Продолжение сказки о Лёне-русофобе. Часть 2

    Часть 2. "О том, как Лёня славы искал, а нашёл лишь эхо в своём колодце."

  1. "Глас из-за океана."

Случилось это в тот день, когда солнце, по мнению Леонида, светило России особенно нагло. Сидел он в своём каменном мешке, как вдруг — о чудо! — в его обитель, посещаемую лишь заблудившимся спамом о скидках на верблюжью сбрую, прилетело письмо.

Письмо было не простое, а с печатью! Не виртуальной, а отсканированной, с орлом,  каким-то тощим, одноглазым и явно заокеанским.
     Звали его, Леонида, «видного мыслителя и бесстрашного пасквилянта» в дорогу, на Международный Симпозиум Свободных Умов. В столицу одной прибалтийской страны, что гордо именовала себя «форпостом демократии», а пахла, по слухам, нафталином и грустью.

Сердце Леонида забилось так, что муха, мирно дремавшая в его бороде, слетела в испуге. Вот она, Слава! Она сама, как тот финик, плыла к нему в руки! Он уже видел себя на кафедре, под светом софитов, произносящим речь, после которой его, старого и немытого, понесут на руках прямо на пьедестал!

  2. "Мытарства и прошения."

Но тут же возникло препятствие существенное, так сказать, материального свойства: в карманах Леонида гулял ветер, а в кассе не обреталось ни единого гроша. Пустился тогда наш либерал в прошение милостыни по стогнам интернета, вопия: «Граждане! Спасайте орган истины! Снарядите Колывана на битву с Иваном!». Однако же обыватель нынче пошёл прижимистый, к идеалам глухой. Один доброхот пожертвовал пятак с едким напутствием «на мыло», а другой и вовсе ограничился картинкою города Вильны, каковую и присовокупил к пустому пожеланию благополучия.

Воспылав благородным негодованием, Леонид разразился меморандумом к устроителям съезда. Помилуйте, кричал он, как же это вы, радетели свободы, смеете приглашать особу столь значительную, не обеспечив притом ни мягких диванов, ни изысканных яств? Это есть попрание основ и сущая фикция! Подайте мне карету и апартаменты с вензелями, не то я выведу вашу лавочку на чистую воду!

Ответ пришёл лаконичный и сухой, в духе департаментской переписки: «Бюджеты истощены, штаты сокращены. Будем рады лицезреть вас, ежели изыщете средства в собственных недрах. Типа добирайся мол сам, если как хочешь на трибуну».

И тут, о ирония судьбы, явилась благодетельница из заморских стран — некая почтенная вдовица из канадского захолустья, посвятившая остаток дней защите прав... пустынных сусликов. Узрев стенания Леонида и, по всей видимости, приняв его по внешнему сходству за редкую разновидность грызуна, она излила на него свою филантропию. И хотя сумма та предназначалась не для нег на пуховиках, а для самого жалкого вояжа в тесноте и обиде, Леонид воссиял, точно получил чин статского советника, и узрел в этой подачке колесницу Аполлона.

    Лирическое отступление. "Филантропия и грызуны".

Он пел о вольности святой,
Просил на бизнес-класс смиренно,
Но мир, коварный и пустой,
Остался хладен совершенно.

Кричал: «Я правды исполин!»,
Писал доносы и памфлеты,
Но лишь суслиный властелин
Прислал бедняге на билеты.

Летит герой в хвосте судна,
Где тесно, душно и уныло.
Такая, брат, ему цена —
Чтоб только на дорогу было.


   3. "Торжество и фиаско."

И вот он в зале. Сидит в президиуме, рядом с польским профсоюзным деятелем и литовской поэтессой, пишущей верлибры о тоске картофеля. Леонид в своём единственном пиджаке, с бородой, в которую за время пути вплелись крошки от самолётного печенья, сияет. Наконец-то он там, где должен быть.

Наступает его час. Он выходит к трибуне и начинает. Говорит о России. О мухах, о стекле, о финиках, о тиранах, о шакалах, вспомнил также о лизопах.
Говорит долго, страстно, сбивчиво.  Ждёт оваций.

Но в зале тишина. Иностранные гости смотрят с вежливым недоумением. Переводчик, устав переводить поток сознания про блины и колодцы, в середине речи просто замолкает. Польский коллега зевает. Литовская поэтесса смотрит в окно.

Аплодисменты в конце – жидкие, из вежливости. На фуршете к нему никто не подошёл. Слава обошла его стороной, как торговец финиками из первой части.

    4. "Возвращение в колодец."

Обратный путь был горше первого. Вернулся Леонид в Семь Колодцев не триумфатором, а согбенным старикашкой с нечесаной бородой. Он спустился в свой колодец, в свою вечную, сырую и вонючую темноту.
    Открыл ноутбук. Написал новый пасквиль "О лицемерном Западе", который не способен оценить его как истинного борца. О глухих, самодовольных европейцах. О том, что мир сошёл с ума. И только он, Леонид, одинокий и непризнанный, видит истину.

А потом вышел вечером за край колодца. Пришли шакалы. И начался их привычный диалог. Шакалы выли на луну. А Леонид, глядя в ту сторону, где, как он знал, была Россия, прохрипел в ночь:
— Дураки! Все вы дураки и мухи! И финики у вас… несладкие! И тут сбылись пожелания его оппонента: от натуги он выпучил глаза на отчубучил прямо в штаны... Досталось даже "сподику", одетому поверх гнезда пустынного воробья, с которым они вместе ездили на форум горлохватов-пасквилянтов.

И шакалы, вроде бы, согласились. Хотя им было всё равно. Они просто выли и смеялись над старым чудаком.
 А он (чудак) просто жил - небо коптил и какулямит кидался. Даже в субботу не отдыхал. Вот так он встретил старость - со своей перекошеной "правдой о России" и  оскалом. И с невидимой пуповиной, которая после этой поездки стала только крепче.