- Да, ун-да, н-на, - Бульдог отреагировал на ее слова так, будто под ногами что-то хрустнуло. - Риально, отвечаха тебе, барышня, н-на. Наше вашему, позволь-ка. Мущчина не долже-ен... не должен... игнорирова... игнар-рира-вать слов вашиго прекрасного женского тела.

Он не успел досказать мысль, как Олеся начала перебивать его своими эмоциональными выпадами. Бульдог уставился на лестницу, и тогда женщина подбежала к рядом стоявшему Колбелю. Я стоял еще ближе, но пока она ко мне вовсе и не планировала подходить.

- Молодой человек, это самое-самое, забыла, как вас зовут, - начала перед ним она расстегивать свои губы. - У меня племяшечка: тоже такой же, как и вы такой. Смешной такой, как поросеночек. Вот тоже забываю, как звать его. А вас как зовут?

Кобель вначале слегка надулся, потом ответил, жестикулируя пухлыми запястьями рук:

- Олеся Ивановна, а я вас помню, и я все понимаю. Вы, пардон, если не ошибаюсь в слове, концерт с нашими бомжами на день химика делали. А меня, экскюзми, зовите просто Михаилом. Так-то я Михаил Вольдемарович, но отчество у нас, молодых, сегодня не принято. Пардон, в принципе, можно и так, и так называть. Но нет, все правильно.

Олеся даже маску счастья нарисовала на своем лице.

- Ой, да, это хорошо. Мы так веселимся, так радуемся жизни, что, это самое, самое, хорошо так. А то как некоторые сказали: одна женщина сказала, что не надо веселиться...

Кобель уставился на женщину с подозрением, потом р-раз — и выпалил свое веское слово:

- Ну, насколько я знаю, не все, фу-фу-фуу, пардон, жизни радуются. Есть и такие, извините за выражение слова, которые черепами земельку целуют. Это которые покойнички. И никто их, пардон, кроме земельки, по попочке не погладит. Да и попочки у них, извините, есть, а есть тазик из костей... Грубо, конечно, простите меня.

Женщине его слова, судя по всему, пришлись по душе: она даже от восторга несколько раз пободалась об воздух своей неуклюжей головой.

- Ох, мне и их так жалко. Да мне всех жалко. Вы представляете, у женщины ненормальный сын, и она... не понимает, что она его вот таким-такосеньким сама сделала. Им веселиться надо, а она не дает. Это — беда, я все понимаю. У каждого свои болячечки бородавочки. Ну почему бы не веселиц-ца?

И так ко многим Олеся подходила, говорила одни и те же слова про загадочных некоторых. Слушать все это мне со временем прискучило, и я, прислонившись к стене, начал засыпать. Снилось мне, будто заболел я страшной проказой, будто по частям рассыпается у меня кожа, будто скелетом, живым скелетом я вмиг сделался. И вдруг кто-то начал трогать меня за кости, шипать за те места, где когда-то были мои плечу. Проснувшись, я обнаружил, что все у меня на месте. Но только Олеся трогала меня, щипала, стараясь к чему-то побудить. Перед глазами сверкнули застежки ее золотистой кофты. Дрожащим голосом она колотила мне в ухо:

- Понимаете, ничего плохого не сделала. Нет, я ни на кого не обижаюсь. Я, наоборот, всегда радуюсь жизни. Не то, что некоторые тут. Это все из-за лестницы.

От нечего делать я начал поддакивать ораторше. Да она и в самом деле медленно, но плавно преображалась в оратора: жестикулировала руками, большим кольцом растягивала рот, а вокруг нее столпилась группка любопытствующих. Все смотрели на нее. Как, впрочем, на нее реагировали, как ее воспринимали, мне было неизвестно.

- Вы представляете, - счастливым голосом сообщала эта женщина всем, и от радости подпрыгивала на месте, - одна женщина мне однажды как-то и говорит: не надо веселиться. Я все время людям помогаю, люблю, и мне такое говорят-ттт. Но я не только ба-амжей люблю. Я ко всем людям отношусь как мама самая настоящая. Бывает, как вспомню, как маленького своего ребеночка на съедение в детдом отдала...

Потом, закончив свою речь, она принялась тщательно в толпе кого-то выискивать. Остановилась на мадам Паскевич. «Сейчас они попками подерутся», - шепнул мне на ухо Бульдог. Но этого не случилось. Олеся только несколько раз спародировала Паскевич, высунув язык и окровив широко глаза. «Вот такая, такая», - говорила она, и себя не помнила.

- Па-адумаешь! - только сплюнула Паскевич, а затем растерла свои желтоватые плевки по асфальту.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Раз, тар-раз, - с каждым мгновением я все больше частил своими глазами по людям, лупил ими все по ним, по тем представителям масс, что наш скромный дворик плотным кольцом облепили, что жужжали с таким звоном, будто бы это были не люди, а рой диких лесных пчел (да-да, такое однажды мне тоже видывать доводилось) — так-то вот у них все опасным таким бумерангом крутилось, не прекращаясь. И вот ведь диво: и предположить-то было нельзя, что дальше-то будет. Но я все равно с обильно сочащимся интересом на них на всех посматривал... Даже стыдно в этом сознаваться, но, познакомившись визуально с Паскевичами и Олесей, а также с некоторыми другими вполне себе примечательными лицами, вот так вот внезапно очутившимися на нашем дворике, я обрел интерес к этим всем людям. Они мне стали как родные. Вроде за ними и особенного-то ничего не значилось. Родились, работали, удовлетворяли желания и потребности... Да и еще некоторые со своими личными интересами! Но они какими-то своими потаенными, не иначе, колдовскими силами мое спокойствие помаленьку расшатывали. «Вот же люди бывают», - смекнул я своим слегка помутненным сознанием, и дальше уже ничего не мог выдумать. Я чувствовал, что они меня затягивают: мне теперь самому хотелось быть на них похожими. А почему такое со мной было — я так до сих пор не могу и сказать. Потом какая-то странная тишина начала кругом наклевываться: как будто вся живность была в момент перебита-перетравлена. Мертвую тишину, однако, вскоре порвала на куски своим топористым голосом внезапно высунувшаяся из окон старушка, та самая владелица Тобика:

- Мущ-чины, лестницу заберите! Так, кто из вас пад-летс-ссс? Кто из вас-с вор-ррр?!!

На это тотчас же подумалось: «Ее еще здесь не хватало». Впрочем, люди на нее, на старуху-то, увесистый болт тут же поклали, - все это отчетливо просматривалось в выражениях их сдавленных физиономий. Однако ж нашелся в толпе и тот, кто по-дерганному, судорогой искажаясь, проговорился:

- Да иди ты!

Старушенция, чья гусиная шея отсвечивала колото-резаными морщинами, уловила это, но сдаваться вовсе не подумала: только по сторонам, выжидая опасность, поприсматривалась. Потом из карманов своего затрепанного пиджачка она вытянула чем-то запачканный мобильник, а как сделала это свое дело, то снова начала вперемешку со старческим пердежом свои слова выговаривать:

- Вот эт-та телефо-он!Знаите, што эт-та такое, если кто из вас пад-летс? Пф-ффф... Полицеев мне вызывать? Я вызову. Они вас свяжут и изнасиловывают как сида-аровых коз-ссс! Хе-кахе-хе...Пфу-уук...

Вскорости отклонившись куда-то в сторону, я обратил внимание, что все на том же месте стояла и покачивалась женщина Олеся, которую, насколько я понял, горько разобидела Паскевич. На этот, впрочем, раз она не рыскала по сторонам в поисках подходящих собеседников, а сидела, как лягуха, на корточках и рассматривала собственное отражение в мутноватой луже. Ветер погонял воду, здороваясь женщиной брызгами. Но она не унывала и что-то сжимала в своим пухлых руках. От капель она не отмахивалась: только на разный манер ответно растягивала свои губы, превращая их то в сардельку, то в сосиську, то в пиявку. Потом я услышал ее сдавленный, едва различимый шепот: «сама дура, муж идиот, сын больной, хе-кехе...» И тут она приметила меня.

- Ой, - высоко в небо взаметнулась женщина своими глазными яблоками и тут же поравнялась со мной ростом, несколько покачнувшись для приличия. - А я, вы представляете, свое любимое зеркальце забыла. А помадкой вот все равно смазалась. Я как легковая машинка должна се вримя смазывац-ца. Вот, видите, лужа-красавица плещется. Это она радуется так жизни, зачем мне обижаться на нее. Все радуются жизни, и только некоторые... А то, понимашь, без лужи пропала бы совсем. А так — ровно и с цветом. Спасибо тебе, лужица...

Олеся не успела своих слов до конца договорить, как вдруг в эту самую лужицу со звоном плюхнулась. На лице ее перемешались цвета: красный с коричневым, синий — с зеленым. Что-то жидкое растеклось по ее прежде нарумяненным щекам. «Ничиво, вымоюсь, я ж оптимист», - сказала свое заклинание женщина и как-то быстро самоуспокоилась.

И вот в этот самый миг, когда испачканная женщина стояла в растерянности, люди тоже исходились в обреченности, серьезная напасть на нас стала двигаться. Сначала все протекало мирно: как капли слабого летнего дождя. Но с каждым махом капли увеличивались... Тревогу в моей душе заколотил внезапно выкативший на дорогу трактор, гудевший и трещавший с сильными перебоями. Завидев эту машину, лица присутствоваших сделались траурно-похоронными. «Что это, че?» - в растерянности спрашивал я всех,кто там у дома был,  чувствуя, как в тревоге тело мое мурашками расползается. Мне объяснил один старик: «А бис знает. Пьянчушка наш Вован напился опять, запой у ниво, опять в загул пошел. Он всегда так трактор заводит-ттт...» Трактор приближался, становился все больше и больше, постепенно достигая своих естественных размеров. Вот я уже смог рассматреть профиль тракториста: он светился красным, будто бы раскаленное железо. Потом трактор остановился ненадолго.

- Задавлю всех, с-суки! - прокричал сквозь неприкрытиые окна тот самый шоферюга и принялся разрывать на своем теле полосатую изжеванную временем майку. По полуоголенному этим действием телу его начали расходиться волнами какие-то полосы.

Вновь высунувшаяся старушка с неподдельным ужасом всматривалась в тракториста. Голос ее стал дребезжачим, она только и успела сказать:

- Вова, домой, хватит!

- Заткнитесь, Варвара Михайле-евна! - крякнул тракторист и отхлебнул содержимое бутылки, которая едва держалась в его мозолистых руках.

Оказалось, что прежде разгневанная старушка была родной матерью дебошира-тракториста. Она предпочла не связываться с опьяневшим сыном: махнула рукой и тотчас же нарнула в мутное пространство квартиры. С треском хлопнули окна. Вован вновь завел заглохший мотор.

Народ, завидев все это, бросился в тараканьи бега: разбежался по кустам и закоулкам... Кто-то бежал с прихрамыванием, кто-то — спокойно, напевая себе под нос популярные мелодии. Но не все слиняли с места происшествия: часть осталась и лишь в целях предосторожности чуть подальше отодвинулась. Остались блындать на своих местах и двое женщин: уже успевшая обмыться Олеся и мадам Паскевич. Мадам Паскевич была вся синяя от страха, который, судя по всему, едва сдерживала.

- Убьет ведь, задавит, - сказала она, изобразив тотчас вселенскую скорбь на своем желтом прокуренном личике.

На эти слова поблизости стоявшая Олеся только фыркнула. В жизни своей я слыхивал немало фырканий. Но это было особое фырканье, в котором сосредоточилась вся умственная олесина энергия: это было не фр-ррк, а фхшррррр-фррррр... Приложив руку к тому месту, где у нее маячило сердце, женщина начала говорить, обращаясь к нам ко всем:

- Да, и вот не то что некоторые. А смотрю: мальчонка на тракторе совсем халоший, совсем хороший... Ведь он одумается и ни одного зверушки не обидит. Он как бомжики мои, его, это самое, это самое, можно заставить как ребеночка одуматься. Давайте крикнем всем хорошом все вместе: «Воло-де-енька-аааа! Одумайся!» Хорошом, раз-два-тр-риии... Воло-оде-енька-ааа, о-о-о-ду-уууу-ма-аааа...

Но прекрасная затея Олеси, увы, не нашла в людской среде должного понимания: люди что-то прокрякали равнодушно и отступили в стороны. Олеся этого не выдержала и со звуком «э-эээ» тайком всем показала кончик своего влажного языка. Этого, кстати, никто не заметил. Олеся еще раз сказала «не то, что некоторые», и отступила на задний план. А трактор понемногу в нашу сторону начал уж двигался... Было страшно, стремно как-то ж!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

И вот, ах! Несмотря на то, что шоферюга был мертвецки пьян, а сама машина все больше расходилась в своем железном кашле, все было бы ничего: ведь люди, как я отметил для себя, находились в относительной безопасности. «Хр-дррын», - ревел мотор, напевая свои трескучие мотивы. Но тут вдруг под колеса трактора изо всех сил рванул до этого непонятно где пропадавший Тобик. Морда его была окровавлена, а зубы сжимали здоровый кусок сырого мяса. Кобель стоял в стороне и выражал только одно своим тучным взглядом: как бы чего не вышло, я в стороне. Но стоило появиться Тобику, как равнодушный Кобель тотчас же рванул за ним. Оба, и пес, и человек, которого прозвали именем собаки, ринулись под колеса. Эти движения привели в какое-то чувство шофера. «Задавлю, с-сука! - крикнул он сквозь щели окон. - Всех убью! Все черти кругом, н-на!»

Но потом, попятившись назад после спасения собаки, Кобель вновь стал озираться на всех нас с полным безразличием. «Ничего хорошего ждать не приходиться», - скрипнула мысль в мозгу, и я решил удалиться с места происшествия. Лестницу, думал я, можно и так где-нибудь найти. И я уже топал, наращивая свои широкие шаги. Шах, ша-кх, - я уже слышал, как независимо шумели мои ноги. И тут вдруг протяжный визг как-то резко заставил меня обернуться. Когда развернулся, застал на месте происшествия что-то непонятное. На земле лежал, придавленный тракторными колесами, Бульдог, а под ним корчилась в воплях та самая собачонка. Это она визжала истеричым, на себя не похожим воем.

- Риальне об-а-а-манул, - простонал отрешенно придавленный. - Женщина, ну, накик, как мущ-чина...

Потом р-раз, фить-фить, и замолк. После этого гробовая тишина воцарилась вдруг в нашей страшной округе. Люди мяли землю, отхаркивались, бодались с воздухом своими выгнутыми лбами и скрюченными носами, а также прочими частями лица и тела. Потом к трактору подбежала мадам Паскевич: редкое спокойствие светилось на ее лице.

- Может помочь чем? - спросила она и принялась с отчаянием ковыряться в своей тонкой сумочке на подвязке. - Где мои таблетки, где обезбаливающие? А-аах, все пропало, сигарет нет. Без сигарет-т ничиво делать нильзя. У тебя хоть есть? - и она уставилась как самая настоящая людоедка на своего позади стоящего мужа, он, оказывается, так и не слинял отсюда. Тот только как маятник пораскачивался своей тяжеленной головой. Она продолжила: - Все у тебя ничево не-ет! Я пошла. Ты меня довел, скот. Я паошла. Но этот парень на твоей совести, каз-зе-ол.

Мадам дальше отчалила куда-то в сторону. Муж ее так и оставался неподвижно на месте стоят. Потом к нему подлетел сын. Лицо его было взволнованно, местами сияло покраснениями.

- Как с лест-ницей быть? - спрашивал сын отца, и протяжно всхлипывал.

Вначале отец посмотрел на своего сына как на ни к чему не приспособленное животное. Но потом он уже выразил сочувствие. А еще потом, разбивая указательным пальцем спертый воздух, начал говорить, но как-то тихо:

- Ты лучше это, поблюй-ка, сынок. Экологи, вот эко-ологи приводят мнение ученых, я в журнале «Гламурности» читал об этом, что большинство, кто блюет, - их жизнь на девяносто девять процентов облегчается. И что блюющие на пять лет больше живут не блюющих. Вот как! Так что побляй-ка. Это я как отец тебе говрю, послушай-ка.

Послушный сынок попытиался какое-то действие растворенным своим ртом произвести. Даже в рот по рекомендации родителя два пальца засунул. Но, как оказалось, промазал, - вылил все свои соки не в помойную яму, а на ноги придавленного трактором Бульдога.

- Да не сюда, скотина, не на раненого! - закричал было отец, но потом зашептал, словно дело было на секретном каком-нить совещании: - Но и тебя понять могу. Он неровня тебе, ты так презираешь. - И более громко добавил: - Так, скотиняка?!

Сын налился обидой, хотел что-то выкрикнуть, но потом махнул и побежал в сторону. Там его схватилась и принялась обнимать мать, периодически стряхивая пепел об голову. «Не слушай козла», - успокаивала она его.

Затем треснули тормоза, и шофер, точно летчик после сбития своего самолета, рухнул на руль головой, залепил его комом засаленных лохматых волос своих. В этот миг, успокоившись, кинулась раненому помогать мадам Паскевич. Но больной молчал, не открывая глаз. Вскоре примчался врач «скорой»: в белом с пятными желтого масла халате да следами коричневой крови полузасохшей.

- Да, редко такая фигня выходит! - промычал с сосредоточенностью тот. - Не знаю, чем и помочь. А посторонние — пр-рочь, катись бумерангом! - и он на меня уставился.

Поняв, что от меня в этом деле мало что зависит, что врач и так разберется с этим, я решил пойти подальше от места происшествия. Совесть грызла все, что колыхалось внутри моей души, но ничего поделать я не мог. Все-таки друг-сопесочник оказался в белде! Но делать было нечего, и я пошел. И вот тогда-то, к полной для меня неожиданности, когда я задумчиво брел по грязи, меня нагнала Олеся.

- Ой, а я, между прочим, молодой человек, все радуюсь жизни, - меня ее слова будто током ударили, а она шла и подпрыгивала над землей своими ботинками на шпильках. - А я ничево не видела. И пошла. Ведь вспомнила только сейчас: меня же, эт самое-это самое, мои бомжи приглашали петь. Мы как раз разучиваем песню про ва-олков и зайц-цев. Хотите с нами петь? Будете в хоре седьмым. Я еще одного бомжа уговариваю. А он все: подохну скоро. Вот же безрадостные люди. Оптимистом надо быть! Но я не а-биж-жаюсь на него нисколечки...

Посмотрел я на все это, посмотрел, не знаю, что впоследствии ударило в моск-к, но после сделался я байкером. Теперь гоняю по трассам, пью в шалмане когда чешское, когда немецкое пиво... Ха, смешно, правда? Жизнь после этого круто изменилась.