Седьмая любовь Капитолины 7

Когда Капа добралась до места, уже вечерело. Дождь закончился. Места оказались знакомыми. Студентами ездили сюда убирать картошку. Колхоз назывался «Путь Ильича». Бригадир, если с утра не опохмелится, злой был, как черт, гонял их на поле даже в дождь! Она его за это дураком назвала. Он, помнится, обозлился. А в коровнике коровы мычали и пахло навозом!
Такси ехало мимо высокой стены кирпичной кладки, которая никак не заканчивалась. Вот, наконец, и ворота! Таксист посигналил. Они тут же бесшумно раздвинулись в стороны. Капитолина Кузьминишна расплатилась и вошла внутрь.
– Вот, значит, чем закончился путь Ильича! Сказками Шахерезады! – воскликнула она, окидывая взглядом богатый дом и роскошный двор. – Тысяча и одна ночь в центральном Черноземье! Когда-то здесь сажали картошку, держали коров и принимали повышенные обязательства по сдаче мяса и молока. Коров порезали, план по мясу и молоку так и не выполнили, и на месте коровника теперь стоит дом-дворец, а на месте картофельного поля – сад с фонтаном! Прямо по-Маяковскому!
Она пошла по выложенной плиткой дорожке вдоль кустов махровых роз, мокрых от дождя. Протянула руку, тронула пальцем тяжелую кисть белых цветов, и капельки воды зашуршали вниз по листьям. Запахло мускусом...
Ей вдруг вспомнился тот, давнишний запах... запах влажной мягкой земли, грязной картошки, потного молодого тела... Не одуряющий, как сейчас, а – свежий, здоровый...
Нарядное дерево раскинуло ветки с оранжевыми плодами. Среди его ярко-зеленых листьев белели цветы, напоминающие миниатюрные лилии, не до конца раскрывшиеся. Капа подошла ближе. Померанец? Флёрдоранж? Она подтянула мокрую ветку с белоснежными цветами к носу, вдохнула... Опять этот горьковатый дурманящий запах! Веночек из флёрдоранжа! Белое платье! Чего у нее так и не было... А всегда мечталось... И она тут же представила себя невестой... Захотелось закружиться по дорожке под звуки вальса Доги. Если бы вернуться в то время!.. Стать той же – стройной, молодой, с красивой гладкой шеей…
– Ассалом Алейкум!
Капа обернулась. На дорожке стоял и с интересом смотрел на нее человек в полосатом халате, пестрых подштанниках и в плоской чалме, намотанной на тюбетейку. «Чалма ему, как корове – седло!» Лицо его кого-то Капе напоминало. Постаревшего Петруху из «Белого солнца пустыни»? Или – вредного колхозного бригадира, который гонял их в дождь на поле? Тоже постаревшего. Кто он? Ряженый евнух? И с флёрдоранжем, конечно, всё подстроено? И сама она тоже ряженая! Толстая тетка в образе невесты! Как эта наша сегодняшняя «звезда»! А тут еще с неба закапало… Романтический настрой тут же прошел.
– Алейкум Ассалом! – грамотно и строго ответила Капа. Пожилой Петруха неловко прижал обе руки к груди, поклонился, потом простер одну руку в сторону: проходите, мол…
Посторонился, и она пошла по дорожке, зачем-то крепко прижав сумку к груди. За ней, шаркая тапками, двигался евнух. Они прошли под арку с тонкими колоннами.
В проходе висела золотая клетка, из которой, высокомерно подняв черный клюв, в украшении ярких перьев, смотрела на Капу райская птица. Так смотрела в ее детстве соседка по дому в недостижимом для них шелковом халате с драконом на спине, жена карьерного военного, недавно вернувшиеся из Китая. Поэтому Капа обозлилась…
– Ворона крашеная!
– Ну почему же крашеная? Это ее натуральный цвет! – раздался голос сзади.
– Кино насмотрелся? Ничего особенного! Даже вульгарна... Неприятно раздражают ее яркие краски... Ну красивая... Но ясен пень – беспросветная дура!
– Ревнует… –  себе под нос определил евнух ее состояние. Но Капа услышала.
– Ты еще скажи, что завидую! – поставила она его на место. – И не думай, что мотивом для высказывания мнения является зависть! Это неправда!
Евнух опять прижал обе руки к груди, мол, виноват, глупость сморозил…
– Давай веди! – скомандовала Капа и глянула грозно: «Со мной не забалуешь!» Евнух забежал вперед, открыл перед ней резную дверь. Она остановилась. «Куда я попала? Изнасилуют еще и убьют!.. Убежать?» Оглянулась на сад, прикидывая возможные пути отхода. По листьям уже звучно стучали капли дождя. Дождь набирал силу, бежать через мокрые кусты не хотелось. «Что, не проводишь?» – глянула на евнуха. «Сама, сама, сама, сама...» – услышала его ехидный голос. «Киноман, блин… Сама так сама!» – и она смело шагнула вперед, внутрь…
Под ногами стало мягко, как будто вступила на лесной мох. Скинула туфли, и ноги тут же утонули в чем-то мягком и воздушном… Как в толстом слое пыли на деревенской дороге. Откуда здесь пыль? Она пошевелила пальцами ног, присела, разглядывая. Это не пыль! Ковер. На Пречистенке в салоне похожий видела. Сказали, что поставки прямо из Исфахана. Врали: тот и рядом с этим не лежал.
Дверь сзади закрылась. И в полумраке комнаты из ее глубины она услышала хрипловатый властный шепот:
– Шахр-раза-да-а-а… Шахр-раза-да-а-а…
Совсем как Абдулла из «Белого солнца...»! Капа представила его, Черного Абдуллу, красивого мужчину, мачо… Она отвернулась, скинула плащ, расстегнула лифчик, сунула его в карман плаща. Ладонями, как будто взвешивая, приподняла груди, но они не зафиксировались должным образом, и она накинула на них распущенные волосы. Поправила под животом жемчужный пояс. Достала из сумки гаремные туфли-гондолы, поглубже вдвинула ноги в их тесноту, обмотала себя розовой шалью, как полотенцем в бане. И повернулась на голос.
– Шахр-раза-да-а-а… Шахр-раза-да-а-а… – звал он.
Голос завораживал, гипнотизировал, лишал воли, противиться ему было невозможно.
А может, плотские утехи – не херня, а и есть высшие наслаждения?
А херня – это макулатура текстов, синтаксиса, запятых?
Она вдруг почувствовала, что синтаксис ее больше не возбуждает! Ей стало по-настоящему страшно… Что вместо него?
Заменит ли его высшее наслаждение в прямом его смысле? Может, смыться? Прямо сейчас? Капа оглянулась на дверь… Ага! Пришлют неустойку! Евнух зря, что ли, перед ней старался… Отступать было поздно, и Капа жрицей любви отважно шагнула навстречу порочной восточной страсти, метнув в сторону голоса свой посыл любви – шаль с фиолетовыми огурцами, надушенную цветочными духами…
– Шахр-ра-зада-а… откр-р-рой… – недовольно и требовательно заскрипел голос. – Откр-р-рой…
– Личико? – начала она флирт, сама себе удивляясь: откуда что взялось?
Там молчали. Только шуршал шелк брошенной шали, кто-то тянул ее, как будто с чего-то стягивал…
Как вести себя дальше она не знала… И, увидев мягкую низкую тахту, подошла к ней, чтобы картинно возлечь… Грациозно лечь не получилось, рухнула на нее так, что взметнулись по краям длинные нити бисера. Капа поймала одну, разглядела фиолетовый бисер с капелькой росы на кончиках… Пуф-росянка! Для казни строптивых наложниц… – заиграло ее писательское воображение… Она приняла удобную позу, закрыла глаза и вообразила себя красивой наложницей на шелковом пуфе.
Ядовитые капельки источают сладкий запах… Она вдыхает его… Ей чудится аромат рая… Аромат ее любви… Блестят и искрятся капельки обманчивой росы… Парадиз! Где ее желанный? Не тот, усатый, противный и старый – сквозь блестящий бисер она видит его, подглядывающего из-за тяжелой портьеры в подлом ожидании ее мук… А бисерные щупальца уже обволакивает ее, липкая слизь парализует и, смакуя, переваривают ее тело… Переварят, и щупальца снова распахнутся… Только ее одежда останется лежать на пуфе… Подойдет усатый господин, глянет… может даже проведет рукой по шелку, фальшиво вздохнет…
Капа отбросила от себя бисерную нить, открыла глаза, прислушалась…
И услышала крадущиеся шаги, шорох тяжелой ткани… Еще один? Забилось сердце… От восторга или страха?..
Как в детстве в ожидании подарка на новогодней елке от страшного Деда Мороза с ватной бородой. Ждать лежа или…
Она приподняла голову, глянула. Из-за колонны, за отодвинутой портьерой, был виден мужской силуэт. Всё было так, как она себе только что вообразила. И что? И ее так же? Вот сейчас сомкнутся над ней фиолетовые нити и медленно, смакуя, переварят ее блестящее, душистое, хорошо упитанное тело?
И она, как муха, попавшая в плен хищного цветка, будет спокойно смотреть сквозь решетку бисерных капель, не ведая своего неотвратимого конца? Тут же вспотели пальцы ног и подмышки…
Ну уж нет! Она – не строптивая наложница!
Она сама пришла! Она замуж хочет!
И Капа быстро выбралась из скользящего шелком пуфа, щелкнувшего вслед ей бисером…
  Ловко размотала шаль, оголив грудь.
«Прощай, синтаксис! Я тебя больше не люблю!»

Диковато расширила насурьмленные глаза, наклонила оба подбородка к шее, чтоб взгляд исподлобья.
Зашевелила бедрами в сторону мужского силуэта и громко запела про наманганские яблочки…

На меня не смотришь ты-ы-ы!..
Неприятно мне-е-е!..

Пропеть всю песню она не успела.
Дернулась портьера, и за колонной с тяжелым и глухим стуком что-то упало…


***