Русский вариант 2 Драма осознания

ВНИМАНИЕ:

     Начинать читать с "О счастье. Вступление и о жанре" в разделе "О счастье" и Оглавления

Русский вариант 2
Драма осознания

     — Счастливый вы, Дмитрий Николаевич.

     Рудин замирает, словно от неожиданного толчка. Взгляд — растерянный, чуть настороженный. Он привык к упрёкам, к снисходительным полуулыбкам, к вопросительным взглядам, требующим оправданий. Но не к этому.
     — Счастливый?.. — переспрашивает он тихо, будто пробуя слово на слух.

     В голове — мгновенная череда образов: неудачи, оборванные начинания, письма без ответа, взгляды, в которых читается «опять ты со своими мечтами…». Он машинально поправляет рукав, прячет руку в карман — жест, в котором смешались смущение и привычная самозащита.
     — Вы, должно быть, шутите, — говорит он, пытаясь улыбнуться, но улыбка выходит кривой, неуверенной. — Или не знаете моей истории.

     Но в глазах собеседника — ни насмешки, ни жалости. Просто спокойное, чуть задумчивое:
     — Знаю. И всё же — счастливый. Потому что вы… живёте. Не застыли. Не превратились в памятник собственным ошибкам.

     Рудин молчит. В этом молчании — борьба: с одной стороны, привычная самоирония, с другой — робкий, почти детский вопрос: «А вдруг правда?»
     Он отводит взгляд, смотрит в окно, где дождь рисует на стекле размытые линии — такие же непостоянные, как его путь. Потом тихо, почти про себя:
     — Жить — да. Но счастлив ли?.. Не знаю. Может, в этом и есть счастье — не знать до конца?

     Собеседник улыбается:
     — Ваше счастье в том, что вы никогда не предавали самого себя.

     Рудин на мгновение замирает. Слова бьют точно в цель — не больно, но ощутимо, как капля дождя в раскрытую ладонь.
     — Не предавал?.. — переспрашивает он тихо, словно пробуя фразу на вкус. — А разве это не предательство — обещать и не делать? Говорить о высоком — и не жить по этим словам?
     Его голос звучит не вызывающе, а скорее растерянно, будто он сам впервые задаёт себе этот вопрос в такой формулировке.

     Собеседник не спешит с ответом. Смотрит спокойно, ждёт, когда Рудин дойдёт до сути сам.

     Рудин проводит рукой по волосам, нервно усмехается:
     — Вы ведь не знаете, сколько раз я… сомневался. Сколько раз бросал начатое. Сколько раз убеждал других — и сам не верил до конца.

     — Но вы убеждали, — мягко перебивает собеседник. — И в этом убеждении была правда. Не поза, не ложь, а искренняя вера — пусть даже на миг. Вы не подстраивались под обстоятельства, не меняли убеждений ради выгоды. Да, вы падали. Но не потому, что изменили себе, а потому что пытались идти дальше, чем могли.

     Рудин опускает глаза. В его взгляде — борьба: привычная самокритика против робкого проблеска понимания.
     — Значит, вы считаете… что моя слабость — это и есть моя сила?

     — Я считаю, что ваша слабость — лишь обратная сторона вашей честности. Вы не научились притворяться. И это — редкий дар.

     Рудин долго молчит. Потом тихо, почти шёпотом:
     — Никогда не думал об этом так…

     В его глазах — не торжество, не гордость, а тихое удивление. Будто он впервые увидел себя в зеркале, которое не искажает, а показывает то, что всегда было, но оставалось незамеченным.

     — Так вы и ничего не обещали другим, и вы делали - делали! Вы постоянно были в действии! Как вы сами не можете понять?
     Рудин отступает на шаг, словно слова собеседника физически ощутимы. В его взгляде — смесь недоверия и растерянной надежды.
     — Делал?.. — повторяет он, будто пробуя слово на вкус. — Но что? Перескакивал с одного на другое. Говорил, убеждал — и ничего не доводил до конца.
     Его голос звучит не защищаясь, а скорее вопросительно — он уже не спорит, а пытается разобраться.

     Собеседник делает шаг вперёд, говорит твёрдо, но без нажима:
     — Вы пытались. Каждый раз — искренне. Вы не сидели сложа руки, не приспосабливались, не искали лёгких путей. Вы шли туда, где было трудно, где нужно было убеждать, объяснять, зажигать других. Это и есть действие. Настоящее.

     Рудин опускает взгляд, перебирает пальцами край рукава — привычный жест, когда мысли обгоняют слова.
     — Но ведь… результаты? Где они?

     — Результаты не всегда измеряются завершёнными делами. Иногда они — в глазах тех, кого вы заставили задуматься. В вопросах, которые люди начали задавать себе после ваших слов. В смелости, которую кто;то обрёл, услышав вас.

     Пауза. Рудин медленно поднимает глаза, в них — проблеск понимания, ещё робкий, но уже ощутимый.
     — Вы хотите сказать… что само стремление — уже ценность?

     — Я хочу сказать, что ваше стремление — это и есть вы. Вы не притворялись, не подстраивались, не сдавались окончательно. Вы падали — и снова поднимались. Это и есть жизнь. Настоящая.

     Рудин долго молчит. Потом тихо, почти про себя:
     — Никогда не смотрел на это так… Может, в этом и правда есть что;то… настоящее?

     В его голосе — не уверенность, а лишь первый луч осознания. Но этот луч уже пробился сквозь привычную пелену самокритики, и в нём — возможность нового взгляда на себя, на свой путь.