Из кухонных бесед

… или о том, что не позволяет окончательно отказаться от любых мессенджеров (а хотелось бы).


Сергей Юрский:

«В 60-е годы у меня в руках оказалось несколько страничек со стихами Бродского, неизвестного мне тогда человека. Стихи писали все, но эти показались несовместимыми со всем, что было вокруг. Тем и понравились.

Буквально через несколько дней меня позвали в гости на Гороховую улицу, в пяти минутах ходьбы от нашего БДТ, повидаться с этим человеком, выпить сухого вина. Тогда мы и познакомились, и тогда Бродский читал свои стихи. Мне очень не понравилось, как он читал. Что я ему и высказал. Я сказал, что читать надо не так, что я в этом что-то понимаю, потому что читаю уже Пушкина и успешно, всем нравится. На что он сказал, что читать можно как угодно. Только – не актёру. Актёр вообще не должен читать стихи, потому что никогда в них ничего не понимает. Мы поспорили».


****** 


– Это предисловие. Дальше, Костя, ты пишешь постскриптумом: «Он прав, кстати, в споре с Бродским. Иосиф читал свои стихи в диапазоне от плохо до ужасно. Ничего не звучит. Я давно перестал его слушать на уцелевших записях.

Потому что – в моём случае – читая стих на бумаге или с монитора, ты всегда придаёшь ему интонацию. «Музыку голоса». И когда она совсем не совпадает с авторской, это диссонанс. И не важно уже, кто в нём виновен».

Вот что у тебя хорошо получается – это интеллектуальная провокация. На всего пару абзацев – несколько спорных мыслей. К истине, как мне видится, они не приближают, но дают почву для драки.


– Я не Пилат, но я спрошу: что есть истина? Даже так: не истина, а Истина? Потому что истин много (не надо записывать меня в постмодернистов!). Уточню: восприятий. А восприятие человек принимает если не за Истину, то за её внушительную часть.

Для фанатов – не суть важно, The Beatles, Пикассо, Бродского – священно всё, к чему прикасаются кумиры. Намёки на критику равны хуле на Создателя. Поэтому Иосиф, читающий свои стихи для них ценен не просто как звуковой документ ушедшей эпохи, а как пророк. Глас Моисея. Иное прочтение не только невозможно, но и кощунственно.

Но я не из ордена фанатов или адептов святого Иосифа. Я всего лишь внимательный читатель, зритель или слушатель. Имеющий право на критику уже потому, что потратил на художника значительную часть личного времени. Как, убеждён, должно быть в случае с любым чутким человеком.

Поэтому авторское прочтение – не истина и не канон. Скажу больше: Сергей Юрский виртуозно читает всего «Евгения Онегина». Это всё сослагательно, но я полагаю, Пушкин бы так здорово не справился. И речь не обязательно об актёрах мирового уровня.

Лет 7 назад на одном поэтическом сайте, ныне, к несчастью, выродившимся в соцсеть, похожую на домовой чат, литератор из Западной Сибири Иванна Дунец читала «Петербургский роман» Бродского. Это то, что я именую «неискажённым звучанием». Без ненужной и даже неумной, в случае с поэзией Иосифа, декларативности. Там смыслы звучат настолько, что невольно обогащают голос. И интонация подобрана верно: сдержанно, но не монотонно, интимно, но без эмоциональных пиков.

Понимаешь, в моём восприятии это пошлость – читать с экспрессией, например, один из любимейших фрагментов Бродского «Когда корабль не приходит в определённый порт» («Новый Жюль Верн») или «Кровь моя холодна» («Натюрморт») И то, что это позволяет себе сам автор, ничего не меняет. Бродский – один из тех немногих за всю историю поэзии, кому не требуется то, что именуется усилением голосового и любого визуального воздействия: он звучит на бумаге без намёка на декларативность.


– Ты не «внимательный читатель». Ты хороший адвокат. Вот сейчас заставил «обвинение» усомниться в правоте прочтений Бродского.


– Я думаю, чтец он ужасный. И здесь вот ещё какой вирус: шестидесятники всегда читали стихи более-менее декларативно. Не только про «поля-хлеба-берёзки», но и более сокровенное.


– А я юрист, наверное. Автор имеет полное право на собственную интонацию в созданном им произведении. Он так слышал, когда создавал. Пусть будет больше версий прочтения. Их изобилие не только льстит создателю. Это свидетельство ценности произведения.


– Конечно, конечно. Перегиб у Бродского лишь в одном – что, мол, актёр не должен читать стихи. Я думаю, это сокрытая ревность – он преподносит намного лучше то, что создано Другим. Ему дано, а мне (автору!!!), тем не менее, нет.

Я ведь сталкивался со схожим в случае со своими стишатами…


– Вот это интересно, расскажи.


– Скорее, обыденно. 2017 год, покупка микрофона и убеждённость, что лучше меня никто не прочтёт мной же созданное. Запись. Первый дубль, пятый, двадцатый… Всё не так и не то. Ну окей, просто сам стих так себе. (Сейчас я понимаю, что мне просто было настолько плохо в том 17-м, что я придумал этот проект с «художественным прочтением», но сказ не о том). Так вот, чуть позже мой стих читает Иванна Дунец. И «так себе» мигом исчезает. Звучит.

Вот это прекрасно избавляет от ревности «никто, кроме меня». Я переболел этим. Вакцина (с тех пор) прижизненная. И я склонен согласиться с мыслью, которую мне высказал в далёком 1996-м Борис Гребенщиков: когда автор ставит точку в произведении любого качества и публикует, оно перестаёт ему принадлежать.


– Узнаю: тебя почти невозможно переубедить, пока ты не осознаешь опытно.


– Да-да. Фома – мой любимый апостол, без смайлика.


– Но всё же попробуй принять то, что скажу я. Путь «никому и ничему не верить на слово», доверяться лишь своему восприятию не то что неумный, но в первую очередь – очень энергозатратный.


– Узнаю юриста :)


– Да, так трудно выиграть «Дело». Ты понимаешь, о чём я. И главное, к чему я пришла… Вот ты пишешь рецензию, например. И понятно, что это никакая не рецензия. И что ты не критик.


– Критик – это отдельный дар. Синтез гуманитария и того самого «физика», с аналитическим восприятием. Эмпатия, антипатия, эмоциональность – противопоказаны.


– Да, принято. Помнишь, как дядя Фёдор писал письмо домой из Простоквашино? Потом отвлёкся и за него немножко дописали Матроскин и Шарик. Вот у тебя именно такая как бы критика. Потому что восприятие – дополнить автора, но это полбеды. Иногда и вложить то, что он не подразумевал. Или поспорить там, где нет предмета для спора.

Именно поэтому тебе близки прочтения, не совпадающие с авторским. Безотносительно того, какой из Бродского чтец. Я согласна – чтец специфический.

Восприятие, не более. Из чего оно складывается – отдельный разговор.


– Я скажу так: в мире музыки полно авторов (Джимми Пейдж, Тони Айомми, Джон Дикон, Тони Бэнкс, Майк Резерфорд) которые совсем не подходят к микрофону. Отчего-то считается, что в поэзии автор имеет право выходить под софиты по умолчанию. Так вот, тот самый длинный и энергозатратный, как ты говоришь путь – то есть, опытный, убедил меня, что у автора одно право – создавать, прислушиваясь к себе, а иногда взирая на себя со стороны. А маркетинг (если юридическим языком) оставьте профессионалам.

Бродский никудышный маркетолог. И не актёр, улавливающий все нюансы голоса или работы камеры. Мы его любим не за это.


– Спасибо, было интересно при частичном несогласии. Мне понравилась ироничная зарисовка Довлатова об успехе русских писателей на Западе*, которую ты мне скинул на днях. Я согласна: литераторы грешат преувеличением литературы в мировом Искусстве. Но я очень ценю т.н. книжных людей. И всё-таки оставляю за ними право иногда побыть «вокалистами».


Фото пусть будет ламповым и эмоционально тёплым. К тому же оно прекрасно иллюстрирует текст Довлатова чуть ниже. Подпись Сергея Юрского: «Это фотография с Бродским. Мы были на крестинах сына Миши Барышникова, потом зашли в кафе. Курить в кафе запрещено, а Бродский без сигареты не может. Его «выгнали» на улицу. Но настроение праздничное. Нью-Йорк, 1989 год».


*Сергей Довлатов:

В Энн-Арборе состоялся форум русской культуры. Организовал его незадолго до смерти издатель Карл Проффер. Ему удалось залучить на этот форум Михаила Барышникова. Русскую культуру вместе с Барышниковым представляли шесть человек. Бродский – поэзию. Соколов и Алешковский – прозу. Мирецкий – живопись. Я, как это ни обидно, – журналистику.

Зал на две тысячи человек был переполнен. Зрители разглядывали Барышникова. Каждое его слово вызывало гром аплодисментов. Остальные помалкивали. Даже Бродский оказался в тени.

Вдруг я услышал, как Алешковский прошептал Соколову:

– До чего же вырос, старик, интерес к русской прозе на Западе!

Соколов удовлетворённо кивал:

– Действительно, старик, действительно...

(12 – 17 декабря 2025 года)