Не бойся

…нам надо продраться через столько грязи и вздора, чтобы прийти домой. И у нас нет никого, кто повёл бы нас. Единственный наш проводник — это тоска по дому.
Герман Гессе, «Степной волк»
______________________________________________


Электричка замедляла ход. Подъезжали к станции. Он не расслышал названия, но ему было все равно. Никогда до этого он не был здесь – и теперь уже никогда не будет. Он просто сел и поехал. В никуда. И ехал до тех пор, пока поля и снега в окне не превратились в черную пустоту.

 "Здесь", - решил он.

В вагоне почти никого не осталось и он спокойно прошел к дверям. Пара спящих на скамейках людей не обратили на него никакого внимания. Как, впрочем, и он на них.

На перроне было пусто. Снег залепил покосившуюся табличку с названием станции.

"Так никогда и не узнаю, где закончилась моя земная жизнь", - без горечи подумал он -  "Да и какая разница".

Электричка с шумом и гудением умчалась. Осталась ватная тишина. Надо было идти.

Огромная бескрайняя снежная пустыня лежала перед ним, стоило только отвернуться от тусклых фонарей полустанка. Ни света окон, ни звезд – только пустота. Впереди могли быть лес или деревня, а могли и не быть. Зато там был бескрайний холод и снег, – все, что ему нужно. Он медленно и как бы нехотя побрел вперед по снежному полю, удаляясь от станции.

Начиналась метель. Заунывно подвывал ветер. Ему казалось, что его уже нет, что он исчез, и было странно, что он все еще идет. Снег слепил лицо. Переставлять ноги становилось всё тяжелее. Но он продолжал двигаться. "Еще немного", - думал он. "Устану, упаду без сил и бесчувственно усну".

План созрел давно. Он не хотел никому причинять вреда. Тихо растаять в снегу и незаметно исчезнуть – безмолвная, неприметная смерть – логичное завершение такой же жизни.

Никаких записок и красивых жестов – просто перестать быть. Ни стыда, ни отчаяния, ни надежды –  не осталось ничего. Только отрешенное желание не быть.

Метель тем временем усиливалась. Ветер завывал, кидая в лицо пригоршни сухого, как соль, снега.

"Еще немного и хватит". Он остановился, закашлявшись. Посмотрел вперед: глаза тщетно пытались зацепиться хоть за какой-нибудь источник света. Ничего. Кромешная тьма.

Он отер лицо рукавом мокрой куртки, превращая налипший снег в ледяную кашу. Внезапно впереди тускло дрогнул маленький рыжий огонек. "Обман зрения", - решил он, снова вытирая лицо. Огонёк рос, мерцая и маня, – словно сердце степи билось в ночи.

"Не может быть", - он как загипнотизированный двинулся навстречу огню.

У костра сидело трое. Он скорее догадался, чем увидел их. Золотые отблески пламени на лицах, выхваченные из темноты фрагменты рук.

"Как на картинах Латура", - подумал он.

У костра было тихо, только поленья потрескивали – шум метели не проникал сюда. Будто невидимый купол накрыл пространство вокруг.

Он продолжал стоять как завороженный. 

— Не бойся… — сказал первый, тот что сидел ближе всех. — Возьми, — мягкий голос притягивал. Из темноты протянулась рука с железной кружкой. Он взял ее и отрешенно подумал: "Не бойся… Чего мне теперь бояться? Знали бы они…"

Горячая кружка обожгла ему пальцы. Он присел на поваленное бревно немного поодаль от троих, поставил кружку на землю и только тогда почувствовал, как сильно холод сковал его кости. Трое мужчин продолжили разговоры, не приставая к нему с расспросами, но и чужим он себя странным образом не чувствовал. Он слушал их неспешные голоса и медленно оттаивал.

– А еще бывает, – как бы продолжая прерванный разговор, сказал второй, сидевший напротив: – бредешь по жизни, изо дня в день кругом чужие, и вдруг видишь кого-то, сталкиваешься с ним взглядом в толпе мимолетно – и понимаешь: он! – Свой. Тот, кто всё понимает.  И проходишь мимо, потому что помочь друг другу вы всё равно ничем не можете.

Они помолчали. Тихая дремота против воли стала растекаться по его телу.

– А подбрось-ка дровишек в огонь, друг, – негромко попросил второй, заставив его встрепенуться. Он невольно поймал на себе взгляд внимательных, мерцающих в отблесках пламени глаз. Нерешительно дотронулся кончиками пальцев до протянутого полена.

– Не бойся, – мягко сказал второй и чуть приблизил к нему лицо, на миг осветившееся отблеском огня.

Он смущенно отвел взгляд. "Опять ‘не бойся…’"

Полено было шершавое, теплое и пахло смолой. Он вдруг зачем-то приложился к нему щекой.

"Это полено полно жизни и смысла, больше чем я сам, которого уже почти нет. И всё же сейчас я брошу его в огонь."

Он бросил полено в костер, разметав вокруг тысячи искр.  Это было первое движение, которое он совершил не по инерции, не машинально – и ему понравилось.

Они опять сидели молча, глядя на языки пламени, думая каждый о своем, слушая тишину ночи и слабые, как бы доносящиеся извне отголоски метели. "Будто мы в доме сидим, а за окнами вьюга", – подумал он.

В неровных сполохах огня их лица казались нарисованными на темном холсте. Третий, молчавший до сих пор, пошевелил угли палкой:

– Тот… "другой", "свой" в толпе, которого встречаешь и проходишь мимо, – и есть тайна и ключ к нашему "я", потому что мы сами познать себя со стороны не можем. И тот другой держит в своих руках тайные знания о нас, которые нам никогда не будут доступны, как дотошно бы мы его не допрашивали. И все же невозможно до конца познать – что есть другой. Зачастую "я" –  это всего лишь отрицание другого: Я –  это тот, кто не Другой.

– А любовь – это попытка сделать своей собственностью свободу другого, – отозвался первый. –  Не сам объект любви, но именно эссенцию данной ему свободы. Ты имеешь её, она твоя, но ты ничего не делаешь с ней – не калечишь её и не убиваешь. Тогда это Любовь.

Он медленно помешал ложкой воду в висящем над костром котелке, стряхнул с неё капли. Огонь зашипел сердито, словно боясь, что его затушат.

– Вещи случаются, но люди продолжают жить. Рушится все кругом, а внутри они живы. Имеет значение только то, что внутри, – его не разрушить. Я пойду на войну против войны – ведь это все равно что идти на войну против смерти. Но эта война уже давно выиграна…

Воцарилась долгая тишина. Он неторопливо допивал теплый чай из кружки, тайком разглядывая троих.

"Кто вы?" – думал он, но вслух задать этот вопрос не решился. Они удивительным образом одновременно притягивали его и наполняли священным трепетом – тем самым, когда понимаешь, что нельзя переступать границы дозволенного.

Отдаленное завывание вьюги лишь подчеркивало странную тишину островка у костра.

– Люди пытаются понять и объяснить всё, а ведь многие вещи просто необъяснимы. Нужно просто уже наконец жить, а не постоянно рассуждать о жизни. И если ничего не делать и отдаться течению событий, то все произойдет само собой – листья сами по себе опадут с деревьев – тебе ничего для этого не нужно делать. Ночь сменит день. Весна зиму. И вот такие вещи – которые не в твоей власти контролировать и влиять на них – они прекрасны. Как засыпание на операции под наркозом. Тут ничего от тебя не зависит – уснул, проснулся и всё уже сделано, – неспешно и тихо, будто разговаривая сам с собой, нарушил долгую тишину третий, снова пошевелив угольки в костре.

"Кто ты?", – было последней его мыслью на границе между сном и реальностью.

– Не бойся, – словно дуновение ветра прошептал кто-то над ним. Ему показалось, что его укрыли чем-то невесомо-пуховым и теплым.

Он спал крепко, без снов, слушая во сне дыхание огня.

Когда он проснулся, уже рассветало. Оранжево-розовое небо на горизонте обещало, что день будет солнечным. Метель прекратилась. Он осторожно потянулся, пытаясь нащупать покрывало, которым его накрыли вчера. Ничего не было. Не было и тех троих, с кем он провел прошлую ночь.

"Кто же вы?", - в третий раз подумал он и прислушался к себе. Нет, никакой надежды ни на что не появилось – он был все тот же. Но щекочущее изнутри ощущение возвращения к человеческому присутствию заставило его удивленно подумать: "Я есть. Я не умер".

Угли в костре почти догорели. Он вдруг заметил что-то на границе между светом костра и сумраком сиреневого рассвета. Мокрая кошка сидела и смотрела на него неотрывно, как могут смотреть только кошки и дети. "Тощая какая", – подумал он.

– Откуда ты здесь? – он подошел к ней и присел на корточки, протянув руку. Кошка вежливо обнюхала его пальцы.

– Иди сюда, – он аккуратно поднял замерзшее маленькое тельце и засунул под куртку. Кошка оглушительно замурчала, пригреваясь.

"Ей нужно мое тепло. Я могу его дать. А исчезать, когда о тебя кто-то греется – нельзя."

Он повыше застегнул молнию, устроил кошку поудобнее и, не оглядываясь, зашагал на станцию.