Пацаргейт

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

ПАЦАРГЕЙТ: АНАТОМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА И МЕХАНИЗМЫ «ГЛУБИННОГО ГОСУДАРСТВА».

«Пацаргейт» с первого дня не был внутренним делом Израиля — это был экспортный продукт, изготовленный по лекалам глобального «глубинного государства». Когда дипломатическое давление Вашингтона и окрики из ООН разбились о решимость нации, в ход пошел юридический саботаж. Цель была предельно цинична: через сфабрикованные обвинения в «нарушении прав» и «преступных методах войны» создать формальный повод для оружейного эмбарго. Ведь когда правду нельзя победить в бою, её пытаются дискредитировать следствием.

В этой шахматной партии люди стали лишь разменной монетой. Военная прокурорша Томер Ерушалми режиссировала миф об «изнасиловании» террориста не ради справедливости, а выполняя конкретный заказ администрации Байдена. Под прикрытием этого навета израильские юристократы пытались остановить войну, фактически оставляя заложников ХАМАСу как инструмент вечного шантажа. Страшный парадокс в том, что для «левого лагеря» живой израильтянин в тоннелях Газы — это политический рычаг давления на правительство, а вернувшийся домой — потерянный капитал.

Символом этого абсурда стал выход Виткофа и Кушнера на «площадь заложников» в Тель-Авиве. Казалось бы, весть об освобождении пленных должна нести ликование, но их встретили воем осуждения. Зачем они туда «попёрли»? Ответ горек: они принесли благую весть туда, где ждали повода для траура. Капланистам не нужны были свободные люди — им нужно было бесконечное поражение Нетаньягу и национального лагеря. Именно поэтому они до сих пор шельмуют Орит Струк, которая удержала премьера от полной капитуляции. Требуя вывода ЦАХАЛа, они фактически готовили декорации для новой резни, ведь милосердие тех, кто требует сдачи позиций, всегда пахнет будущей кровью.

Сегодня Б. Нетаньягу и вновь назначенный глава ШАБАКа Давид Зини в один голос заявляют, что «предательства не было». Но если сознательный подрыв обороноспособности, фабрикация улик против своих солдат и использование заложников для шантажа собственной страны — это не измена, то пусть они дадут иное определение этому явлению. В конечном счете, когда измену называют «политическим контекстом», государство теряет не только честь, но и право на выживание.

Цена этой операции оказалась катастрофической. Пока Израилю связывали руки юридическими манипуляциями, мир получил сигнал: еврейское государство — «виновно». Волна антисемитизма, прокатившаяся по западным университетам, стала прямым следствием этого сигнала. А на земле, в Газе, эта пауза стоила жизни — ХАМАС расстрелял шестерых израильских заложников. Это были не трагические совпадения, а цена политического расчёта.

Сшитое дело «Коах 100» было запущено в июле 2024 года — именно в тот момент, когда было принято принципиальное решение о входе ЦАХАЛа в Рафиах. Военный шаг, способный изменить ход войны, требовал встречного удара в тылу — юридического и информационного.

В ноябре 2025 года по 12 каналу был показан смонтированный фильм, ставший центральным элементом этой кампании. Его автором и лицом в эфире выступил Гай Пелег. По одной версии, источник находился в канцелярии пацарит; по другой — сам фильм был частью более сложной цепочки утечек, где журналист и прокуратура действовали уже как элементы одной конструкции. Кто именно кому «слил» этот материал, так и осталось не до конца прояснённым — и, возможно, именно эта размытость была частью замысла.

Расследование, инициированное журналисткой Аялой Хасон, вскрыло ключевой факт: фильм был смонтирован из нескольких разрозненных фрагментов, вырванных из контекста и сведённых в единый обвинительный нарратив. Это было доказано однозначно. Но к тому моменту цель уже была достигнута, а политическое решение в Вашингтоне принято — эмбарго на поставки оружия Израилю стало реальностью. Ответ премьер-министра прозвучал публично и демонстративно. Нетаньягу заявил, что Израиль будет сражаться тем, что у него есть — даже если останется один. Внутренний юридический фронт и внешнее давление сошлись в одной точке.

У любого сшитого дела есть побочный ущерб, но у «Коах 100» он пришёлся по тем, кто не имел ни трибун, ни пресс-служб. По милуимникам — людям, которых вытащили из обычной жизни и поставили под уголовный прожектор. Их ломали ожиданием суда: месяцы неопределённости, допросы, давление, утечки. Репутация — разрушена, работа — под вопросом. Семьи распадались буднично, не выдерживая постоянного напряжения и клейма, которое система повесила без приговора. Один из фигурантов перенёс инфаркт — во время домашнего ареста, с электронным браслетом на ногах, в той самой тишине, где человек остаётся один на один с ощущением, что родная страна использовала его как расходный материал.

Мир буквально зашелся в истерике о «нарушении прав человека». С подачи наших же «прогрессивных» СМИ убийцы-нухбисты превратились в невинных жертв. Будто речь шла не о двуногих зверях, которые насиловали, отрезали головы, сжигали младенцев в духовках и расстреливали семьи в упор, а о кротких голубях мира. Пока западные кампусы орали о правах террористов, нашим солдатам вешали мишени на спины.

И в этом кроется самая циничная часть сценария: полное отсутствие логических связей в официальной повестке. Никто из «говорящих голов» не посмел сопоставить даты запуска этой фальшивки с убийством шести заложников. ХАМАС казнил их в качестве «мести» за то самое якобы изнасилование террористов Нухбы, о котором трубили наши СМИ. Наш внутренний слив стал смертным приговором для ребят в туннелях, дав врагу идеальное алиби. Но вместо признания вины дипстейт привычно развернул пушки в сторону Нетаньягу, вбрасывая ложь о том, что заложники погибли из-за обстрелов. Общество кипело от чувства вопиющей несправедливости. Послание системы было простым и жёстким: служба не гарантирует защиты, а закон может быть отложен, если этого требует «большая цель».

Когда общественное давление достигло пика, система попыталась утопить дело в процедурах и имитации активности. Именно так действуют, когда закрывать опасно, а расследовать — ещё опаснее.

Ключевой эпизод был известен всем, но о нём предпочитали говорить шёпотом. Существовала видеозапись, на которой сын юридической советницы правительства Гали Бахарав-Миары был зафиксирован в момент кражи дорогостоящего бронежилета с боекомплектом у американского добровольца. Это был конкретный зафиксированный момент, попавший на камеру. Инцидент, который при иных обстоятельствах немедленно повлёк бы открытие уголовного дела. Но дело открыто не было.

Именно здесь «Коах 100» окончательно перестал выглядеть как юридический процесс и превратился в классический кастовый обмен услугами. Военная прокуратура не инициирует расследование по факту кражи, а Юридический советник, в свою очередь, не требует полноценного расследования по делу Сде-Тейман. Не конверты, не деньги, не офшоры — взаимное бездействие, зафиксированное отсутствием решений. Чем не взятка? Формула была простой: ты — мне, я — тебе.

Чтобы сбить накал, Пацарит объявила, что «поручила своему заместителю проверить обстоятельства» — фактически запустила кота в миску со сметаной. Никаких процессуальных действий. Позже заместитель признал, что без прямого требования со стороны юридического советника он не имел полномочий действовать самостоятельно. Так дело и повисло в заморозке. В отношении милуимников действовали жёстко и без снисхождения; в отношении очевидного преступления верхушки — тишина. Избирательность закона — это уже не ошибка, это преступление. Дело «Коах 100» было нужно дипстейту как разменная монета — чтобы прикрыть своих и не дать рухнуть всей конструкции.

Но когда давление стало опасным, система допустила роковую ошибку. Пацарит решила повысить одну из проверенных, «своих» сотрудниц военной прокуратуры. Назначения такого уровня требуют служебной проверки. И когда ШАБАК, действуя в новой конфигурации, потребовал стандартную процедуру полиграфа, никто не ожидал сюрпризов.

Полиграф дал сбой — не технический, а человеческий. Сотрудница «прокололась». В ходе проверки всплыла информация, на которую в кулуарах намекали давно: слив материала Гаю Пелегу на 12 канал не был инициативой снизу. След вёл на самый верх. Информация была передана напрямую начальнику Генштаба, а также министру обороны. Раматкаль оказался в положении, из которого нельзя было выйти «по-тихому».

Последовали отставка, исчезновение и попытка сыграть на самой опасной карте — карте жертвы. Заявление об увольнении прозвучало внезапно, а сразу после этого Пацарит физически исчезла. Вскоре была найдена её машина, а внутри — письмо: обвинения, намёки, слишком аккуратный, срежиссированный текст. Почти сразу появился обвинительный пост Шикмы Бреслер, направленный против лидера национального лагеря. Это должно было стать эмоциональной точкой невозврата. Но сценарий дал сбой: Пацарит нашлась живой, и в тот же момент пост Шикмы исчез, стёртый так быстро, словно его и не было. Однако скриншоты уже разошлись по сети.

После возвращения Пацарит началась трагикомедия с поиском её телефона. Развернули целую операцию с обещанием денежного приза. Устройство «нашла» в воде некая «аквалангистка» без акваланга — причем телефон оказался в идеальном рабочем состоянии. Суд перевёл Пацарит под домашний арест, но тут же последовала срочная госпитализация в VIP-номер — фактическое изъятие ключевого фигуранта из активной фазы расследования.

Затем начался силовой перехват. Как только манкаль полиции передал материалы в «Лахав-433», дипстейт нанес упреждающий удар. Глава управления Мени Биньямин не успел даже вникнуть в детали дела «Коах 100», как его самого вызвали на допрос в МАХАШ. Биньямина нейтрализовали, а дело технично перебросили под контроль Боаза Блата — высокопоставленного ницава, чья роль в МАХАШ оказалась ключевой для спасения системы.

Но Биньямин не стал играть роль безмолвной жертвы. На допросе он взорвал информационную бомбу, заявив: у него есть доказательства того, что Боаз Блат и лично Гали Бахарав-Миара собственноручно подделали протокол допроса Пацарит. Это уже прямая фальсификация улик верхушкой правоохранительной системы с целью похоронить расследование.

Становится понятной и спешка председателя БАГАЦа Ицхака Амита. Он бросился на амбразуру, чтобы сорвать ход следствия, прекрасно зная «неудобную» правду: Галка Меара не давала Пацарит прямого указания открывать дело по Сде-Тейман. Более того, машина преследования была запущена за несколько дней до того, как «потерпевшего» вообще вызвали для подачи жалобы. Сценарий был написан заранее, но Мени Биньямин спутал им все карты. Перед нами предстала голая механика дипстейта: поддельные протоколы, фиктивные допросы и судьи БАГАЦа в режиме службы зачистки.

Министр юстиции Левин предложил кандидатуры судей, но БАГАЦ одну за другой отвергал их, зачищая поле. Практически одновременно с этим Ицхак Амит сделал следующий шаг: признал увольнение юридической советницы недействительным и восстановил её в полномочиях. Суд вернул в игру фигуру, которая одновременно была и стороной, и арбитром процесса. Реакция правительства была незамедлительной: это назвали прямым захватом власти судебной системой.

В историю вмешалась ещё одна деталь: бывший высокопоставленный сотрудник полиции предположил, что телефон Пацарит был детально исследован задолго до того, как его картинно «утопили». На этом фоне улики, указывающие на прямую связь Пацарит с юрсоветницей, исчезали одна за другой.

Однако система не успела зачистить всё. Министр Итамар Бен-Гвир публично заявил: у полиции есть неопровержимые доказательства связи между Пацарит и юридической советницей. Реакция последовала мгновенно — юрсоветница потребовала уволить министра. Не опровергла факты, а потребовала устранить того, кто их озвучил.

Одним из самых циничных аккордов в этом деле стал визит Шарона Афека — заместителя юридической советницы — домой к подследственной Пацарит Ифат Томер-Йерушальми в декабре 2025 года. Кадры этого визита, зафиксированные камерами 14-го канала, стали наглядной иллюстрацией кастовой круговой поруки. Шарон Афек — не просто коллега, он предшественник Ифат на посту Пацарит. Его визит к человеку в эпицентре расследования выглядел как прямая координация показаний.

Министерство юстиции тогда выдало феноменальное по своей наивности объяснение: дескать, это был лишь «визит вежливости к бывшему подчинённому». Однако журналист 14-го канала Ишай Фридман тогда задал единственный логичный вопрос: возможен ли подобный «визит вежливости» к любому другому подследственному в Израиле? Ответ очевиден. В их исполнении закон — инструмент против врагов, а для своего круга — досадная формальность.

Конфликт окончательно стал борьбой за право решать, какие доказательства имеют право на существование, а какие подлежат исчезновению. Остался лишь спектакль с заранее написанным финалом. Это уже не попытка установить истину, а тотальная попытка не дать ей появиться.