Тупик или выход

Тупик или выход
Ламартин vs Лермонтов

     Когда я думаю о слове «solitude» (с фр. – одиночестве), и накладываю на это слово оптику лермонтовского мироощущения, в ушах невольно звучит зловещее созвучие: «солитюд» и «солитёр». Словно сам язык подкидывает метафору: солитёр — паразит, ленточный червь, живущий внутри хозяина, незаметно подтачивающий его силы, питающийся его жизненной энергией. И вот эта картина — тихого, невидимого пожирания изнутри — ложится на лермонтовское одиночество как идеальная маска.

     Оно ведь именно такое: не состояние души, а болезнь; не выбор, а захват. У Лермонтова одиночество не возвышает, не очищает, не ведёт к созерцанию — оно разъедает. В нём нет тишины, есть только боль; нет покоя, есть лишь постоянное требование жертв: внимания, доверия, любви. И в конце концов — самой жизни. Словно само звучание solitude несёт в себе что-то паразитическое, липкое, будто этот самый ленточный червь и есть сущность лермонтовского одиночества. Оно не просто существует — оно питается изнутри, подтачивает, никуда не уходит, лишь меняет формы.

     Все лучшие строки, все пронзительные образы, все пророческие интонации его поэзии словно подпитывали этого внутреннего паразита. «Выхожу один я на дорогу…», «И скучно и грустно, и некому руку подать…», «Герой нашего времени» — в каждом из этих текстов звучит один и тот же мотив: я один, я отчуждён, я не могу соединиться ни с миром, ни с людьми, ни даже с самим собой. Это одиночество не ищет выхода — оно разрастается, заполняя собой всё пространство души.

     И тогда становится понятна страшная логика последней дуэли. Ведь червь, поселившийся внутри, мог выйти только через рану. Пуля Мартынова — не случайность, не каприз судьбы, а неизбежный финал внутренней болезни. Тело заплатило за то, что душа давно не смогла вынести: одиночество, дойдя до предела, вырвалось наружу через смертельную рану. Дуэль — не случайность, а неизбежный прорыв: тело платит за то, что душа давно не смогла вынести. Дуэль стала тем самым «разрезом», через который изгнан был внутренний паразит — но ценой жизни.

     А потом я вспоминаю стихотворение Альфонса де Ламартина «L’Isolement» — и всё меняется. Почти все переводят его как «Одиночество», и в этом кроется тонкая, но существенная ошибка. Потому что «l’isolement» (с фр. – уединение, изоляция, одиночество) — это не одиночество в лермонтовском смысле. Это не «короче русская хандра», не самолюбование. Это — уединение.

     И тут важно каждое слово. Уединение — не вынужденное, а добровольное. Не горькое, а свободное. Это не «Я один, всеми покинутый», а «Я — цельный, я — самодостаточный. У меня есть я, и вдвоём мы со мной разберёмся». Это не отпевание самого себя, а гимн единению с Макрокосмом — с природой, с вечностью, с Богом. Не с собой, а с чем;то большим. В нём нет эгоизма, нет этого навязчивого «я», а есть причастность к чему;то большему. Ламартиновское уединение — это храм, куда человек входит, чтобы обрести покой, а не потерять себя. Оно не разъедает, а собирает, не губит, а питает.

     Любопытно, что в русском языке между «уединением» и «единением» — всего одна буква. Но эта буква меняет всё. Отбросить её — и вместо замкнутости возникает связь, вместо пустоты — наполненность, вместо распада — целостность.

     И вот что меня царапает: почему почти все переводят «l’isolement» как «одиночество»? Это же искажает смысл! Перевод накладывает на текст лермонтовскую оптику — и вдруг Ламартин начинает звучать как человек, страдающий от изоляции, а не как тот, кто сознательно уходит в тишину, чтобы услышать Бога. В этом переводе теряется главное: у Ламартина уединение — не отсутствие людей, а присутствие Вечного.

     А у Лермонтова — наоборот: даже среди людей он один, даже в любви он один, даже в собственной судьбе он один. Его одиночество — паразит, а не проводник.

     Вот и выходит: solitude у Лермонтова — это солитёр, паразит, который пожирает изнутри, и его можно изгнать только через рану. А l’isolement у Ламартина — это путь к единению, где одиночество становится не тюрьмой, а вратами.

     Оба пути реальны. Каждый из нас, быть может, проходит через оба — сначала как Лермонтов, потом как Ламартин. Или наоборот.
     Я даже готова признать, что в лермонтовском solitudе порой слышится странная честность: оно не обещает исцеления, но и не лжёт. Это одиночество как исповедь перед бездной — возможно, более подлинная, чем любой храм

     Два слова, два мира, две судьбы. Но тем яснее вижу: это не просто игра слов или звуков. Это два разных мироощущения, две разные судьбы. Одно — разъедающее, другое — собирающее. Одно ведёт во тьму, другое — к свету.

     И странно, что язык позволяет им звучать так похоже, будто пытаясь намекнуть: смотри, вот как легко перепутать уединение с одиночеством, а путь к себе — с саморазрушением. И язык, играя созвучиями, будто предупреждает: будь осторожен с переводами. Одно неверное слово — и вместо гимна ты услышишь отпевание.

     Перед каждым из нас однажды встаёт этот выбор.
     Когда тишина становится тяжёлой, когда кажется, что одиночество пожирает изнутри — какой путь вы изберёте?
     Останетесь наедине с червём внутри или сделаете шаг к храму, где ждёт единение с миром?

     В эпоху бесконечных чатов и лайков мы всё чаще испытываем лермонтовское solitude: тысячи контактов — и ни одного настоящего соединения. А между тем ламартиновское l’isolement остаётся недостижимой роскошью: уединение требует смелости, а не просто отключения уведомлений.

Толкьо по большой просьбе
Alphonse de Lamartine «L’Isolement»
http://www.tania-soleil.com/alphonse-de-lamartine-lisolement/