Седьмая любовь Капитолины 2

Сантехника Севастьяна Капа больше не видела, потому что поехала в творческую поездку по Норвегии.
А потом появился дизайнер.
Капа познакомилась с ним в поганом «Перекрестке» в очереди за «Отрубями из амаранта».
Он сказал, что отруби из амаранта помогают против всех болезней и даже против рака и что самым главным достоинством амаранта является рекордное содержание сквалена! До шести процентов!
– «Squalus», – перевел он с латыни, – это – акула.
– Я знаю латынь! – обиделась она и взяла сразу пятьдесят пачек.
Привезла на тележке-каталке домой, выставила в шкафчик.
Открываешь дверцу шкафа, а там – отруби в несколько рядов! Ей нравился опт.

Их «амарантное» знакомство продолжилось романтическим отдыхом на Средиземном море.
Они сняли уютную комнату у смуглой веселой хозяйки и ходили питаться в маленькую таверну, что стояла недалеко от моря.
Для выхода Капа надевала искусственно замятый льняной сарафан фисташкового цвета, на голову накручивала пестрый платок, на руку цепляла серебряный браслет, ноги всовывала в сандалии. Ей казалось, что в таком наряде она действует на дизайнера возбуждающе, и это было приятно.
Капа любила рыбный суп. Ее не смущали смотрящие на нее со дна тарелки рыбьи глаза, застывшие в предсмертной агонии, и распахнутые створки умерших мидий.
Она знала, что их варят живыми, и ей было интересно, пищат ли они при этом.
– Я – не ханжа! – прямо говорила она.
Дизайнер ел кебаб из баранины, в котором не было ни рожек, ни ножек барашка, и не приходилось встречаться с ним глазами. Память о барашке осталась только в названии.
После супа с кебабом пили кофе.
Они ходили есть в эту таверну не из-за какой-то особенной еды. Еда была обычной. В других тавернах, со слов хозяйки, суп был понаваристее и из свежей рыбы, которую рыбаки привозили ранним утром.
Капитолина ходила сюда из-за ежедневных встреч с незнакомцем. Впрочем, она уже считала его своим знакомым и дала ему имя Севастьян. Он был похож на сантехника Севу. Коренастый, с рыже-коричневыми усами…
Когда Капа приходила в таверну, то, приветствуя его, всегда игриво барабанила ногтями по стеклу аквариума: «Привет, Сева!» А уходя – выстукивала на прощанье веселый мотивчик: «Пока, Сева!» И он смешно шевелил в ответ усами, смущенно пятился и неотрывно смотрел на нее своими темно-карими глазами, отливающими в воде золотистым блеском. Казалось, он что-то говорил ей…
За стол Капа садилась лицом к нему. 
Дизайнер тоже садился лицом к кому-то за ее спиной… в белом сарафане и панаме… – ухватила она краем глаза белую ленту.
Эти встречи скрашивали однообразие их курортных дней.
Однажды Капитолина, допив кофе, встала из-за стола и привычно подошла к аквариуму побарабанить на прощанье… Мелкие ракообразные, завидев ее через водяную линзу, зарылись в песок, и он шевелился над ними и поднимался вверх, взмучивая воду… Она вгляделась в нее. Тщетно. Севастьяна не было.
Капа окинула вокруг острым писательским взглядом…
Опа!
Она узнала его сразу... по длинным усам, бывшим совсем недавно такими рыжими.
Красный и неподвижный лежал он на овальном фарфоровом блюде поверх белых макарон, в густом, как кровь, томатном соусе, посыпанный крошёной зеленью.

Краснопесневой птицей Сирин – крупной, сильной, с могучей грудью, с гипнотизирующим взглядом, полным сладкой скорби и мистического знания, – воспарила Капитолина в заоблачную высь и оттуда запела горькозвучную песнь-плач по Себастьяну. Она пела о неотвратимости судьбы вообще и ужасе понимания своего конца.
Его душа устремилась в глубину прозрачной воды родного моря, в красно-коралловый рай, и там, должно быть, обрела покой.
Ей же – потом, наверх, в поднебесные сферы...
Им уже никогда больше не встретиться.
И это хорошо. Иначе Капитолина не дала бы ему покоя и там. Она не была ханжой.

 
– О-о-о... Не надо... Не надо барабанить по стеклу! Я прошу! Вы же – интеллигентная женщина! Вы же чувствительны и наблюдательны. Я – не Севастьян! Что вам от меня нужно? От стука ваших ногтей возникает реверберация! Есhо... Reverberation... Вы знаете английский... Вам не к лицу этот платок. Он вас старит. Особенно когда вы едите рыбный суп. Ваш спутник читал лорда Байрона. Он представляет на вашем месте спутницу в белоснежном летящем сарафане… салат из омаров и молодое божоле на столе... счастливые глупости, ее легкий смех под кружевной тенью панамы, обвязанной лентой... лучи вечернего солнца, застревающие в соломенной сетке и сверкающие россыпью рубинов… Станьте такой и забудьте про меня… Не стучите! Оглушенные соседки мои кричат! Вы это не слышите! Но вы ведь видите, как они пугаются! Может быть, это последние минуты их жизни… Им хочется покоя, а этот звук сводит с ума… – каждый раз шевелил он усами в какой-то надежде.

Дрогнула вода… Смуглая рука опустила в аквариум большой сачок...
И он сильным движением метнулся в разверстую пасть сачка и застыл, как на кресте разведя клешни.

***

С небес Капитолина вернулась уже домой. Ее воспарение дизайнер воспринял с облегчением. И тут же пересел за соседний столик к той, с лентой…
Вернувшись на землю, Капа сразу позвонила в ЖЭК.
Ожидая своего героя, волновалась в легком сарафане. Но пришел не Севастьян!
На ногах у чужого сантехника были голубые фирменные бахилы.
«Он бы еще сменку с собой принес!» – со злостью подумала она, дала ему денег и выставила.

***

– Нужен счастливый конец! – прочитав ее новый роман «Великомученица Капитолина», сказал редактор Фридхоф. – Трагические финалы заржавели еще со времен Шекспира! Сегодняшней трагедии нужен happy end! Да и название поменяйте! Лучше будет такое: «Она его достала»! – сказал редактор Фридхоф, приглушив легким покашливанием издевательский смешок.
«А что есть счастливый конец: спасение Себастьяна или хороший ужин, где ужинают самим Себастьяном?» – проглотив издевку, подумала Капа, но мысль не озвучила: вспомнила отдых у моря, веселых немцев, накручивающих спагетти на вилку над поверженным ниц... Вспомнила оптимизм своего желудка после рыбного супа...

Придя домой, она села за компьютер и отстучала новый финал романа.
Желудочные страсти переваривались и уходили легко, без душевных волнений.
 
В новом финале не стройная спутница в соломенной шляпе с лентой, а сама Капа – в платке с узлом-короной – по-царски сидела за столом над овальным блюдом с астакомакаронадой. И лучи вечернего солнца, запутавшись в длинных макаронных нитях, выхватывали из раскроенного красного панциря Sebastiana его белое нежное мясо…
 
Роман «Sebastians Passion» Фридхоф принял. Он был знающим свое дело редактором.