Когда гаснут звезды. Часть вторая. Глава 9

Марфа шла через поляну навстречу Ягодному, но чем ближе он становился, тем волнительное становилось на сердце у женщины. Вот уже первые деревенские дома, первый лай собаки, пробегающие дорогу гогочущие утки. Марфа жадно рассматривала окружающие её красоты, повседневные сцены, какими не удивить простого колхозного жителя. Все волновало её сердце сейчас. Господи, да она же дома! Вон впереди её улица виднеется! А там в самом конце её дом!...  И тут же что-то сжалось в груди, заныло сердце. Нет, не было там больше её дома. Теперь только дом её брата стоял, где жила Маруська, чтоб её...

И все-таки Марфа шла по улице вдоль знакомых домов, на неё из-за ворот, из окон смотрели местные жители, бесцеремонно разглядывали, все вспоминали кто это может быть. На лице у женщины даже заиграла улыбка. Давно к ней не было такого пристального интереса. Можно почувствовать себя тут знаменитой актрисой! Все ахают, разглядывают, шепчутся, а кто-то подойдет и даже спросит:
- Милая, а ты чья будешь?
- Я бабуль дочка Варвары Лебедевой, что у оврага жила,- отвечала бодро Марфа.
- А-а-а, вон оно что. Марфа или Анка?
- Марфа, бабуль.
- Вот чего. Ну, иди, иди, милая.

И Марфа шла, иногда спотыкаясь, все неувереннее подходя к дому брата. Вот он виднелся впереди за стареньким домом бабы Дуни, которой и в живых то уже не было. Дом брата выделялся в конце улицы, величаво стоял у оврага, покачивалась молодая береза у его ворот, шелестя на ветру желтыми листьями.
И вот Марфа все ближе и ближе подходила и все четче вспоминала, тот день, когда отлупила Маруську полотенцем. "Ох, и задаст она мне перцу..."- подумала про себя женщина.

Вот из-под ворот вылетела маленькая черная собака, подбежала к Марфе и, кружа вокруг неё, облаяла, как положено. Женщина только и успевала поднимать руки, махать чемоданом, чтобы та не кинулась.

Из калитки ворот вышла женщина в белом платке, в цветастом фартуке:
- Тузик, отстань! Тузик, ко мне! Окаянный!
Марфа не сразу в ней узнала Дарью Максимовну Козлову. Она сильно постарела, стала шире.
- Марфа, ты что ли?- вдруг спросила женщина, встав у скамейки и поставив руки в бока.
- Я, Дарья Максимовна. Брата приехала проведать.
- Ну, заходи-заходи, коль приехала...

Дарья снова подошла к калитке, отперла её и движением руки позвала гостью. Марфа вошла осторожно во двор, огляделась, потом так же осторожно вошла на веранду, а потом уже в дом. В доме пахло капустой, жареным луком. Видимо в печи готовились щи. Все кругом было прибрано, сияло чистотой, но одновременно Марфа улавливала запах болезни, лекарств и кинулась за печку, за цветастую занавеску.

Открыв занавеску, она увидела лежащего брата на постели, где, когда то лежала их мать. Его лицо было серым, худым, на тумбочке рядом лежала пачка папирос и стакан недопитого чая.
- Костя...

Мужчина открыл медленно глаза и проморгался, потом повернул голову к сестре и улыбнулся:
- Марфа, сестрица... приехала...
- Приехала...,- она подошла поближе,- Приехала...
- Да ты табурет возьми, вон за тобой стоит,- подсказал Костя,- Ставь его рядышком, присаживайся. Сто лет не виделись.

Марфа огляделась, заметила табурет, взяла его и, поставив рядом с кроватью, села.
- Ну, сестрица, как твои дела? Какими судьбами в наши края?
- Костя, к тебе приехала, проведать,- она опустила глаза,- Чувствовала я, что-то не ладное с тобой, а ты ведь не напишешь...
- Ладно тебе, сестрица. Отходил я свое,- он вдруг уставился на потолок и замолчал.

- Рано помирать то тебе! Сорок шестой год только!
- Эх, Марфа-Марфа... не знаешь ты ничего...
- Чего не знаю?
- От меня Маруська к другому ушла... в город уехала с ним.
- Как? Когда? Как посмела?
- Да уж полтора года как... Я-то все хуже и хуже ходить стал, здоровье подводит, а она вот и загуляла... Да чего тут. Спасибо, Дарья Максимовна не бросила. Помогает мне, убогому.

- А где же Николай?
- Да летом к матери в город укатил. Что ему тут делать с отцом-инвалидом. В училище там поступил. Профессию рабочую осваивает.
- Костя, почему ты мне не писал об этом?
- Да чего тут писать. Тебе и своего горя по жизни хватает, а тут еще и моё. Да и не брошен я, Дарья Максимовна за мной смотрит.

Марфа внимательно посмотрела на его трость у кровати:
- Что врачи говорят?
- Да что они мне скажут, Марфа? Лежал я с две недели как то в больнице, так лучше и не стало. А после больше и не ходил туда. Ну, их! Умереть хочется у себя дома, а не на больничном койке. Вон, лекарство пью, а все без толку. Сестрица, ты лучше о себе расскажи. Как там моя племянница?

- Томка моя год назад замуж вышла. Живут пока мирно. А я вот на пенсию вышла. Непривычно как то. Не привыкла еще.
Она тяжело вздохнула, посмотрела в лицо брату:
- Встаешь хоть?
- Встаю. Только сил нет ковылять долго. Задыхаюсь и все тут.
- А Зинка приходит?

- Приходит. Да, что Зинка. Прибежит, покудахтает и снова домой. И все жалуется, жалуется на жизнь. Это же Зинка,- он снова улыбнулся,- По-другому у неё никак. Все на Нинку, младшую свою, жалуется. Нинка то замуж вышла, а детей нет, да и когда ей. Она день и ночь над школьными тетрадками. Учительница она.

- Будет у неё еще всё. Чего она её всё гонит. Или сама не намаялась с пеленками в свое время?- заметила Марфа, потом осеклась, не грубо ли сказала.
- Вот и я о том же. У старшего трое, у Машки тоже трое. Сиди, да нянчись с ними. Нет, как придет ко мне, так и зудит, и зудит. Вот Зинка у нас какая, с годами совсем не меняется.

- В отца, что ли сварливая такая...,- с улыбкой произнесла Марфа.
За занавеску вдруг заглянула Дарья Максимовна и произнесла:
- Там самовар горячий на столе. Чаю, может, попьете? А я пока к внуку старшему сбегаю. Три месяца назад правнук родился, вот бегаю, помогаю.
- Спасибо, Дарья Максимовна, конечно, попьем,- произнесла Марфа, - И поздравляю вас с пополнением.

- Ой, что ты...! - женщина засмущалась и поправила платок на голове,- Лишь бы людьми выросли, а не как моя Маруська. Ох... пойду я.
Дарья исчезла за занавеской и, послышалось, как глухо хлопнула дверь. Костя приподнялся на локтях в постели и произнес:
- Святая женщина - Дарья Максимовна. Нечета своей дочери. Ты её, пожалуйста, не обижай.

Марфа еле заметно кивнула.
- Ты за стол иди, а я сейчас сам доковыляю,- произнес Костя.

Марфа вышла за занавеску и медленно прошла к вешалке. Сняла с себя пальто, повесила его на крючок, потом прошла к умывальнику, помыла руки и только тогда прошла к столу, где гудел самовар. В это время к столу проковылял и Костя. Он сел напротив сестры, стал ловко разливать чай в чашки, что заранее приготовила Дарья Максимовна. Они какое-то время сидели, молча, как будто много раз так уже сидели, и переговорили все новости на свете. Первая нарушила тишину Марфа. Она отодвинула от себя чашку и спросила:
- Как поживают твои пасынки? По сколько им уже лет?
- Ванька три месяца назад отцом стал. Живет на соседней улице в новом доме. Тракторист он у нас. Артем в армии служит, на следующий год уже придет. Они пацаны хорошие. Взрослые совсем. Колька тоже ... хороший... в мать правда весь. Может, израстет еще.
- Может...

- Я ведь для Кольки, можно сказать, дом этот и строил. Мечтал, что вырастет, жену свою приведет, внуков мне родят. Эх...
- Будет еще все, дай только время.
- Дай Бог. Знаешь... пока с Маруськой жил, внутри,- он постучал себя легонько по груди ладонью, -  как будто звезды горели. Знаешь, как зимой ночью, такие яркие-яркие. Все освещало мне, мерцали, давали мне силы мечтать, что-то строить, работать, жить одним словом. А вот как ушла женка, так и погасли разом все звезды и тьма кругом... И ничего не хочу, сестрица, ничего,- он тяжело вздохнул,- Любил её с детства, мечтал, что женой моей станет. Все прощал ей, все позволял. И вот как все обернулось. Променяла она меня на пузатого городского мужика.

Марфа посмотрела внимательно на брата:
- Ничего, наладиться еще все. Вот увидишь.
- Дай Бог...
- А про звезды... и у меня так было... а теперь горит одна только в сердце. Только ради дочери и живу. Нет больше смысла.
- А как же Тихон? - вдруг спросил её Костя,- Ты ведь вроде его любила...
- Любила... да чужой он нынче муж, а я была чужой женой. Зачем ты его вдруг вспомнил?

- Так,- он пожал плечами,- Вспомнил.
- Я, Костя, и сама не знаю, любовь это была, или так, от скуки. Леонида любила, точно знаю. Сколько слез по нему пролила, не счесть. Да после войны изменился он, опротивел мне быстро, жестоким стал, да и я ему не мила видно стала. Все как то плохо у нас закончилось. Матвей... его я уважала очень. Такой человек был, что одним присутствием весь мир освещал, и жить с ним было легко как то. Тошно без него, как без света. А Тихон... не знаю я... может и любила... может и люблю... А вдруг, и не любила я никого вовсе... Кто же теперь знает...

- Живет он с Глашкой то своей, сын с ними живет с молодой женой.
- Вот как.
- Я чего вспомнил то. Зинка то все ворчала на тебя, что, мол, бегала ты в своё время к ветеринару, мать против еще была. А может быть, если не стали тебя отваживать от него, поженились бы вы, жили себе, как муж и жена. Никто бы из вас не страдал бы.

- Костя, не надо этого. Все прошло уже, не вернешь. Сама я все тогда решила.
- А как маялась потом. Или думаешь, что я тогда не заметил?
- Да, что теперь вспоминать...
- А чего не вспоминать? Вот я каждый день вспоминаю, как поперся в метель в Заводское к тебе. Дурак был, безголовый. Ишь, рассорился с пацанами в училище. Распорился с ними и проиграл! Вот ведь, как наказан за дурость. Лишь бы Колька таким не стал.

- Костя, чего уж душу теребить?
- Да, так... Вспоминается разное.
Марфа поскребла ногтем стол, как когда то делала её мать:
- Нечего себя мучить. Прошло все, жить сейчас надо. Думать об другом надо. Впереди тем более зима. Ты дров заготовил на зиму?
- Да... так...
- Вот сейчас о чем думать надо, Костя. А о том, чего нельзя изменить, и думать не стоит. Пустое это. Как сказал бы мой первый муж: " Это все вредная философия".

Костя улыбнулся:
- И то верно, сестрица.

Тут Костя осторожно встал, взял трость и дошел до буфета. Оттуда он достал литровую бутылку домашней вишневки и поставил её на стол:
- Чего на сухую то сидеть, сестрица. Вишневка вот из тещиной вишни. Сам делал.
Потом достал пол каравая хлеба, чугунок еще теплой картошки и, достав щи из печи, хлебнул на пробу и сказал:
- Готовы! Вот и горяченькое на закуску!
- Костя, ты скажи что где, я сама принесу,- неловко подала голос Марфа.
- Ты моя гостья, а не я у тебя. Вот в погреб я уже конечно не слазаю. Там и сало лежит и капустка с огурцами.
- Я сама, Костя, сама.

Скоро весь стол был заставлен разной простой закуской. Сидели, сначала молча, а потом снова стали делиться деталями из жизни. Костя скоро охмелел, стал клевать носом. Собрав последние силы, он встал, проковылял пару шагов и чуть не рухнул на пол. Марфа с чувством стыда за себя, подлетела к брату и помогла ему дойти до кровати, где он скоро захрапел и уснул.

Потом Марфа села обратно за стол, посидела еще полчаса и только потом стала прибирать грязную посуду. Вот и приехала. Вот она и в родном краю. Надо бы место для сна присмотреть. Кровать, на которой раньше спали Маруська и Костя была аккуратно застелена, поставлена красиво подушка в белоснежной наволочке и покрыта кружевной накидкой. Стояла она в углу у окна, где цвела герань. Смотрела на эту кровать Марфа и наглядеться не могла. И чего этой Маруське тут не хватало? Куда все душа её летит? Одного предала, второго. И как не совестно ей?
Вскоре прибежала запыхавшись Дарья Максимовна. Она быстро сняла свой ватник, прошла к столу и села рядом с Марфой:
- Ох, умаялась...,- она достала платок из нагрудного кармана кофточки, вытерла им потный лоб,- Ты, Марфа, Косте больно пить не давай. Это он горазд. И так здоровья нету. Живи тут, это и твой дом. Аж, три кровати свободны, выбирай любую.

- Отчего Костя за занавеской тогда спит?
- Сам так решил. Как Маруська ушла от него, так туда и перебрался. И не переубедишь его. Упрямый.

- Спасибо вам, Дарья Максимовна, что брата моего в беде не бросили.
- Да чего уж,- она махнула на неё рукой,- Вырастила я дочь на свою голову. Господи, прости... А здоровичко у него плохонькое, у Кости то. Уж, посылала я его к докторам в Первомайский, и в город посылала. В городе две недели пробыл и приехал обратно на попутках. Больше и не ездил.
- А что с ним?

- Ой, и сердце и давление, и ноги болят... нога... Да все с ним.
Марфа посмотрела на занавеску, за которой слышался храп брата. От жалости сердце сжалось в груди, стало почему-то холодно. Женщина обняла себя руками, посмотрела куда-то в пол.

- Ой, не озябла ли ты? - засуетились Дарья Максимовна и, вскочив с табуретки, подошла к печи,- Да, вроде, горячая еще...
- Не беспокойтесь, Дарья Максимовна, мне не холодно, - она слабо улыбнулась.
- Ну, пойду я тогда... Коров сейчас пригонят, загнать сможешь? Подоить?
- Руки чай не забыли. Вспомню...

- Ой, городские, беда с вами. Посижу-ка я до коровы, подою, а там уж и домой.
- Спасибо вам большое,- на глазах Марфы вдруг проступили слезы,- Вы и, правда, святая женщина.

- О-ой, скажешь тоже!- она снова махнула рукой и заулыбалась,- До святой мне, как раку задом до Китая!

Как и обещала, Дарья Максимовна дождалась, пока пригонят коров с пастбища, подоила её, тихо мурча себе под нос протяжную песенку, и только тогда ушла. Оставшись снова в избе одна с братом, Марфа села за стол и уставилась в окно, откуда были видны раскачивающие в темноте верхушки деревьев, растущие в овраге. Её охватила такая тоска и печаль, что захотелось завыть на всю избу или сбежать далеко-далеко. Вот только куда? Марфа осмотрела снова комнату, посмотрела на стеклянную рамку, что висела на стене под иконами, осмотрела фотокарточки под стеклом. Потом женщина встала, прошла в другую комнату, где находилось две кровати, шкаф и комод. Тут раньше спали дети. На комоде до сих пор стояла собранная модель ил-2. Мальчишки, куда же вы все из отчего дома? Разве не для вас был построен этот дом? Как же грустно от того, что все когда-то заканчивается, забывается и предается забвению. Возможно, Николай еще одумается, вернется. Возможно, приедет не один, устроиться, как птичка в гнездышке, выведет своих птенцов, и увидят эти стены еще поколение-другое. Как было бы здорово, как было бы хорошо.