Новый год. Рождество

Рождество. Новый год.

Мне было двенадцать, когда отец отвёз меня в Полесье, странный край в северо-западном крае, в отдалённую деревню, где все люди свои, сложные люди, и каждый знает всё обо всех. Юмор настолько сложный, что можно обделаться за секунду, если не знаешь их месячковый юмор.

Мы с мальчиками и девочками пошли в лес выбирать рождественскую ёлку. Мы надели то, что у нас было: мне досталась старая меховая шуба, валенки  56 размера ,было забавно, но тепло. Мы знали лес с детства, но всё равно заблудились. Пока мы рубили ёлку, начался ледяной дождь. Было так холодно, что у меня онемели пальцы.

После этого мне стало плохо.

Почти месяц я лежал в больнице лесоперерабатывающего поселка Хвоенск, который местные жители называют Майданом, иначе и не назовешь.
Больница старая, сырая. Запах карболовой кислоты, лизола и человеческих экскрементов стоял в коридоре, словно туман, от которого текли слезы. В палате лежали старики: кашляли, стонали, хныкали, катались по земле, как брошенные осенью снопы.

Я слушал их разговоры.

Тетушки вспоминали войну. Как немцы сожгли поселок вместе с людьми, за рекой, за Туровым. Говорили, что венгры хуже немцев, они делали такое, что даже старики вмешивались и замолкали.
Крестьяне, свои темы: о женщинах, о рыбалке, о сплаве. О двигателе «Ветёрок 8М». Одна помнила, как грузовик с людьми въехал в реку. Капут. Все упали на дно от паники. Почти все. Он говорит это тихо, без эмоций, словно о чем-то, что давно засело в костях. У них не было времени, говорит он. Исчезли только пузырьки.

У всех с собой был самогон. Они пили тихо, не прячась от медсестер.

Когда по радио зазвенели куранты, возвестившие Новый год, старый водитель Мурашко, седовласый, с дырой в горле и глазами, как пепел, налил мне из банки  в маленький стаканчик.

-Не заболей, парень, кто ты есть. Будь здоров,  прошипел он, затыкая горло большим пальцем.

И я проглотил. Горький, крепкий, но по-своему согревающий.самогон.

А главный врач, Сивуха, с комичной фамилией, но суровый человек, продолжал выписывать и выписывать мне уколы.
Я уже дрожал: места в душе не оставалось.
Пусть его утки топчут, подумал я, потому что моя задница уже вся посинела от этих уколов. Полешуки  на Сивуху ворчали. Никто не знает, сколько Полешуков он на самом деле спас. Гордые люди. Они.

У меня был такой Новый год.
1976 год. Полесье.
Холод, лес, болезнь.
Старые голоса, говорившие по ночам.
И тот стакан самогона от Мурашко, маленький лучик моей памяти в большом темном мире.