Опасные улыбки. Глава 14

Алену официально взяли Татьяне в помощницы. И формально она подчинялась именно ей. Но субординация быстро растворилась в токсичном воздухе их офисного мирка. Как помощница Алена была идеальна для обоих: для Татьяны — исполнительная и въедливая работница, для Павла — удобный инструмент и благодарная аудитория. Она сидела в соседнем кабинетике, но её присутствие физически ощущалось в их с Павлом общем пространстве, словно тяжёлый, сладковатый запах.

Когда Павел просил её подойти к себе, Алена входила и, обсуждая накладную или график, наклонялась над его плечом так низко, что её грудь ложилась ему на руку или спину. Её смех, громкий и визгливый, взрывался в ответ на любую его реплику. Её флирт был грубоват, простоват и выходил далеко за рамки служебного приличия, но Павел этого не пресекал. Наоборот.

И при каждом таком наклоне, при каждом взрыве хохота, Алена обязательно ловила взгляд Татьяны. Её глаза, в которых прежде бушевала слепая ненависть, теперь светились иным огнём — холодным, торжествующим осознанием победы. Это был немой, но оглушительный крик: «Смотри. Смотри, как он позволяет. Смотри, как я близко. Я — здесь. А ты — просто скучная тётка за своим столом. Ты проиграла».

Она ворвалась в их динамику не как подчинённая, а как триумфатор, занявший своё законное место в спектакле, режиссёром которого был Павел. И он, наблюдая за Татьяной поверх головы Алены, наслаждался каждой секундой этого унизительного зрелища.

И самое ужасное было в том, что это работало. Татьяне было больно. Не от ревности в ее чистом виде, а от чувства потери и тоски по тому Павлу, который когда-то смотрел на нее доверчиво и горячо, говорил с ней о книгах и своих похожих на праздники буднях в компании друзей и спортсменов. Этот Павел был здесь, в двух шагах, но он намеренно притворялся другим — тем, кто нуждался в подобострастии, а не в диалоге. Возвращаться к прежнему формату при Алене-наблюдательнице он не собирался. Его роль теперь была иной: режиссера, подбрасывающего дрова в огонь этого жалкого соревнования.

Чтобы вызвать хоть какую-то видимую реакцию, которую можно было бы преподнести Алене как доказательство ее триумфа, Павел изменил все рабочие процессы. Он стал поручать Алене задачи, которые всегда лежали в зоне ответственности Татьяны: сложные сверки, переговоры с контрагентами, составление отчетов для руководства. Все коммуникации теперь шли через Алену. «Ален, передай Татьяне, чтобы подготовила смету», «Ален, спроси у Татьяны, готова ли ведомость». Он методично выстраивал стену, заставляя Татьяну просить внимания к своим же обязанностям через эту новоиспеченную «секретаршу».

Алена расцветала. Ее подобострастие к Павлу достигло почти религиозного градуса. Но в этом был странный парадокс. Наедине, когда Павел выходил, ее тон с Татьяной менялся. Становился более человечным, даже уважительным. Она видела, как Татьяна, стиснув зубы, разбирает очередную запутанную проблему, которые в режиме нон-стоп появляются в бухгалтерии. Видела ее безупречную профессиональную хватку, незлобивую иронию, с которой та комментировала абсурдность ситуации. И понемногу в ее взгляде, помимо триумфа, начало проскальзывать что-то вроде смутного уважения.

Для Татьяны же это было поводом для переоценки их с Павлом отношений. Когда началась его игра с ней? Что он подделал? Все? Или в самом деле бывал с ней собой и ему просто не хватило смелости проявить свой интерес однозначно, без возможности все переиграть и выставить ее посмешищем, если только что-то пойдет не так?

Она гуглила информацию о нарциссах и серьезно углубилась в тему, чувствуя родство с ними и с их жертвами. И вспоминала сцены между ними. Где была фальшь? Где она ошиблась, приняв фантик за конфету?

Вот их январское утро после крупной ссоры. Павел вошёл в кабинет с видом победителя, бросив небрежное: «С добрым утром». Он направлялся к своему столу, на ходу снимая перчатки, как вдруг замер на полпути. Резко обернулся и уставился на Татьяну, словно увидел её впервые – не коллегу, не объект для флирта, а нечто другое, заставившее его дыхание задержаться.

В глазах мелькнула не растерянность, а настоящий, животный испуг. Он поймал её взгляд и… съёжился. Без всякой игры, без притворства, его рука сама потянулась к лицу, ладонь прикрыла глаза, как у ребёнка, который прячется от страшного сна. Он молча, почти поспешно, повалился в своё кресло, будто ища в нём укрытие. В тот момент он не излучал флюидов обольщения. Он был мальчиком, напуганным тем, что разглядел в глубине её глаз – собственное отражение, которое внезапно стало… живым и уязвимым.

Или когда к ним в кабинет заскочили сокурсники Павла. Он кокетничал, рассказывал истории, ловил восхищённые взгляды. Воздух был заряжен его привычным, лёгким флиртом со всеми сразу. Потом он подошёл к её столу за подписью. Взяв документ, он вдруг поднял на неё глаза. И в этот момент что-то щёлкнуло. Маска на миг соскользнула. Он не улыбался, не кривлялся. Его губы просто разомкнулись, и наружу вырвалось, беспечнно и естественно, как выдох: «Вот и отлично, бриллиантовая моя». Всё замерло. Это прозвучало и для гостей, конечно же, но в первую очередь это было сказано ей. И в этих словах не было ни капли насмешки или игры. Была непроизвольная, чистая нежность, которую он не успел проконтролировать. А потом – испуг. Он отшатнулся, отвел взгляд, и всё его существо напряглось, чтобы немедленно похоронить эту опасную искренность под новым слоём колкостей.

Но самые красноречивые доказательства были не в словах, а в молчании. В машине, когда он вёз её домой, могла царить полная тишина. Он не заполнял её анекдотами, не пытался блеснуть остроумием, не вёл свою обычную радиопередачу. Он просто вёл машину. И эта тишина не была пустой или неловкой. Она была густой, насыщенной, как будто пространство между ними вибрировало от невысказанного. Она чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи, и он – её. В такие минуты исчезал Павлик-артист, Павлик-соблазнитель. Оставался просто Павел – человек, которому странным образом было достаточно просто быть рядом. Игрок ненавидит тишину, в ней рушатся декорации. Павел же в эти минуты в ней отдыхал.

Эти эпизоды не были частью его сценария. Это были сбои в программе, прорывы настоящего «Я» сквозь толщу масок. Он хотел её не как трофей, а как единственного человека, который видел эти сбои, принимал их и — что было самым страшным — отвечал ему не игрой, а такой же искренней, пугающей интенсивностью чувства.