Седьмая любовь Капитолины 5

Утром Капа вышла из дома свежей, новой – из-за рыжих, волнистых волос и непривычного макияжа с оранжевой помадой на губах; в своей любимой, уже немодной, просторной блузке из полотна с простыми кружевами и широкой деревенской юбке. На распущенных рыжих волосах был венок из полевых цветов, в руках сумка и букетик из ромашек, васильков и маков.
Светка проводила ее до такси. Швейцар Николай донес ее сумку.
«No pasaran!» – вскинула руку Светка.
Капа в ответ вскинула свою. Николай взял под козырек. И она села в машину.
Таксист медленно проехал, как на параде, мимо провожатых, стоящих в ряд, каждый с поднятой рукой – одна держала сжатый кулак, другой отдавал честь.
Выехали со двора, и он с интересом разглядел пассажирку в зеркальце: внешность, вроде, знакомая… Не утерпел, спросил:
– А кто вы?
– Кто я? – Капе самой стало интересно. Она – многолика! Подумав, она выбрала слово, более уместное для данного момента и сказала со скромным достоинством: – Я – либерал!
– А-а… – лицо таксиста скучно вытянулось: не артистка!
– Но иногда я люблю свой народ! – продолжила фантазировать Капа.
– Правда? – оживился таксист: обычно пассажиры народ ругают.
– Любовь – выше правды! – сказала Капа так, что таксист поверил, и, как представитель любимого ею народа даже подумал не брать с нее денег за проезд. Но к концу поездки передумал: любовь не продается.
Доехали до вокзальной площади.
В ожидании автобуса Капа уселась на скамейку в уже знакомом скверике перед вокзалом. Всё было, как прежде. Археоптериксы дербанили брошенную булку. В кустах шумно возились воробьи. Вокруг был народ, который был иногда ею любим. Один представитель подсел к ней и даже попробовал развалиться, но Капитолина так посмотрела на него, что он тут же исчез из ее глаз.
Она спокойно вздохнула и огляделась. На соседней скамейке опять сидела интеллигентная пожилая дама в шляпке с бантом из розового шифона. «Живет что ли она здесь?» Капа искоса разглядела даму и вдруг узнала ее. Эта дама была дочерью знаменитости. Как-то раз она принесла продавать платье одной генеральше, красотке и моднице. Говорила: новое, с иголочки. А оно было ношеное, и подмышки были стертые и пропотевшие. А генеральша шила у модисток. И генеральша не купила, но насплетничала об этом своим приятельницам. А еще рассказала им, что эту дочь знаменитости ее собственный сын бьет по голове трубой!
Капе немедленно захотелось с кем-нибудь этим поделиться, разоблачить знаменитость. «Жалко Светки нет! Потом расскажу!» – решила она, еще раз взглянув на даму.
– Я медитирую, – сказала дама, приняв ее взгляд за интерес к ней, – по совету ученого психиатра из медицинского журнала. Я ищу причину странностей своей судьбы в своих поступках, как-то неправильно сложившихся! – она изящно поправила шляпку рукой в перчатке. – Как пазлы. Падлы! Не сложились и нет красивой жизненной картинки! Вы знаете, мой кузен Ларри работал на военную разведку… – доверительно понизила она голос. – Он носил с собой в кармане боевой нож и пугал меня, показывая его при любом случае...
Капитолина Кузьминишна поспешно отвернулась, сделав вид, что не слушает ее бред, злорадно вспомнив про трубу по голове дамы...
– Попробуйте сами! – настойчиво продолжила дама. – И на вас снизойдет откровение!
И вдруг глаза Капы закрылись сами по себе.
Возня птиц и пряный запах духов погрузили ее в дремотные воспоминания: она вспомнила себя пионеркой с красным галстуком, отдающей салют поднятой чуть выше головы рукой, подписывающей в школе открытку маме на 8 марта…
Подул легкий ветерок. Запахло кислым винным перегаром, идущим поверх кустов. Там выпивали.
А дальше?.. Что было у нее потом? Красное, цвета пионерского галстука между ног… Надо теперь что-то подкладывать в трусы… Ты уже взрослая, дочка… Как эти тети? Гадкие домыслы и страх их осуществления… Мальчик, взявший ее за руку… Стыдно… стыдно… Надо, чтобы как все… Нет, это нехорошо… И я еду за этим… – всем телом содрогнулась она и открыла глаза.
Летний воздух опять стал жарким. Капа поморщилась: она не любила пыльную городскую жару с запахом потных подмышек. Промокнув лоб и подмышки одноразовым бумажным платком, она громко и обреченно вздохнула: «Может, не ехать?»
Дама встала и пересела к ней на скамейку.
– Куда вы направляетесь?
– Да вот… – поделилась с ней досадой Капа. – Пригласил на романтическую ночную трапезу в орденский замок один… как его, забыла…
– Siegfried von Feuchtwangen, – подсказала дама, понятливо и таинственно улыбаясь.
– Да, он… А откуда…
– Я была там. Мой кузен Ларри взял меня с собой на задание. Мы ночью плыли в лодке по реке… Проплыли под мостом… Я смотрела на темную воду… И вдруг… впереди вода засветилась огнями, и по всей длине реки я увидела на поверхности воды отражение как размытые краски картины импрессионистов… Картина была совершенна… Но еще совершенней был оригинал! Он был там, наверху… На возвышенности! Я сейчас расскажу вам… – дама подвинулась ближе и взяла ее за руку…
– У меня автобус…
– Да-да… Вы успеете!

***

За час до полуночи Капа была на месте. Перед ней на возвышенности открылся замок в сказочном освещении. Зигфрид ждал ее!
Налюбовавшись на отражение замка, она перешла реку по деревянному мосту, подошла к башням, прошла еще один мост через ров и вышла во дворик. Впереди замаячили черные силуэты скульптур великих магистров! От большой ели на фигуры падала тень. Показалось, что магистров только трое! А на фотографии в интернете было четверо! Не останавливаясь, она прошла мимо них.
Железная дверь в замок была приоткрыта. Оттуда выбивался тусклый свет.
Зачем-то оглянувшись по сторонам, она втянула живот и протиснулась в узкую щель. Свет шел от светящегося плафона с непонятной надписью и стрелкой вправо. Там должен быть проход, ведущий в коридор к залу летней трапезной. Она шагнула туда и оказалась в темноте. Нащупала рукой каменную стену и, осторожно ступая, двинулась вперед, прислушиваясь к вдруг появившемуся гулу шагов и приглушенным голосам. «Это кровь стучит в висках», – успокаивала она себя. А вот и дверь в стене! Поддавшись под рукой, она бесшумно открылась, и Капа вошла в затемненный зал.
В глубине его увидела накрытый стол. Горели свечи в подсвечниках. По сторонам стола возвышались высокие резные спинки двух кресел. Светился огнем камин. Она сделала несколько шагов вперед. Сбоку у стены увидела стоящего рыцаря в доспехах. Капа поправив венок на голове, улыбнулась и направилась к нему, достав из кармана букетик…
В прорези решетки шлема мелькнул острый глаз…
– Маска, я вас знаю! – подходя, помахала она букетиком. – Халло, Ферстнер!
Рыцарь молчал. Капа оглядела его с головы до… Ног не было… Она легонько стукнула по шлему. Он отозвался пустотой. А чей глаз тогда сверкнул?
И тут позади нее раздались звуки тяжелых шагов и голос, как будто шедший откуда-то из глубины колодца…
– Ты искала меня, Прекрасная Дама?
Капа испуганно обернулась и вздрогнула!
Перед ней неподвижно стояла статуя! Шлем, плащ, короткая туника, борода…
  – Я на зов явился! Ты дрожишь?
– Нет! – затрясла головой Капа и, взяв себя в руки, уточнила на всякий случай, чтобы избежать недоразумений: – Но это я явилась на ваш зов! На ваше приглашение! Вы ведь Зигфрид фон Фейхтванген?
– Дай мне руку!
– Вот моя рука… – Капа, всё еще дрожа, легко положила ее на его протянутую, твердую, левую.
Он повел ее к столу. Усадил в кресло. Сам сел далеко напротив, в кресло со спинкой повыше. Капа оглядела стол, заставленный красивыми блюдами с чем-то съестным. Среди них стояли кувшины и смешные водолеи в виде птиц с краником на пузе. Около Зигфрида стоял кубок в виде рога на птичьих, как будто куриных, ногах. Около Капы – изящный кубок из дымного стекла. В нем уже было налито красное вино.
– Я пью за Прекрасную Даму! – глухо провозгласил тост Зигфрид, поднимая левой рукой рог с вином. Левша? Нет, рукав правой – она пригляделась, – заканчивался черной пустотой. Правая потеряна в бою! И Капа, уже вполне освоившись (она бывала в таких ситуациях), немного наклонила голову в знак благодарности, как это должна была сделать по ее мнению Прекрасная Дама, и подняла свой кубок. У вина был терпкий вкус и крепость не превышала десяти градусов. Капа привыкла к более крепким напиткам.
Отпив из кубка, Зигфрид заговорил своим глухим подземельным голосом:
– ...Hiltibrant gimahalta, Heribrantes suno:
wela gisihu ih in dinem hrustim...

Это был какой-то непонятный язык, похожий на диалект немецкого, но она услышала знакомые слова Хильдебранд, Херибранд… Уловила акцентный ритм. «Это же «Песнь о Хильдебранде»! В университете проходили…»
Зигфрид долго пересказывал сюжет об убийстве сына отцом после тридцатилетней разлуки. Капа пила вино и пьянела…
Но тут Зигфрид закончил говорить, и откуда-то сразу зазвучала музыка… Агрессивная, жесткая, с искаженными гитарными звуками… «Хеви метал», называла ее Светка. Она любила такую музыку. Капа не любила, но вспомнила название: композиция «Battlefield». Группа Blind Guardian. Это по «Песне о Хильдебранде»!
Зигфрид встал из-за стола. Встала и Капа. Они подошли друг к другу и затряслись под частый ритм барабанов и «расщепленный», резкий и хриплый голос солиста… Зигфрид  двигался ожесточенно, как будто сражался…
– War and anger shall reign… The clash of iron can be heard... – включилась Капа в эту грохочущую, воинственную страсть, мысленно переводя: «Война и гнев будут править, можно услышать лязг металла...» И она слышала этот лязг перед собой… 
– We were charmed and fooled by the old serpents kiss... Мы были заколдованы и одурачены поцелуем дьявола... Кiss… Kiss Me!...  – она не заметила, как страстно прокричала английские слова песни вслух.
– Дай мне руку! – его голос перекрыл грохот музыки.
– Вот она! Вот я вся! – разгоряченная Капа протянула свою руку и, дотронувшись до него, задохнулась, как от ожога…

...открыла глаза, отдернула руку от нагретого солнцем железного подлокотника скамьи. С соседней скамейки на ее возглас вскинулось женское семейство, состоящее из бабки, дочки и внучки. За кустами кто-то перестал рвать гитарные струны и зашевелился... Кажется, даже окликнул, позвал выпить… Капа глянула в ту сторону: «Щаз-з!» Вспыхнула золотом паутинка, зацепившаяся за сухие веточки куста и погасла. Солнце ушло. Вечерело. Дамы рядом не было. Вместо нее на скамье лежала открытка. А на ней – Капа, рыцарь и Siegfried von Feuchtwangen…
Капа подняла открытку к лицу и прижалась к ней губами… С соседней скамейки послышался детский смешок: Гы-ы… Она тут же сделала вид, что поправляет розовый бант на шляпке… Откуда у нее эта шляпка? Не вспомнив, она бережно положила открытку в сумку и встала со скамьи. Прошла мимо женского семейства. Оно проводило ее любопытными взглядами: «Тетка спала и орала на не нашем…» – прошептала девочка. «Выпимши…» – шепнула бабка, поправляя косынку.
Выйдя из сквера, Капа поймала такси.
– Либерал! – обрадованно повернул к ней голову таксист.
– На дорогу смотри! – окоротила она его радость: ей не хотелось разменивать свои высокие чувства на пустой треп.
– Значит, говорите любовь выше правды? – таксист продолжил разговор через зеркало. – Любите народ таким, как он есть?
– Не наговорился за день?
– Да за день так... одни разговорчики… А с вами…
Услышав любимый суффикс, Капа подобрела и снизошла до ответа...
– Народ, дружочек, данность совершенно загадочная! Не за что его любить! Нет у него внутри нравственного закона! Кант всё выдумал! Правда выше любви!
Такси остановилось.
– Приехали… – таксист выключил счетчик. – Оплатите счет…
Капа полезла в сумку, порылась, но кошелька не нашла... «Где же он?.. Куда я его сунула?..»
– Женщина, будем платить или будем сидеть? – недовольно спросил таксист. Ему захотелось соответствовать нелюбви пассажирки и отсутствию внутри себя нравственного закона. Капа тем временем вспомнила про заначку, зашитую в боковом кармане: «Спасибо Светке!» Она вытянула нитку, достала бумажки, протянула: «Держи, народ! Сдачи не надо!»