Смотр строевой песни

1

Первое, что мы узнали в месте сбора перед отправкой в полк - это то, что взвод нашего факультета расформирован и равномерно распределён между взводами других факультетов. Полковник Купцов, начальник сборов, объяснил это так:

- Практика прошлых лет показала, что в полку вас разберут на оформление: кого по ленинским комнатам, кого в штаб. Мы ничего с этим поделать не можем. В результате на плановых занятиях полкласса а то и больше, пустует. Если вас распределить по другим взводам, то это не будет так заметно.

Так прекратил существование взвод нашего факультета. Нас всех рассеяли по взводам автоматчиков (автоматика и телемеханика), горняков, геологов и я уже не помню кого. В один миг мы превратились в группы меньшинств среди совершенно чуждых нам людей, у которых все было по другому. Их объединяли совместные колхозы, производственные практики, да и интересы, а нас с ними - ничего. Так что на все происходящее вокруг я смотрел как бы со стороны, и немного сверху. Впрочем, я подозреваю, что так же смотрело большинство моих однокурсников.

Я попал во взвод факультета АСУ вместе с Борей, Дэном, Тулегеном, Сериком, Аликом и Юрой, нашим бывшим комвзода. Специальность АСУ при факультете автоматики и телемеханики была образована только пару лет назад, и в нее перевели всех отличников из других групп. Двое из них были Ленинские стипендиаты. Все они были смышленые, бойкие, приятные в общении ребята.

Автобусы доставили нас в полк на 70-м разъезде. Еще в гражданской одежде, но уже строем, мы прошли по его аллеям к нашей казарме, и по команде подполковника кафедры Волкова остановились. В палисаднике перед входом в казарму, на травке, лежал и спал солдат. Подполковник, не доверяя глазам своим, покрутил головой от нас к нему, потом рявкнул:

- Воин, встать!
 
Воин лениво пошевелился, открыл глаза на подполковника, и всем своим видом показал, как ему не хочется двигаться.

- Что такое? Встать, кому говорят!

Солдат нехотя приподнялся, и куда-то побрел. Ремень его с изогнутой бляхой висел на бедрах, китель был обрезан почти по пояс, штаны - в обтяжку.

- Стой! Как твоя фамилия! - закричал подполковник.

Но солдат только отмахнулся и завернул за угол казармы.

- Ну, он меня запомнит! - гневно пообещал нам подполковник, - он еще не знает с кем связался, -  и обратился к дневальному - как его фамилия?

Но дневальный не знал. Как ни кипятился подполковник, он не добился ничего, что позволило бы идентифицировать нахала. По команде, мы вошли в казарму. Ее прежние обитатели убыли на полигон, оставив нескольких солдат закончить какие-то дела. У них-то мы и спросили, почему тот солдат так неучтиво повел себя с нашим офицером.

- Так ведь это же дед. Он видит, что офицер не наш. Чего это ради он будет ему козырять?

Другой солдат убеждено сказал, как бы заверяя очевидное:

- Я тоже честь только нашим отдаю. Посторонние офицеры мне по барабану.

Нас распределили по койкам. Мне досталась верхняя. Знакомство с казармой продолжалось. Нас провели в туалет с напольными чашами и писсуаром-желобом.

- Малую нужду разрешается справлять здесь. Большую - нет. Полк просил этого не делать. От этого забивается канализация. Для вас там, в овраге, устроено отхожее место.

Провели нас и туда. Там была вырыта траншея метров в пятьдесят, поперек которой были положены доски.

- Как в "Швейке" - сказал мне Боря. Я вспоминал его слова каждым утром, повесив подобно Швейку, ремень на шею. И правда, точно как в бессмертной книге про армию.

В казарменном туалете я увидел маленького солдата, ожесточенно драящего щедро намыленный китель, распластанный на бетонном полу половой щеткой. 

- Что ты делаешь? - вырвалось у меня при виде такого способа наведения чистоты в антисанитарных условиях.

- Стираю одежду старшине.

- Зачем же ты сюда ее положил? Ведь это же сортирный пол...

- Ему и так сойдет, - зло сказал солдат.

- А почему ты ему стираешь?

Солдат посмотрел на меня, как на дурачка, который не знает простых вещей.

- Они и носки им стирают, - объяснил мне кто-то сзади, поумнее меня.

Мы получили на складе новые комплекты обмундирования. Командир батареи, назначенный из офицеров полка, сказал нам:

- Сейчас к вам полезут старослужащие и будут предлагать обменять новое обмундирование на старое, особенно сапоги. Этого делать нельзя. По окончанию сборов вы должны будете сдать все на склад. У вас будут неприятности, если вы поменяетесь. Учтите, вам будут предлагать в придачу патроны, ракеты, взрывпакеты, которые они стащили на учениях. Это уже уголовная статья, не ведитесь на это.

Утро началось с новости, что у четверых, спавших у окон, через них украли новое обмундирование, сложенное, по уставу, на тумбочках. Это было поставлено в вину всему взводу. Нечего, мол, было клювом щелкать. Куда смотрели дневальные? Всех предупреждали. Нечего было держать открытыми окна. Какое-то время нас всех грузили малопонятными нам и обидными обвинениями в нашей неполноценности как мужчин и солдат, но после обкраденным выдали со склада старое обмундирование, и они какое-то время отличались по виду от нас, необмятых.

На завтраке мы сели за свой стол в столовой и дежурные принесли нам подносы с хлебом, белым и серым, масло, миску с рафинадом, бачки с кашей. Через проход от нас за точно таким же столом стояло отделение тощих, оборванных, кажущихся неумытыми солдатиков,  пожирающих глазами хлеб, масло и сахар. Солдат, в ладно подогнанном мундире командовал:

- Сесть! Встать! Сесть! Встать!

Солдатики послушно выполняли команды, не спуская глаз с пищи. Подошел какой-то другой солдат с миской, уверенными движением смел в нее куски белого хлеба, щедро, без счета, положив на них сверху кубики масла и сахар. После этого последовала команда:

- Отделению приступить к приему пищи.

Солдатики накинулись на остатки. А тот солдат с миской, полной белого хлеба, масла и сахара ушел.

- Это он старикам понес. Они едят в другом месте, - сказал кто-то. 

В столовой стояла несусветная жара. Все на теле сразу же промокло насквозь. Лето было и без того жарким, но это было уже чересчур. Выяснилось, что избыточную жару создают батареи отопления, жарящие как зимой.

- Почему это так? - спросил кто-то у солдата.

- Горячая вода на весь полк идет через батареи столовой.

- Зачем так сделали, ведь от этого в столовой жарко!

- Ну и хорошо. Зато никто засиживаться не будет.

Засиживаться и в самом деле не тянуло. Тянуло побыстрее выскочить на воздух.

2

В бетонном боксе стояли боевые машины, или пусковые установки, более или менее знакомые нам по занятиям на кафедре. На их боках были изображены гвардейские знаки. При одной был сержант из полка, ответственный за нее. Полковник Волков рассказал про ее технико-тактические данные: дальность поражения, ходовые характеристики, умение плавать, скорость ее на воде. Когда в перерыве мы блаженно курили, он сказал

- После перерыва сержант выведет машину из бокса. Он переведет ее в боевое положение. А вы все по очереди посмотрите в визиры, посопровждаете цели на шоссе, потренируетесь в ее заведении. Но только заводить. Не вздумайте включать скорости, трогаться с места. 

Потом добавил:

- Каждый взвод должен выбрать себе песню, чтобы петь в строю, когда на то поступит приказ. Песня должна быть строевой, то есть ее ритм должен совпадать с темпом марша - 120 шагов в минуту. Так что выбирайте, тренируйтесь. Потом будет смотр. На нем будут присуждаться места. Постарайтесь занять первое. А мне сейчас надо по делам в штаб.

Он приказал командиру нашего учебного взвода Небоге обеспечить соблюдение порядка и ушел. Небога скомандовал конец перерыва, но сержант из полка не тронулся с места.

- А ты чего? - спросил Небога, - ты же должен вывести машину из бокса.

- Ее не выведешь. Она не заводится.

- Почему?

- Аккумуляторы разморозили. Да она не одна здесь такая.

- А как же вы будете выезжать, когда понадобится?

- Заводим от исправной. Вон там она стоит.

- Так заведи сейчас для нас.

- Не могу. Хозяина надо спрашивать, а он в командировке.

- Но ведь полковник нам сказал позаниматься.

- Ну и скажи ему, что вы позанимались. В чем проблема?

- А еще гвардейцы называются, - сказал кто-то ехидно, - техника у них не работает. А вдруг случится война?

- Полк не гвардейский, - меланхолично ответил сержант, - Знаки просто так нарисованы, для парада.

- Парада?

- Ну да, полк каждый год участвует в Ноябрьском параде.

- Плавать-то хоть она может?

- Нет.

- Почему?

- А ты щели в днище видел?

- Так их там быть не должно. Люки должны закрываться с уплотнителем.

- А они есть.

Мы тем временем развалились на травке в тени бокса. Уходить в раскаленное его нутро не было никакой мочи. Тогда Небога сказал:

- Давайте хотя бы выберем песню.

И споры начались. Автоматчики - так мы их называли от названия их факультета, с жаром принялись обсуждать. Мы - неродные им, не включались в их споры. Мне кажется, мы на всех них смотрели свысока, отчужденно. Возможно, и они на нас так же смотрели. Я сразу же заметил, что стандартные маршевые песни даже не обсуждаются.

- "Путь далек у нас с тобою"?

- Да ну-у-у , пошлятина...- завыло сразу несколько голосов.

Всем им хотелось удивить, поразить оригинальностью выбора. Наконец Беклемишев сказал:

- А вот есть такая - "Белая армия, черный барон"

- Дальше слова знаешь?

- Сейчас напишу.

Беклемишев был рослый, упитанный, розовощекий. Он вел себя с апломбом, как непререкаемый авторитет, глядя на всех свысока. Автоматчики уже сообщили нам, что он сын декана.

Соловьев - их певец, напел по бумажке.

- А что, пойдет, - с интересом сказало сразу несколько автоматчиков, - Хотя там "...Церкви и тюрьмы сравняем с землей..." Церкви-то с землей сравняли, а тюрьмы как были так и остались.

- Ничего, - сказал Беклемишев, - это следующим этапом, история еще не закончилась.

Гандельсман иронически спросил:

- Вот здесь поется "Красная армия марш-марш вперед, Реввоенсовет нас бой ведет". А вы-то хоть знаете, кто тогда был председателем Реввоенсовета?

Гандельсман был очевидным неформальным их лидером: мускулистый, находчивый, быстрый. Мы уже знали, что он еще в институте подал рапорт по поводу своего желания остаться служить в армии после окончания сборов.

- Нет, а кто?

- Троцкий. А у него был помощник...

- Это который проститутка? - влез Витек.

Все хорошо знали, что так называл Троцкого Ленин в своей работе, которую все мы в свое время конспектировали. Был еще анекдот на эту тему. Честно говоря, это было единственное, что тогда про Троцкого знали.

- Да кто это знает кроме тебя? Наши полковники тем более, - сказал Небога, - Какая разница! Будем петь эту.

Единодушие, с которым автоматчики, отобранные на факультете лучшими из лучших, выбрали эту песню времен гражданской войны и военного коммунизма, наводило на мысль, что они рассматривали ее как напоминание поколению наших полковников о повсеместном отходе от чистых идеалов "комиссаров в пыльных шлемах". Которые создали то государство, в котором мы все сформировались, жили и которое были обязаны защищать. По крайней мере это я так тогда понимал и был с этим согласен.

3

Назавтра Беклемишев исчез, куда - не знал никто. Должен был бы знать Небога, но не знал и он. Когда появился подполковник Волков, он рапортовал, что Беклемишева нет.

- Знаю. Утром в штаб явился его отец с такой медицинской справкой, что его здесь же, вызвали и отправили на медкомиссию от греха подальше. Вряд ли он сюда вернется.

- А что в той справке, товарищ подполковник?

- Вам этого знать не положено.

(Мы вскоре как-то узнали, что в справке был диагноз шизофрении).

- Как его приняли в институт, как он попал на военную кафедру? Загадка...- размышлял подполковник, - А смог попасть, так и заканчивал бы. Я всегда говорил, что лучше получить звание офицера запаса, чем остаться без него. Вот, например, у горняков есть такой паренек - Мальцев. У него что-то там с позвоночником, и он хотел получить открепление.

Того Мальцева я видел издали в столовой. Бросалась в глаза его осанка, неестественно прямая, как будто у него не гнулась шея.

- А я его отговорил. Случись война, говорю, всех все равно призовут, и тебя тоже. Но призовут-то рядовым, а здесь ты офицер. А у офицера на фронте, скажем прямо, шансов выжить много больше, чем у рядового. Вот так-то, сынки.

Как и мой отец, большинство офицеров военной кафедры воевало, не на той, так на другой войне. И подполковник хорошо знал то, о чем говорил. Мы относились к ним как к персонажам анекдотов вроде Василия Ивановича и Петьки, но тут на меня от его слов повеяло непривычной теплотой, как от отца.

- Это и тебя касается, Анциферов, да-да! - сказал он со значением, глядя на Андрея, сидящего рядом со мной.

- Троих из вас после сборов заберут в армию на два года, - сообщил нам еще подполковник Волков. Слухи об этом ходили уже давно.

- У нас Гандельсман подал рапорт. Его возьмут? - спросил Витек.

- Сейчас этого никто не скажет, - осторожно ответил Волков, - посмотрим.

По виду его было ясно, что он уже знает ответ.

- А чего это он на тебя показывал? - спросил я Андрея, у курилки.

У Андрея были красные погоны, которыми украшали тех из нас, которые уже служили, в отличии от защитных, которые были у остальных. Из наших красные погоны были у Алика и Юры, бывшего взводного.

- Я подавал несколько рапортов, чтобы меня освободили от военной кафедры и присвоения звания.

- Почему?

- Я не хочу менять учетную специальность. Мне нельзя.

-???

- Я учился в училище морской авиации на пилота. На последнем году меня комиссовали. Нашли тахикардию. Учебу засчитали за службу в армии. А учетная специальность - летный состав. Сейчас у меня есть хоть какой-то шанс восстановиться в авиации, если начнется война. А когда я получу звание по артиллерии, обратно дороги уже не будет.

  Андрей был не весел, ведь он знал, что это неумолимо случится в ближайшие недели.

- А зачем нужно отделять морскую авиацию от обычной, что в ней такое особенное? - спросил я, чтобы не говорить о грустном.

- Все, - оживился он, - но главное - умение ориентироваться. Ночью море не отличишь от неба, особенно, когда оно спокойное. Тут звезды и там звезды. Бывает, летишь вверх ногами, не замечая того. Со мной такое было.

4

Наступил день смотра строевой песни. Мы свою, конечно, репетировали в часы строевой подготовки. Но нас мало кто слышал, так же как мы не слышали песен других взводов. Ведь все были на своих занятиях, кто в боксах, кто в классах, кто в поле. Теперь две батареи выстроились на плацу. Первый взвод тронулся по команде, грянув песню что-то вроде "Солдаты, в путь". Второй взвод выдал что-то похожее. Но следующий, кажется из геологов, к моему удивлению, запел:

"Броня крепка и танки наши быстры
И наши люди мужеством полны
Стоят в строю, советские танкисты,
Своей отчизны верные сыны!"

Я не слышал этой песни раньше. Потом я узнал, что она из фильма "Трактористы". Подобные фильмы тогда только-только начинали показывать после многолетнего перерыва. Может быть, запрета никакого не было, просто телевизионное и киношное начальство до этих лет перестраховывалось, а теперь понемножку переставало.

При чем здесь танкисты, мы ведь наоборот, противотанковая артиллерия, мелькнула у меня мысль, но песня уже захватила. А что? Пусть будут танкисты...

Наши полканы на трибуне стали похожи на котов, у которых перед носом поводили валерьянкой.

Взвод допечатал шаг:

"Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход.
Когда суровый час войны настанет
И нас в атаку Родина пошлет!" -

оставив по себе сильное впечатление.

Следующий взвод, кажется, это были горняки, учудил еще больше. Маршировали они средне, но песня...

"Жер шарын мекендеген бyкіл халыk..."

Песня была на казахском языке! Большая часть того взвода были казахами. Казахи были и у нас - Дэн, Тулеген, Серик и многие другие, но наши были те еще казахи! Доведись им выбирать песню не на русском языке, они бы выбрали что-нибудь из Rolling stones или Pink Floyd, приспособив под строевой шаг.

Строго говоря, в Казахстане, вполне естественно петь песни на казахском языке, но это же Советская Армия... По умолчанию, это не то место, где в строю поют на любых, на каких захотят, языках. И строевая песня на казахском языке на полковом плацу выглядела вызовом незнамо чему, фигой в кармане. Может быть, самой идее Советской Армии. Песня гремела:

"Партия kайда болса,
Партия kайда болса – женісм сонда!"

И ведь не попрешь против восхваления партии! Морды у полканов стали совсем кислыми. Не знали они еще, что кроме казахского языка песни была им фига и в другом камане. Я тогда этого сам не знал, а кто понимал - тот особо не распространялся. Наши полканы и полковые политработники казахского языка не знали. Слово "партия" на них подействовало успокаивюще, а зря. Песня, выбранная строевой, была за мир, против войны. Я сам узнал об этом только что, с Интернета.

В самом конце строя шли наши: Вовка, Голован, кто-то еще. Они выглядели комично, разевая изо всех сил рот. Казахского языка они, как все мы, не знали. Они были похожи на незванных на чужую свадьбу гостей.

Настала очередь нашего взвода. Мы завели, печатая шаг:

"Белая армия, черный барон,
Снова готовят нам царский трон.
Но от тайги до Британских морей
Красная Армия всех сильней!"

И прошли мимо трибуны. Лица полканов были снисходительны. Они выражали: пускай потешатся! Ну, чисто дети.

"Так пусть же Красная
Сжимает властно
Свой штык мозолистой рукой
И все должны мы
Неудержимо,
Идти в последний, смертный бой!"

Больше интересного ничего не было. Другие взводы пели какие-то стандартные песни, которые и в памяти-то не сохранились.

Первое место на смотре строевой песни занял взвод с песней "Солдаты, в путь"

5

Кончается все, кончились и сборы. На всех экзаменах я получил пятерки, хотя не знал по ним ничего. Как и все наши. Экзаменаторы, узнав с какого мы факультета, ставили их, не спрашивая ни о чем, так как давно знали, что это бесполезно. Делать такое - только расстраиваться. В отличии от студентов других факультетов, которые нередко знали системы управления, например, лучше самих экзаменаторов и с которыми поспорить на равных - одно удовольствие.

Я вернулся домой лейтенантом запаса. Я рассказал отцу про свое впечатление от песни "Броня крепка и танки наши быстры".

- Судя по всему, песня довоенная. Почему я раньше не слышал ее? - спросил я.

- Потому что она прославляет Сталина, - ответил отец,- После ХХII съезда убирали все, где он упоминался. Вот ее и не исполняли с 1961-го года. Ты не мог ее слышать.

- Но где там про Сталина? Там про него совсем ничего нет.

- А вот где, - сказал отец, и пропел:

"Гремя огнем, сверкая блеском стали
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведет"

И потом мстительно добавил:

- А когда пришла пора тому первому маршалу повести в бой, он обосрался.

- Но этот куплет у нас пели по другому.

- Переделали, значит, и разрешили исполнять.

Хотя мой отец воевал на передовой, был тяжело ранен, и стал после войны номенклатурой, сталинистом, как многие люди с такой биографией, он не был. Он слишком хорошо помнил раскулачивание, голод, трибуналы и особотделы. К Сталину он относился как ко злу, но злу абсолютно неизбежному для выживания такой страны, с таким народом, в таких условиях. Было, мол, у нас такое. Теперь, слава богу, все по другому. Нисколько по нему не скучаю, но и камень кидать в него не буду.

Гандельсмана тогда не взяли в армию на два года, как он того хотел, зато взяли моего приятеля металлурга Балтрукевича, который об этом не мечтал и не ждал. Все говорили, что это потому, что в армии не любят инициативников.

С этого 1973-го года прошло более пятидесяти лет. От того времени не осталось ничего. Сейчас в тех местах другие страны, другие люди. Тогда, печатая своими кирзачами по бетону плаца, мы орали со всей дури, с вызовом:

"Мы р-р-раздуем пожар мировой,
Церкви и тюрьмы ср-р-равняем с землей"

Мы-то, наивные, думали, что этой песней бросаем тому миру вызов и упрек в его отходе от идеала, а не понимали, идеалы здесь - дело десятое. Главное - это выраженная готовности идти на смерть.

Как и в других строевых песнях. Шагай себе на смерть. А за что - это определит тебе каждый раз начальство. Сегодня за мировой пожар, завтра за Сталина. Потом еще за что-нибудь. Только это с тех пор и не изменилось.

И вот маршируем мы, глотая пыль, выбитую нашими сапогами. Из груди рвется:

"И все должны мы,
Неудержимо,
Идти в последний, смертный бой"

Идем.