Из истории вокального искусства. Марк Рейзен

В июле 2025 года исполнилось 130 лет со дня рождения легендарного баса, одного из тех, кто составлял цвет русского вокального искусства 20-го века - Марка Осиповича РЕЙЗЕНА.

Рейзен родился в селе Зайцево Екатеринославской губернии, близ железнодорожной станции Никитовка, где его отец ведал погрузкой угля. Первые музыкальные впечатления он получил в семье, в которой мать обладала хорошим голосом, пела и играла на гитаре, отец также пел и играл на гармонике, и по вечерам они всей семьёй садились музицировать - мать запевала, а отец и дети вторили ей.
Когда Марку исполнилось 8 лет, на семейном совете решили отправить его для учёбы в частной школе в уездный городок Бахмут, где он впервые в жизни увидел трёх-четырёхэтажные дома, магазины с витринами и тротуары - после Никитовки это поразило детское воображение и казалось верхом роскоши.
Там же он впервые увидел театр, случайно забредши в него как раз в тот час, когда шла репетиция - это впечатление потом долго жило в нём.

Частную пятиклассную гимназию Марк оканчивал уже в Луганске. И там его интерес к театру вспыхнул вновь: он всеми силами пытался пролезть "зайцем" на спектакли местного театра, но если это всё же не удавалось, то огорчения были нестерпимы, а потому он вскоре устроился работать статистом в драматической труппе. Первый выход был в "Отелло" в роли телохранителя. Юного статиста сковал дикий страх - казалось, что весь большой зал смотрит только на него. Однако это не помешало тому, что совсем скоро он уже играл цыгана в "Живом трупе" и даже пел там, правда, пока в хоре.
Среди важных луганских впечатлений того времени - гастроли знаменитейшего баритона тех лет Оскара Камионского (исполнение им каватины Фигаро так и осталось для Рейзена никем не превзойдённым) и не менее знаменитой "дивы романса" Анастасии Вяльцевой, которую публика тогда просто боготворила, она поразила юношу своим обаянием, изяществом, особой манерой пения и... болезненно бледной матовой кожей.

Весной 1914 года были сданы последние экзамены в гимназии, зарождались светлые планы на будущее, но их скоро полностью перечеркнула Первая мировая война.
Марк в течение двух лет нёс на себе все её тяжкие испытания и ужасы, будучи призванным на военную службу. Во время войны он потерял родного брата, был тяжело ранен и контужен, после чего получил в награду Георгия IV степени.
По окончании службы, он поступил в Технологический институт в Харькове.

Но пение не оставляло его. Однажды он спел для своих приятелей и один из них, страстный поклонник оперы, сказал: "Зачем тебе с таким голосом Технологический институт?.. Да был ли ты когда-нибудь в опере? "
Марку пришлось сознаться, что не был. И этот приятель уговорил его пойти в консерваторию и даже сам записал на прослушивание.
В консерватории голос Рейзена понравился, ему даже выхлопотали стипендию и он стал учиться у итальянского профессора Бугамелли - маленького, живого человечка с горящими глазами, которому приходилось взбираться на стул, чтобы посмотреть, верно ли ученик держит язык, каково положение рта и гортани. Учитель много работал над ровностью звука, однородностью гласных и воспитанием самоконтроля.
У Бугамелли Рейзен прозанимался всего год. В 1918-м, когда в Харькове начались бесконечные смены властей и перестрелки, маэстро быстро собрался и уехал к себе на родину. Звал с собой и любимого ученика: "В Италии умеют ценить голоса! Я сделаю тебя знаменитостью!"
После отъезда маэстро, Рейзен был переведён к другому педагогу, но уклонялся от посещения и ходил только в оперный класс.
Меж тем, жизнь в стране менялась и становилась всё труднее, вскоре консерваторию пришлось бросить. Впереди было время новых испытаний голодом, холодом и болезнями. Но молодость и жажда жизни помогали преодолевать тяготы. Он пел в концертах, которые устраивались для красноармейцев перед их отправкой на фронт, продолжал учиться в своём Технологическом институте, устроился чертёжником в какое-то правление индустрии.
Некоторое время Рейзен пел в частном детском оперном театре. И в этот период он стал заниматься с известным провинциальным певцом и режиссёром С. Альтшулером, который проходил с ним оперные партии.  Однажды его пригласили участвовать в исполнении сцен из "Фауста" в Клубе военных курсов, а вскоре позвали исполнить эту партию в спектакле под рояль в так называемом "Польском доме".
Вместе с успехом этих выступлений, приходили некоторый сценический опыт и уверенность в своих силах.

И вот, наконец, молодому певцу предложили дебютировать на "настоящей" сцене - на сцене Харьковской оперы в партии Пимена в опере "Борис Годунов".
Труднее всего дебютанту было "справиться с возрастом" - молодой голос звенел мощью, а гренадёрская высокая фигура менее всего напоминала келейного старца, поэтому Альтшулер учил: "Забудьте о своей молодости. Вы - старик". Дебют состоялся 25 декабря 1921 и решил дальнейшую судьбу Марка Рейзена - он стал солистом оперы.
В последующие два сезона Рейзен спел на харьковской сцене два с половиной десятка оперных партий, среди которых были и небольшие: Златогор, Гудал и Слуга в "Демоне", Цунига в "Кармен" и Царь Египта в "Аиде"... Но были и труднейшие ведущие роли, которые займут основное место в оперном репертуаре и станут выдающимися созданиями певца: Руслан и Мельник, Мефистофель и Нилаканта, Дон Базилио и Досифей...
Кстати, тогда ещё сохранялись старые традиции и были приняты бенефисы, и для своего бенефиса молодой артист сам выбрал Досифея в "Хованщине", удивив всех (почему, например, не куда более "эффектного" Мефистофеля?), словно предвидя, что со временем эта роль станет его исполнительским шедевром!
Пребывание в Харьковской опере, помимо столь огромного опыта, подарила радость совместной работы на сцене с выдающимися певцами того времени: знаменитейшим драматическим тенором Кипоренко-Даманским, обладательницей роскошного голоса Литвиненко-Вольгемут, очень популярным в провинции басом Цесевичем... Из знаменитых гастролёров самое незабываемое впечатление тогда произвели легендарная Фатьма Мухтарова и великолепный Григорий Пирогов.
В Харькове же Рейзен познакомился с молодым Козловским - там они вместе пропели один сезон, а через несколько лет снова встретились уже в Большом театре, где оба служили долгие годы и до конца жизни пронесли свою тёплую дружбу.
И ещё интересным и важным для Марка Рейзена стало знакомство с В.К. Павловской, знаменитой певицей-сопрано (между прочим, первой исполнительницей партии штраусовской Саломеи в России), которая  была на какое-то время приглашена в Харьков для исполнения драматических партий. Она и её муж, бывший гвардейский офицер, а в то время пианист-концертмейстер, очень тепло отнеслись к молодому певцу. И Марк был очень огорчён, когда они уезжали - Павловская получила приглашение из Ленинградского (бывшего Мариинского) театра, а она утешала его: "Ничего, Маркуша, мы скоро увидимся!"
И действительно, в 1924 году он получил письма из Ленинграда и Москвы с предложениями приехать на пробы.
Рейзен выбрал Ленинград, который притягивал его своей культурой, к тому же, там были друзья - Павловские.
Дирекция прислала письмо, в коем сообщала, что он должен будет выступить в "Лакме" и "Фаусте" и что ему будет оплачена дорога в оба конца.

Он увидел Ленинград "потрёпанный" недавним страшным наводнением, но и в этом состоянии город произвёл "грандиозное впечатление". Не меньшее впечатление вызвал и Мариинский театр, его огромные (по сравнению с харьковскими) сцена и зал, к тому же, необыкновенной благородной красоты.
Дебют Марка Рейзена в трудной и высокой для баса партии Нилаканты прошёл великолепно. Его Лакме в спектакле была выдающаяся певица Елена Андреевна Степанова, которая в течение двух десятилетий будет его партнёршей - сначала в Ленинграде, потом в Москве. Дирижировал В. Дранишников.
На следующий день в газете уже появилась статься "Дебют баса Рейзена", где говорилось, что молодой артист спел свою партию "с большим подъёмом" и что он "для нашей академической сцены был бы ценным приобретением".
Второй спектакль на сцене бывшего Михайловского театра - "Фауст" Гуно - также прошёл с огромным успехом и певцу пришлось даже бисировать знаменитые Куплеты и Серенаду Мефистофеля.
 
Конечно, его не хотели отпускать в Харькове, но Судьба вела дальше - в Ленинград. Начиналась новая жизнь - больших творческих исканий, огромного творческого роста и расцвета.

Уже через год после его дебюта, в театре было решено поставить "Псковитянку" с Рейзеном в главной роли. Это была очень крупная и серьёзная работа, которая стала блестящей победой. Почти все ещё помнили Ивана Грозного Шаляпина. Ставил спектакль режиссёр и в прошлом певец В.П. Шкафер - один из друзей и сподвижников Шаляпина ещё со времён Мамонтовской оперы.
Рейзен читал Ключевского, читал драму Мея, смотрел изображения Грозного в картинных галереях и библиотеках. Партия царя была очень сложна ещё и тем, что в ней нет "эффектных номеров", арий - она построена на речитативах. И артист увлечённо искал психологической правды каждой фразы, точности подтекстов, интонационной выразительности - когда, например, в сцене у Токмакова, голос в одной фразе звучал повелительно, в другой с издёвкой, а в третьей - юродствуя, с монашеским смирением, держа тем самым всех персонажей драмы в страхе и напряжении.
Нужно было передать то, как в этом человеке уживались и мгновенно сменяли друг друга абсолютно полярные качества и ментально-психические состояния - как от великодушия и раскаяния он резко переходил к подозрительности и беспощадной жестокости, от человечности и даже ласковости к грубой шутке и изощрённым издевательствам.
В поисках точности сценического поведения Рейзену очень помогал Шкафер, который видя, например, как он садится в кресло, говорил: "Неубедительно. Не чувствую, не вижу, что Грозный устал после похода", побуждая находить более верную пластику персонажа.
Возникли сложности с визуальной стороной. Что касается художественного решения, то это было возобновление декораций и костюмов той "шаляпинской" постановки, сделанных знаменитым А.Я.Головиным. Желая "во всём дойти до самой сути", молодой артист посетил художника, чтобы задать волнующие его вопросы по костюму и гриму. Костюм Головин менять отказался, а по гриму сделал эскиз. Грозный получался с огромной рыжей бородой, которая закрывала лицо и лишала возможности какой-либо выразительности. Поначалу певец "не посмел", как он говорил, отвергнуть предложение мэтра. Однако увидев его в этом гриме на репетиции, великий И.В. Ершов воскликнул: "Да это же не Грозный, а Малюта Скуратов!". И Рейзену хватило смелости не останавливаться в поисках и после премьеры - вскоре он отказался от нелепого рыжего парика и бороды закрывавшей пол-лица и сам нашёл тот облик, который позволял ему быть выразительным. Так рождалась истина и вместе с ней крепло и мужало дарование большого артиста!
Наиболее важной и весомой оценкой его работы, помимо зрительской реакции, был отзыв А.Н. Римского-Корсакова, сына композитора, учёного-музыковеда, который
помня все постановки этой оперы с Шаляпиным, писал о том, что Рейзену удалось "приблизиться к своему гениальному собрату... не путём механического копирования или грубой подделки, а по-настоящему, изнутри, благодаря счастливым природным данным и родственной художественной концепции".
Иван Грозный стал выдающейся работой Марка Рейзена, и когда в 1933 году оперу снова возобновили к 25-летию со дня смерти композитора, он снова пел все спектакли, приезжая уже из Москвы.

Через год, в конце 1926-го, артист вновь вернулся к одной из самых любимых своих ролей - к роли Досифея, театр ставил "Хованщину" Мусоргского.
Досифей так и остался в истории исполнительства никем не превзойдённой вершиной Рейзена. Скупыми внешними проявлениями и внешней суровостью в сочетании с огромной внутренней силой, одинаково проявлявшейся как в глубокой человечности, так и в фанатичной одержимости, был отмечен этот образ. Конечно, колоссальная мощь вокальных средств и непостижимое мастерство владения ими - играли здесь решающую роль. В памяти очевидцев навсегда сохранились моменты исполнения Рейзена, которые особенно потрясали: например, как он пел "Отче, сердце открыто тебе!", начиная с пианиссимо на высоком  "ми" и доводя звучание до предельного фортиссимо, или его окрик "Стой, бесноватые!" - когда всё затихало и никто, даже "всесильный батя" Хованский, не смел возразить. А с какой тихой, глубокой, щемящей скорбью он произносил: "И ноет грудь, и сердце зябнет", или каким теплом и сердечностью были пронизаны слова обращённые к Марфе в 3 акте: "Терпи, голубушка, люби, как ты любила, и вся пройденная прейдет!". И конечно совершенно потрясал финал - монолог и органной мощи глас "Труба предвечного!" перед сценой самосожжения. Критики и очевидцы не раз писали о фантастическом эффекте, когда Досифей-Рейзен поворачивался спиной к зрителям, а его голос, словно гигантский колокол гремел в зале. Это осталось одной из великих легенд отечественного оперного искусства.

Далее была покорена ещё одна вершина басового репертуара - в 1927 был поставлен "Борис Годунов". Ставить решили не в привычной уже редакции Римского-Корсакова, а авторскую версию в редакции П.Ламма. Певец вспоминал, что он "кипел Борисом". Спектакль ставил известный в то время режиссёр Радлов, который был увлечён массовыми сценами, но, возможно поэтому, многие его решения были поверхностны и мешали раскрытию характеров отдельных образов и Рейзен не мог их принять. Конечно, молодому артисту было очень непросто выдерживать такое противостояние, но это его "кипение", нахождение "внутри образа" давали ему право и силы отстаивать свои позиции. И это была победа. Как он сам говорил: "Борис стал тем же, чем уже были для меня Досифей и царь Иван. Отныне эти роли будут своего рода "тремя китами" моего оперного репертуара".

Там же, в Ленинграде, Рейзен уже осенью 1926 года спел первый сольный концерт в Большом зале филармонии, который прошёл с большим успехом и стал началом огромной концертной деятельности певца, продолжавшейся многие десятилетия. В камерном творчестве главное место в его программах занимали романсы и песни Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Чайковского, Шуберта, Шумана.
Кроме того, в Ленинграде в ту пору выступали очень большие дирижёры. И Марк Осипович сразу стал принимать участие в исполнении Реквиемов Моцарта и Верди, Торжественной мессы и 9 симфонии Бетховена под их руководством.
Особенно часто он пел басовое соло "Оды радости" в бетховенской 9-й симфонии, и пел под управлением крупнейших дирижёров того времени: Клемперера, Штидри, Кнаппертсбуша, Кляйбера, Ансерме, Абендрота и других.
Очень многие музыканты, певцы, критики и просто поклонники искусства вспоминали, что исполнение Рейзеном этого соло - незабываемо и непревзойдённо. Колокольная мощь звучания голоса так соединялась здесь с силой внутреннего наполнения, что это воистину производило впечатление какого-то вселенского торжества великой гуманистической идеи.

Яркие выступления под управлением лучших дирижёров эпохи привели к тому, что о Рейзене начали говорить в Европе и стали приходить письма с предложениями  выступлений. Конечно, ему это было интересно и он решил поехать, показать своё искусство за границей.
Надо сказать, что тогда всё это было плохо организовано, у нас ещё не было определённой организации, занимающейся зарубежными гастролями, а у молодого артиста не было никакого опыта в этом деле - он даже не понимал, что есть большая разница между предложениями и планами, расписанными в письме от агентства и подписанным обеими сторонами контрактом. Поэтому, когда осенью 1929 года певец выехал в Европу, оказалось, его там ждали только для переговоров.
В Берлине он встретился с Клемперером и Коутсом, которые сразу предложили ему войти в какие-то проекты, но, в силу разных причин, он от этих предложений отказался. Тогда он отправился в Париж.
Там предложили начать с того, чтобы выступить в частном салоне, что показалось ему почти оскорбительным: после Мариинского театра петь в салонах. Но его убедили, в том числе, и работники нашего посольства, что в Париже это принято и не стоит отказываться. Действительно, после первого выступления появились лестные отзывы о молодом русском басе в газетах, и ему тут же предложили спеть сольный концерт в знаменитом зале "Плейель". По городу были расклеены огромные афиши. Успех концерта, включавшего сочинения Чайковского и Рахманинова, Мусоргского и Бородина, Шубертаи Шумана, Верди и Брамса, был огромным, в конце программы восторженная публика толпилась у эстрады и требовала бисов. В газетах его называли "великолепным русским гигантом, напоминающим молодого Шаляпина", писали что "его голос прекрасен широким диапазоном и необычайно мощным и насыщенным звуком, которым он очень умело пользуется". А ещё писали, что даже в камерном репертуаре в нём угадывается мощное трагедийное дарование".
После сольного парижского дебюта, Рейзен выступил в симфоническом концерте, исполнив несколько арий под управлением Германа Абендрота. А затем выехал в Лондон - Альберт Коутс пригласил его записать пластинку арий, приложив огромные усилия и весь свой авторитет, чтобы добиться для советского артиста разрешения на въезд в страну, с которой у Советов не было тогда дипломатических отношений.
И после Лондона, наконец, пришло время европейского оперного дебюта. Знаменитый руководитель оперы Монте-Карло Рауль Гинзбург, организовывавший, в частности, гастроли Шаляпина, пригласил Марка Рейзена выступить на этой сцене в ролях Мефистофеля в одноимённой опре Бойто и Дона Базилио в "Севильском цирюльнике". Бойтовского Мефистофеля певец до того никогда не пел и ему предстояло в короткий срок приготовить сложную парию на итальянском языке. Для Гинзбурга это была увлекательная и одновременно рискованная "авантюра", так как именно в этих ролях там недавно и выступал Шаляпин. И, в день первого спектакля, почуяв триумфальный успех уже в первой картине, после пролога он бегом бежал через сцену к дебютанту с криком "Игра выграль!", сразу предложил ещё три спектакля сверх договора и после каждого представления устраивал для новой мировой звезды  торжестивенные ужины.
В рецензиях писали, что впечатление от пения и игры Рейзена "колоссально", что его Мефистофель будто "сошёл с фресок Микеланджело", ну, и конечно, про "необычайный по диапазону и тембру", "монолитный" голос.
Уже после первых выступлений в опере Монте-Карло, певец получил приглашение от Сола Юрока на огромное турне по Америке, включавшее как выступления в опере, так и концерты. Юрок тут же стал стал публиковать рекламу, предвкушая, какой фурор призведёт новый русский бас на американском континенте.
Но... этому не суждено было осуществиться.
За время своего пребывания в Париже и Лондоне, Марк Рейзен встретился и познакомился с Рахманиновым и Анной Павловой, подружился со знаменитым русским тенором Мариинского театра первых десятилетий века А.М. Давыдовым.
Пробыв полгода за границей, певец вернулся в Ленинград, ставший для него почти родным, где ждали театр, Ленинградская филармония, гастроли по стране. А кроме того, вскоре у него родилась дочь.

Возобновив работу на ленинградской сцене, Рейзен всё чаще гастролирует в Москве. И вот один из таких гастрольных спектаклей открыл новую страницу в его жизни.
Осенью 1930-го года он пел в Большом театре в "Фаусте" и в середине спектакля, после многократных выходов на аплодисменты по окончании действия, к нему подошёл человек в военной форме со словами: "Вас просят в правительственную ложу". Пройдя туда, артист увидел Сталина, Ворошилова и других членов правительства. Сталин спросил: "А почему вы так редко у нас поёте?" Марк Осипович ответил, что работает в Ленинграде, а сюда наезжает. "А нельзя ли сделать наоборот: Здесь работать, а туда наезжать?" Певец смутился, стал объяснять, что у него там семья, он привык к городу, театр его не отпустит, да и квартира...  "Ну, квартиру мы как-нибудь устроим... Я думаю, что здесь вы тоже скоро привыкните."
Уже через день рано утром в его номер гостиницы постучали. На пороге стоял человек, снова в военной форме: "Мне дано распоряжение показать вам квартиру". Всё было решено практически за один день.
С начала 1931 года Рейзен стал солистом Большого театра Союза ССР.

Надо отметить, что у певца, в чьём в репертуарном списке значится 38 оперных партий, за четверть века работы в Большом появилось всего три новых роли.

 В Москве он спел Варяжского гостя в "Садко" и Сальери Римского-Корсакова - и ту, и другую можно причислить к исполнительским шедеврам Рейзена.
А в 1939 году была осуществлена постановка "Ивана Сусанина" Глинки, ставшая огромным событием. И, конечно, исполнение Рейзеном главной партии было признано крупной удачей. Артист соединял эпическую линию образа с человечностью и сердечной теплотой. Наталия Шпиллер, исполнявшая партию Антониды, вспоминала, что когда Резен-Сусанин пел знаменитое "Страха не страшусь, смерти не боюсь. Лягу за святую Русь" - "казалось, неизбывно могучим потоком прокатывался феноменальный голос Рейзена по залу Большого театра. Несокрушимая воля слышится в необъятном звучании голоса. В этот миг переполненный людьми зал словно переставал дышать. И вдруг громовой взрыв долго не смолкающих оваций".
И при этом, Наталия Дмитриевна рассказывала, как её необыкновенно трогала сцена прощания с дочерью: "На одной из первых спевок, стоя у рояля, Марк Осипович на каком-то затаённом piano будто на ушко, таясь от окружающих врагов, с глубокой нежностью шептал слова утешения: "Ты не кручинься дитятко моё...". Я не нашла в себе силы подать реплику. Вокруг все плакали. Пришлось прервать спевку, чтобы успокоиться".

Если говорить о других ролях, то ярчайшими работами певца были два персонажа-антипода в опере "Руслан и Людмила".
Вокальная партия Руслана так написана, что баритонам она низка, а басам высока, при этом, как правило, первым не хватает силы и наполнения, а вторым - свободы и гибкости вокализации. У Рейзена эта партия, что называется, "сидела как влитая". На высокой тесситуре его голос, казалось, ещё более расцветал, при этом сохраняя органную наполненность и поражая возможностями динамических градаций. В каноне-квартете первого действия на начальных словах "Какое чудное мгновенье! Что значит этот дивный сон...", звучание Рейзена-Руслана было словно окутано пеленой, волшебной дымкой. Но именно к Руслану первому приходит "отрезвление" и резким контрастом, словно прорывая эту пелену, звенел возглас: "Где Людмила?".
В большой арии "О поле, поле", в ларго "Времён от вечной темноты" - краски пьяно и мецца воче поражали какой-то невероятной психологической глубиной и "сосредоточенностью" звучания. Но раздумье сменялось решительным "Но добрый меч и щит мне нужен" и "Дай Перун" уже рокотало пламенной верой в победу и силу молодости. И после сцены поединка, возглас "Меч мой желанный! Я чувствую в длани всю цену тебе!" своим звучанием словно прорезал пространство и увенчивался феноменальным по своей несокрушимости вставным верхним "соль". 
А сколько беспредельного горя было в пении Рейзена на словах "Людмила, Людмила, дай сердцу ответ", когда после совершённых подвигов и пройденных испытаний, его Руслан оказывался перед гробом спящей княжны! Какой ещё бас способен был так выразительно это спеть?!
При всём том, огромное впечатление на современников произвело исполнение Марком Осиповичем в этой же опере роли Фарлафа. Если в Руслане огромный рост и великолепная выправка работали напрямую на образ, то в образе Фарлафа этот высокий рост так контрастировал с накладным животом, мелкими, трусоватыми повадками, "испуганно-заикающимися" фразами в сцене с Наиной, что создавался дополнительный комический эффект. Если прибавить к этому блестящее, виртуозное исполнение рондо "Близится час торжества моего", где в умопомрачительном темпе не смазывалось ни одной ноты и не пропадало ни одно слово, то очевидно, что эту роль не зря тоже причисляли к артистическим шедеврам певца.

К выдающимися работам Марка Осиповича следует отнести и Мельника из "Русалки" Даргомыжского, у многих вызывавшего ассоциации с Королём Лиром по трагической силе воплощения и воздействия, Олоферна в "Юдифе" Серова, исполненного в годы ленинградского периода, благородного князя Гремина в "Евгении Онегине", разгульного Галицкого и коварного Кончака в опере "Князь Игорь"...
В зарубежном оперном репертуаре Рейзена было, конечно, три "бриллианта" - Мефистофель, Дон Базилио и Нилаканта в "Лакме". Каждое выступление артиста в любой из этих ролей становилось праздником исполнительского искусства.
К сожалению, певцу так и не довелось познакомить соотечественников со своим Мефистофелем в опере Бойто, как и напрасны были его мечты о Филиппе в вердиевском "Дон Карлосе" и о Дон Кихоте Массне.


Во время Великой отечественной войны, в первое время знаменитому артисту приходилось по ночам дежурить на крыше своего дома, вместе с другими жильцами сбрасывать и тушить зажигательные бомбы. А в октябре 1941 года Большой театр был по распоряжению правительства эвакуирован в Куйбышев. Но приходилось по заданиям летать в Москву, причём в московских квартирах зимой жить было нельзя, т.к. дома не отапливались, приходилось останавливаться в гостиницах. Марк Осипович с бригадой артистов постоянно выступал в воинских частях, госпиталях, ездили они и к самой передовой... Когда в Москве снова начал функционировать филиал Большого театра, ряд артистов остались работать в столице. На сцене филиала Рейзен пел в "Русалке", "Евгении Онегине", "Севильском цирюльнике". И люди, уставшие от ужасов и лишений, истосковавшиеся по светлому и прекрасному, переполняли театр, часто спектакль давался полностью для солдат и офицеров перед их отправкой на фронт.

После войны жизнь входила в свою колею, а в Большом театре был поставлен целый ряд спектаклей, ставших, как теперь бы сказали, "знаковыми", историческими: новые постановки "Бориса Годунова", "Хованщины", "Садко" - каждая из них стала событием, отличалась выдающимся составом исполнителей и была отмечена Сталинской премией. И каждую из них украшало участие Марка Рейзена.

В 1950-е годы певец снова несколько раз выезжал на гастроли за границу: в Бухарест, Лондон. Особенно интересными были гастроли в Венгрии в 1954 году, где на сцене Будапештского оперного театра Рейзен выступил в роли Бориса Годунова под руководством выдающегося музыканта Яноша Ференчика. Там же, в Будапеште, состоялся и сольный концерт певца, прошедший с огромным успехом. И наконец, он выступил в симфоническом концерте под управлением того же Ференчика, исполнив один из самых впечатляющих номеров своего оперно-концертного багажа - "Прощание Вотана" из вагнеровской "Валькирии".

Как уже говорилось, концертная работа певца продолжалась многие десятилетия. В 1950-е годы его камерный репертуар пополнился циклом сонетов Шекспира композитора Кабалевского, который тот писал именно для голоса Рейзена.
Творческая деятельность Марка Осиповича была, если можно так выразиться, очень демократична, как у большинства выдающихся певцов того времени. Наряду с классическим репертуаром, он пел и народные песни, и песни советских композиторов. Нельзя сказать, что такого рода музыки он пел очень много, но всё из этого становилось высокими образцами искусства. Весь народ знал и сопереживал, слушая по радио и на пластинках такие песни, как "Заветный камень", "Марш артиллеристов", "Широка страна моя родная", а каким шедевром было исполнение им песни "Ходят соколы"!..

Творческое долголетие Рейзена - одна из составляющих его "легенды".
Уже оставив сцену, он сохранял поразительно роскошную вокальную и творческую форму и продолжал выступать на телевидении, записываться на пластинки.
Так в год своего 80-летия он записал монографическую пластинку с одиннадцатью романсами Чайковского. Ещё через четыре года - диск с песнями и романсами Шуберта, Шумана, Мусоргского и Рахманинова. В возрасте 87 лет - пластинку с русскими и украинскими песнями и романсами.
И, наконец, кульминацией и торжеством этого долголетия был выход на сцену Большого театра в роли Гремина в спектакле "Евгений Онегин" 4 июля 1985 года - на следующий день после того, как певцу исполнилось 90 лет!
Это событие навсегда вошло в историю вокального искусства.
Так же, как навсегда в неё вошло выдающееся явление, имя которому - Марк Рейзен.



(Плейлист можно послушать на странице журнала во ВК: