Сказка про Царя без Стрельца

 Жил-был Царь. А Стрельца у него не было. Конечно, были всякоразные стрельцы, многочисленные (как, впрочем, и министры), но к делу своему (как и министры) отнюдь не пригодные. И ежели вторые более всего о своих усадьбах заречных беспокоились, то первых ничего не волновало, как ныне глаголется, «от слова совсем». Токмо пили, ели, спали и прочая, – а служба параллельно сама собою шла, и обычно до добротного пенсиону доходила.
Посему за всё отвечал Визирь (нонеча, на восточный манер, по новому развороту, так сиё лицо должностное обзывать положено). По шахматному манеру – Ферзь, а по-народному – Первый Зам. Но «Первый Зам» и произносится с трудом, и пишется как-то криво, посему мы нашего героя будем Ферзём али Визирем (согласно ситуации), или по-простому Иваном величать. Звали его, может, и иначе, но в сказках принято так. Однако, вопреки канонам сказочным, был он не дурак. Только отчеством не вышел, странное оно у него было, философическое какое-то. Не то Архимедыч, не то Сократыч. А ежели шахматные аналогии позволите дополнительно изложить, то сами понимаете: Царь = Король – он фигура хотя и основательная, но малоподвижная – и из-за минувшего интересу к телесным упражнениям, и из-за мантии, длинной зело. Далее одного шагу и ступить не могёт. А коли смогёт – валится на бок и, ни к чему уж не способный, мучается, пока лекари снадобьями подшкурными и внутрижильными его к чувствам не воротят. Притом голосом диким орёт: «Мат, Мат!». Но оставим причуды царские и оглядим героя нашего Ивана. Совсем на Царя-Короля не походит. Хотя и возрасту равного с Царём практически, но быстр, шустр и, как уже сказывалось, с детства смышлён. Опять же документы на правление разными видами транспорту имеет. Потому Царь его по всякому делу и пользовал. Кличет как-то и говорит:
– Поди, Ивашка, добудь мне лягушек дюжину до ужину.
Визирь аж дара говорения лишился временно, сглотнул тяжко и молвит растерянно:
– На что тебе, батюшка, сии гадины болотные? Давай, может, как во всех сказках добрых водилось, куропаточек настреляю? А не то вон у второго министра поросёнка реквизирую. Он поросей своих отборными трюфелями откармливает. Кто едал, говорят: вкус – неописучий.
– Нет, – говорит Царь, – тут дело зело политическое. Повадился мне крайнее время король звонить, хренсусский. У этих лягухи – деликатес первейший. Звонит часто, говорит шустро, а хоть и через толмача – не пойму ни черта. Полагаю, коль съем лягушат с десяток, может, начну понимать партнёра-то.
Делать нечего, побрёл Иван к болоту ближайшему, да, поскольку один из царей недавно почивших был мелиоратор великий, не так и близка оказалась та болотина. Но дошёл. Понятно, ни луков, ни стрел не брал – негоже на такую тварь мелкую оружия тратить, сачком вооружился, коим ребятишки бабочек гоняют. Дюжину скоро изловил, но на том не мог уняться, поелику с детства в голове будто вырублено: пятилетку – в четыре года. Потому искал тринадцатую. Ну нет её и нет! Грязный, мокрый, злой, швырнул он сачок, опостылевший на кочку, и вдруг из-за неё: «кваа» …
Под сачком, столь удачно мётнутым, сидит она, гладенькая, жирненькая… Сам бы уже от голодухи не побрезговал, да угода царю дороже сытости. Пихает в садок добычу, а лягуха как заговорит по-человечьи, что напугался Иван сильно, думал – галлюцинация слуховая, аж сердце из груди аки лягушка чуть не скакнуло. (Не во всякой сказке земноводные по-людски то говорят).
Ничего, успокоились, присели на пеньки, начали обсуждать ситуацию. Вдруг, несмотря на радикальные межвидовые различия и сильное бурчание желудочное, между ними будто искра проскочила, и взаимная приязнь затеплилась. Верно, по этой причине, обсудив, постановили: Иван пленницу поварам царёвым не сдаёт, селит в доме у себя, в чулане дальнем, а лягуха ему посильно в делах домашних подсобляет.
А Царь и дюжине вельми рад, сготовили, слопал сам, не поделился, да и не подавился, кликнул толмача, сел звонка партнёрского дожидаться.
А герой наш домой воротился, голоден, не весел, – надо пищу и себе готовить, и лягушку чем-то напотчевать, а чем – непонятно, ибо не силён он был в разведении питомцев домашних.
Зашел в свою избушку (с младости приучен был жить скромно), да чуть взад ходу не дал – столь изумительна картина открылась ему. Стол его, более письменный, нежели обеденный, обшарпанный соответственно, скатертью красивейшей накрыт, блюдами и бутылями из лучших харчевен уставлен, а за столом девица-красавица его дожидается, в наряде, всей обстановке приличествующем.
– Чьих будешь? – Иван спрашивает.
– Да лягушка я, твоим добрым сердцем помилованная. А по-честному говоря, ведунья я, хотя и молодая, но многое могущая.
Удовлетворившись ответом таким, садится он за стол, выпивает, закусывает на пару с девицей, ну и далее – всё как в сказке. Наутро, дело решённое, намереваются они с Марьей пожениться (так её в человеческом облике звали, а как в лягушачьем – забыл спросить). Иван холост был, да и Марья незамужняя. Каким обрядом узаконили они брак – мне не ведомо.
Первое время, правда недолгое, удавалось Визирю молодую жену от Царя-Короля скрывать. Надобность скрывать-то была, поскольку Царь охоч был до полу женского, особливо художественно-прыжкового складу. Марья, ясно дело, в этом вопросе любой фору давала. Однако ж выведал. Стрельцы-то у него были дрянные, а вот шпиёны-соглядатаи – вполне годные. Тут поворот сюжета понятный, многократно сказками сказанный: Визиря, несмотря на дружбу долгую и службу справную, хочет Царь извести, а жену его молодую – к себе в сожительницы забрать. Начал он ему задачи задавать, на первой взгляд невыполняемые. А Ивану с женой-ведуньей – всё не служба, – службишка.
Ковры ткать, зёрны от плевел отделять, дворцы воздвигать – пожалуйте, яблоки молодильные, оленьи Золотые Рога и прочие чудеса чудные – как с конвейеру царю доставляет.
Но, как из старых сказаний также известно, был в запасе у Царя ход. Конём, что называется. Да не Горбунком, хвала Аллаху.
Посылает он героя нашего (не подумайте неверно) туда не знаю куда, добыть то не знаю что. Только, говорит, Шмата Разума не приноси – у меня и своего с избытком, да и сказка про то всем известна.
Тут и Марья не знает, как помочь. Это, говорит, чистая Абстракция Априорная, понятие отвлечённое, а меня сугубо исконно-конкретным чудесам обучали. Позвала сестрицу старшую, ведунью известную (по совместительству Жабой при болоте работающую). Та носом поводила, попрыгала, потопала, раздулась, сдулась и говорит: «Рядом где-то оно, не так далёко, чую всеми порами кожными и душевными. Ступай за мной, зятёк», – молвит, да как поскачет. Вроде мелкая, а так шустро скачет, что молодец наш с трудом за ею поспевает. Долго прыгали аль не очень, а в итоге до того чулану, куда Герой наш свою жену (тогда ещё лягушкой бывшею) поселил, допрыгались. Там шкаф книжный. Жаба-сестрица – на полку верхнюю, оттуда книгу толстенную Ивану подаёт:
– Вот оно, тебе нужное. Только как им пользоваться – не знаю, сам разбирайся. Это от деда нашего, Великого Ведуна, досталось. Много он стран пропрыгал, разных предметов дивных натаскал, да попрятал добро. Давно это было, я и сама многих мест хранения не упомню.
Взял Визирь книгу, а надпись на ней: ;;;;;;;;;. Сам-то я заморских, особливо старинных, языков не понимаю, а Иван (хоть и со словарём), таки разобрался. Полагаю, отчество философическое помогло.
Прочтя, решил, видно, испытать силу слова книги той.
Вышел на площадь, открыл первую страницу, да громко так, что на весь град стольный слышно было, прочёл ея. Никто ни слова не понял. Но возымело. Все стрельцы вмиг в ноги Ивану пали, присягнули ему, да не теми стали, что были, а доблестными и тверёзыми.
Листнул вторую, прочёл, – глядь, министры к нему бегут, друг друга портфелями заморскими отпихивают (привычка эта, похоже, у них неизживна), да как обличья-то свои поменяли, все угодья заречные побросали, рвением к делам государственным рьяно преисполнились.
А по зову третьей страницы и народ сбежался, кричит:
– Царём у нас будь, Иван! Видим Правду в тебе, Мудрость и Милосердие!
Куда Ивану деваться? Воцарился.
Тут бы и сказке конец, делу венец, но вопрос остался: что же с бывшим Царём сделали?
А его наигуманнейше на огород к Дмитрию Августейшему отправили. На самом деле звали этого широко известного знатока права римского Diocletianus. Но наши языки русские от таких словес на излом идут, потому был он переименован в Дмитрии, некоторые вообще Димоном называют, но сие, пожалуй, непочтительно будет. Пришёл он к нам перебежчиком из царства Романского, человеком в тех землях знатным. Потому и Августейший. Бежал, говорит, к нам, поскольку прослышал про гектар безвозмездный. Из правоведов в огородники пошел, что явно ему на пользу. Так говорят, они до сего дня на пару с Царём-Королём в полном счастье и взаимном согласии стольный город отменнейшей капустой обеспечивают.