Пацаргейт

 С самого начала «Пацаргейт» не был внутренним израильским делом. Он был нужен не только глубинному государству внутри страны, но и внешнему политическому контексту — прежде всего администрации демократов во главе с Байденом в Вашингтоне. Цель была предельно прагматичной: создать формально зафиксированное обвинение в «нарушении прав», «превышении полномочий» и «преступных методах ведения войны», которое позволило бы объявить эмбарго на поставки оружия и остановить военные действия Израиля. Ни дипломатические уговоры, ни давление через ООН не давали нужного результата — требовался внутренний юридический кризис, подтверждённый «расследованиями» и медиа-картинкой. Пацаргейт идеально подходил на эту роль.

Цена этой операции оказалась катастрофической. Пока Израилю связывали руки юридическими и политическими манипуляциями, мир получил сигнал: еврейское государство — «виновно». Волна антисемитизма, прокатившаяся по университетам, улицам и социальным сетям, стала прямым следствием этого сигнала. А на земле, в Газе, эта пауза стоила жизни — ХАМАС расстрелял шестерых израильских заложников. Это были не «побочные эффекты» и не трагические совпадения. Это была цена политического расчёта, в котором человеческая жизнь снова оказалась разменной монетой.

Сшитое дело «Коах 100» было запущено в июле 2024 года — именно в тот момент, когда было принято принципиальное решение о входе ЦАХАЛа в Рафиах. Совпадение не было случайным. Военный шаг, способный изменить ход войны, требовал встречного удара в тылу — юридического и информационного. Так появился «Коах 100»: показательное дело, призванное создать фон «преступных методов» и подготовить почву для внешнего давления.

В ноябре 2025 года по 12 каналу был показан смонтированный фильм, ставший центральным элементом этой кампании. Его автором и лицом в эфире выступил Гай Пелег. По одной версии, источник находился в канцелярии пацарит; по другой — сам фильм был частью более сложной цепочки утечек, где журналист и прокуратура действовали уже не как независимые стороны, а как элементы одной конструкции. Кто именно кому «слил» этот материал, так и осталось не до конца прояснённым — и, возможно, именно эта размытость была частью замысла.

Расследование, инициированное журналисткой Аялой Хасон, вскрыло ключевой факт: фильм был смонтирован из нескольких разрозненных фрагментов, вырванных из контекста и сведённых в единый обвинительный нарратив. Это было доказано однозначно. Но к тому моменту цель уже была достигнута. Катализатор сработал. Картинка ушла в мир, запустив новую волну антисемитизма, а политическое решение в Вашингтоне было принято — эмбарго на поставки оружия Израилю стало реальностью.

Ответ премьер-министра прозвучал публично и демонстративно. Нетаньягу заявил, что Израиль будет сражаться тем, что у него есть — даже если останется один. Это было не бравадой и не жестом упрямства, а прямым признанием того, что внутренний юридический фронт и внешнее давление сошлись в одной точке. И что цена этой точки уже перестала быть абстрактной.

У любого сшитого дела есть побочный ущерб. У «Коах 100» он оказался не побочным, а основным. Пока на экранах обсуждали «нарратив», «контекст» и «международную реакцию», удар пришёлся по тем, кто не имел ни трибун, ни пресс-служб, ни адвокатских штабов. По милуимникам — людям, которых вытащили из обычной жизни и поставили под уголовный прожектор.

Их не судили — их ломали ожиданием суда. Месяцы неопределённости, допросы, давление, утечки, намёки. Работа — под вопросом. Репутация — разрушена. В домах поселилось молчание, в котором не говорили о будущем, потому что не знали, существует ли оно. Семьи распадались не громко, а буднично: кто-то не выдерживал постоянного напряжения, кто-то — клейма, которое система повесила без приговора.

Один из фигурантов перенёс инфаркт. Не на допросе, не в камере — во время домашнего ареста, с электронным браслетом на ногах, в той самой тишине, где человек остаётся один на один с ощущением, что государство, которому он служил, решило использовать его как расходный материал. Это был не «медицинский эпизод», а симптом — физическая реакция на давление, от которого не защищают ни звания, ни прошлые заслуги.

Мир буквально зашелся в истерике о «нарушении прав человека», мгновенно забыв, о ком идет речь. С подачи наших же «прогрессивных» СМИ убийцы-нухбисты превратились в невинных жертв. Будто речь шла не о двуногих убийцах, которые реально насиловали, отрезали головы, сжигали младенцев в духовках и расстреливали семьи в упор, а о кротких голубях мира, случайно попавших в застенки. Эта подмена понятий стала топливом для внешнего давления: пока западные кампусы орали о правах террористов, нашим солдатам вешали мишени на спины.

И в этом кроется самая циничная часть сценария: полное, стерильное отсутствие логических связей в официальной повестке. Никто из «говорящих голов» не посмел сопоставить даты запуска этой фальшивки с убийством шести заложников. ХАМАС казнил их в качестве «мести» за то самое якобы изнасилование террористов Нухбы, о котором трубили наши СМИ. Наш внутренний слив стал смертным приговором для ребят в туннелях, дав врагу идеальное алиби и моральный карт-бланш. Но вместо признания вины дипстейт привычно развернул пушки в сторону Нетаньягу, вбрасывая ложь о том, что заложники погибли из-за обстрелов и отказа остановить войну.

Общество кипело. Не из-за политики — из-за чувства несправедливости. Люди видели: речь идёт не о борьбе с преступлением, а о показательной порке, призванной напугать остальных. Послание было простым и жёстким: служба не гарантирует защиты, лояльность не спасает, а закон может быть временно отложен, если этого требует «большая цель».

Именно в этот момент стало окончательно ясно, что «Коах 100» — это не дело о нарушениях. Это инструмент. А инструмент, запущенный без оглядки на человеческую цену, всегда возвращается бумерангом — уже не в папках следствия, а в сломанных судьбах.

Когда общественное давление достигло пика, система сделала то, что умеет лучше всего, — попыталась спустить дело, не закрывая его формально. Не отменить, не оправдать, а утопить в процедурах, поручениях и имитации активности. Именно так действуют, когда закрывать опасно, а расследовать — ещё опаснее.

Ключевой эпизод был известен всем, но о нём предпочитали говорить шёпотом. Существовала видеозапись, на которой сын юридической советницы правительства Гали Бахарав-Миары был зафиксирован в момент кражи дорогостоящего бронежилета с боекомплектом у американского добровольца. Не намёк, не интерпретация, не «версия» — конкретный зафиксированный момент, попавший на камеру. Инцидент, который при иных обстоятельствах немедленно повлёк бы открытие уголовного дела. Но дело открыто не было.

Именно здесь «Коах 100» окончательно перестал выглядеть как юридический процесс и стал выглядеть как обмен услугами. Военная прокуратура не инициирует расследование по факту кражи. Юридический советник, в свою очередь, не требует немедленного и полноценного расследования по делу Сде-Тейман и связанным с ним эпизодам. Не конверты, не деньги, не офшоры — взаимное бездействие, зафиксированное решениями и отсутствием решений. Чем не взятка?

Формула была простой и узнаваемой: ты — мне, я — тебе.

Чтобы сбить накал, Пацарит объявила, что «поручила своему заместителю проверить обстоятельства». Запустила кота в миску со сметаной. Не приказала открыть дело. Не потребовала процессуальных действий. Лишь дала расплывчатое поручение, которое юридически ни к чему не обязывало. Позже это было фактически подтверждено — заместитель признал, что без прямого требования со стороны юридического советника он не имел полномочий действовать самостоятельно.

Так дело и повисло. Формально — «в проверке». Фактически — в заморозке. На этом фоне особенно остро выглядел контраст: в отношении милуимников действовали жёстко, быстро и без снисхождения; в отношении очевидного и задокументированного инцидента — тишина. Закон оказался избирательным. А избирательность закона — это уже не ошибка, а преступление.

Именно в этот момент стало ясно, почему глубинное государство так отчаянно цеплялось за «Коах 100». Это дело было нужно не для установления истины, а как разменная монета — чтобы прикрыть своих, удержать контроль и не дать рухнуть всей конструкции сразу.

Когда давление стало опасным, Пацарит попыталась укрепить тыл. Решение выглядело техническим и на первый взгляд безобидным: повысить одну из сотрудниц военной прокуратуры — и в звании, и по службе. Внутренний человек, проверенный, «свой». Такой шаг обычно проходит тихо, без шума и вопросов. Но именно здесь система допустила роковую ошибку. Назначения такого уровня автоматически требуют проверки. Не политической, не публичной — служебной. И когда ШАБАК, действуя уже в новой конфигурации, потребовал стандартную процедуру полиграфа, никто не ожидал сюрпризов.

Полиграф дал сбой — не технический, а человеческий. Сотрудница «прокололась». В ходе проверки всплыла информация, которая напрямую указывала на источник утечки — на то, о чём в кулуарах говорили давно. Стало ясно: слив материала журналисту 12 канала не был инициативой снизу. След вёл наверх.

Информация была передана напрямую начальнику Генштаба. Раматкаль оказался в положении, из которого нельзя было выйти «по-тихому». О проколе знали не только в служебной цепочке — информация была известна и министру обороны. Процесс был запущен. С этого момента Пацарит перестала быть хозяйкой ситуации. Последовали отставка, исчезновение и попытка сыграть на самой опасной карте — карте жертвы.

Но система не учла одного: когда информация попадает не к юристам, а к военным, правила игры меняются. Заявление об увольнении прозвучало внезапно, а сразу после этого Пацарит... исчезла. Не символически — физически. Без объяснений, без связи.

Вскоре была найдена её машина. Внутри — письмо: обвинения, намёки, ощущение финала. Слишком аккуратный, слишком «подходящий» текст. Почти сразу появился пост Шикмы Бреслер — обвинительный, резкий, направленный против лидера национального лагеря. Это должно было стать эмоциональной точкой невозврата. Но сценарий дал сбой: Пацарит нашлась живой. И в тот же момент пост Шикмы исчез, стёртый так быстро, словно его и не было. Однако скриншоты уже разошлись по сети.

После возвращения Пацарит началась новая фаза — поиск телефона. Развернули целую операцию с обещанием денежного приза. Телефон был обнаружен через несколько дней в воде. Устройство оказалось в рабочем состоянии. Его «нашла» некая «аквалангистка» без акваланга. Совпадение, которое ставило под сомнение всё расследование.

Стало ясно: перед обществом разворачивается многоактный спектакль. Пацаргейт стал тестом на способность государства отличить расследование от инсценировки. После ареста суд перевёл Пацарит под домашний арест, но последовала госпитализация в VIP-номер — фактически изъятие фигуранта из активной фазы расследования.

Спустя время началась юридическая эпопея. Как только манкаль полиции передал материалы в «Лахав-433», дипстейт нанес упреждающий удар. Глава управления Мени Биньямин не успел даже вникнуть в детали дела «Коах 100», как его самого вызвали на допрос в МАХАШ. Это был классический перехват: Биньямина нейтрализовали, а дело технично перебросили под контроль Боаза Блата — высокопоставленного офицера в звании «ницав», чья роль в МАХАШ оказалась ключевой для спасения системы.

Но Биньямин не стал играть роль безмолвной жертвы. На допросе он взорвал информационную бомбу, заявив: у него есть доказательства того, что Боаз Блат и лично Гали Бахарав-Миара собственноручно подделали протокол допроса Пацарит. Это уже прямая фальсификация улик верхушкой правоохранительной системы с целью похоронить расследование.

Становится понятной и спешка председателя БАГАЦа Ицхака Амита. Он бросился на амбразуру, чтобы сорвать ход следствия, прекрасно зная «неудобную» правду: Галка Меара не давала Пацарит прямого указания открывать дело по Сде-Тейман. Более того, машина преследования была запущена за несколько дней до того, как «потерпевшего» вообще вызвали для подачи жалобы. Сценарий был написан заранее, но Мени Биньямин спутал им все карты. Теперь перед нами предстала голая механика дипстейта: поддельные протоколы, фиктивные допросы и судьи БАГАЦа, работающие в режиме службы зачистки.

Министр юстиции Левин предложил кандидатуры судей, но БАГАЦ одну за другой отвергал их. Процесс напоминал отсев до полной зачистки поля. На первом заседании было заявлено о конфликте интересов юридического советника, но вскоре Ицик Амит фактически опроверг это решение без внятных объяснений. Юридическая логика дала трещину.

Практически одновременно с блокированием расследования Ицик Амит сделал следующий шаг: признал увольнение юридической советницы недействительным и восстановил её в полномочиях. Фактически суд восстановил фигуру, которая одновременно была и стороной, и арбитром процесса. Реакция правительства была незамедлительной: это назвали прямым нарушением принципа равновесия ветвей власти. Судебная система переступила грань и вошла в поле управления государством.

В историю вмешалась ещё одна деталь: бывший высокопоставленный сотрудник полиции предположил, что телефон Пацарит был «исследован» задолго до того, как его якобы утопили и «нашли» в ходе театрализованных поисков. На этом фоне улики, указывающие на связь Пацарит с юрсоветницей, исчезали одна за другой. Демонстративно и нагло.

Однако система не успела зачистить всё. Министр Итамар Бен-Гвир публично заявил: у полиции есть доказательства прямой связи между Пацарит и юридической советницей. Реакция последовала мгновенно: юрсоветница потребовала уволить министра. Не опровергла факты, не инициировала проверку, а потребовала устранить того, кто эти факты озвучил.

Конфликт окончательно стал борьбой за право решать, какие доказательства имеют право на существование, а какие подлежат исчезновению. Остался лишь спектакль с заранее написанным финалом. Это уже не попытка установить истину, а попытка не дать ей появиться.