Несущая тело Из цикла Мужчины о женщинах

Говорят, от любви до ненависти один шаг. Интересно, сколько шагов от умения человека не терять достоинства в любой обстановке до незаметного превращения этого качества в то, что известно под названием снобизм. От понимания собственной цены в глазах окружающих, до заметных для них же появлений признаков, характерных для пупа земли.

На ней он сразу решил жениться. Красивая. Величественная. Строгая. Понятно, что умная, обаятельная, модная, воспитанная… Даже добрая. Попроси у нее нищий тысячу рублей — даст. Правда, сама, видимо, не подавала никогда, да, по-моему, бедные люди ей как-то и не попадались на пути. Так и казалось, что создана она для богатства, изнеженности, чего-то возвышенного.

При таких достоинствах его скромное ухаживание она восприняла очень сдержанно. Еще бы, в то время, да и сейчас, рядовой инженер не высоко котировался у красивых женщин. Она же, хоть слегка и засиделась в девах, по всем данным, годилась еще для принца в свои двадцать пять лет или около этого.

Поэтому далеко не сразу она начала отвечать на его разные шутливые вопросы и замечания. Без них не обойтись и в серьезном деле. Известно, хочется выглядеть перед дамой этаким разбитным мальчиком из «кэвээна», который за словом в карман не лезет. Но когда эти слова из, казалось бы, поначалу бездонного кармана таскаешь да в никуда бросаешь, то скоро в нем дно нащупаешь, а потом и прореху.

— Как в известном анекдоте, не варила я вам еще кашку, а вы уже кричите, кто ел из моей чашки, — сказал ей как-то, намекая, что всю его словесную стряпню она проглотит и не заметит, а ему готовь и готовь опять.

— Ну, это же легче, чем копьем на турнире противника из седла выбивать перед глазами прекрасной дамы, — ответила и улыбнулась. Не часто она баловала улыбкой именно его.

Да, думал он, трудно претендовать на роль принца. Много придётся попотеть, прежде чем заметит она во нём нечто королевское. Только и спасает, что конкурента достойного на горизонте не заметно.

Работала она на их фирме дизайнером. По тем временам, да и всегда, наверное, профессия особенная, недоступная простым смертным. Конструктор элементарный кронштейн в чертеже воплотит, а из расчетной группы заключение — не выдержит нагрузку. Он его увеличить хочет, а габариты всего механизма не позволяют — вот и топчись на ровном месте.

Дизайнер же по желтому фону пустит белые буквы какого-нибудь объявления и восхищается — красиво, гармонично. А что прочесть слова невозможно и с близкого расстояния, его не волнует. Тут хоть еще поспорить можно, в случае чего и измерительный прибор на помощь призвать. Если же какой завиток взбредет ему на ум, то уж придётся принимать безоговорочно. Это у него такое художественное видение и мира, и утилитарного предмета, а правоту его подтверждает и мода, и тенденция художественного развития. Это как известный чёрный квадрат, небось, вдохновляет представителя следующего поколения на чёрный куб… Пожалуй, более продвинутая молодежь не остановится на каком-нибудь черном октаэдре — пойдет дальше, в четвертое и энное измерение. И все в чёрном цвете. А оранжевый октаэдр — это будет гениальнейшим художественным открытием в ближайшем будущем. Возможностей у дизайнеров — непочатый край…

Нет, когда он хотел жениться на дизайнере, он такого не говорил и даже боялся думать о подобном.

Ему хватало другого. Специально приходил на работу пораньше и с высоты второго этажа смотрел, как она идет. Вот ведь, никогда в молодости не высыпаешься, каждой минутой утреннего сна дорожишь, а тут специально на четверть часа стал раньше вставать, чтобы… доставить себе удовольствие — видеть, как подходит она к зданию…

А шла она красиво. Тогда не мог он сравнивать ее ни с кем, а позднее думал, что она ходит, как конь иноходец. Доводилось ему видеть. Ноги мелькают — их и не видно, а сам как будто летит над землей, так ровно, что, кажется, поставь на круп тарелку с яблоками, ни одно не скатится. Вот и она похожим образом ходила. Почти как горец, который, танцуя, движется на цыпочках, и никаких тебе качаний и виляний. Может, кто-нибудь такую стройность в движении не замечает, а меня она завораживала. Ведь Марина не ходила, а танцевала. А, по утверждению французов, нет ничего красивее, чем танцующая женщина… и скачущая во весь опор лошадь. Правда, сказать такое ей он и позднее опасался бы…

Встретиться вблизи удавалось не всегда. При всём его хладнокровии такие дни становились для него скучными, зря прожитыми. Именно тогда, сидя «с умным видом», чувствовал он тяжесть тела… Далеко не ту, что свойственна старости…

Утомленный полумеханической полу-умственной работой, невеселыми размышлениями о такой далёкой и недоступной девушке, он бессмысленно сидел перед незаконченным чертежом и в полудреме начинал фантазировать…

«Вот было бы здорово, если бы у человека действительно существовала душа, способная покидать бренное тело…» — думал он и представлял, как бы всё происходило.

Вот сидишь, чувствуешь это отяжелевшее и надоевшее тело, чувствуешь и свою неустанную в мышлении и воображении душу, которая вдруг легко, безболезненно, бесшумно покидает свою оболочку и становится свободной. Нечто подобное, как в старинном фильме «Человек проходит сквозь стену». Ты в любой момент находишься там, где хочешь, преодолеваешь любые стены и расстояния… Ведь ты бесплотный невидимый дух, ничем не обремененный. Просто так пойти живьем в бюро к Марине — не оберешься от противоречивых мыслей. Надо найти повод: для нее, для женщин, работающих с ней, для мужчин, работающих с ним, а то и для начальства, которому, впрочем, всё равно, кто, где и с кем общается…

Нет, всё это помешает сдвинуться с места. А в виде духа сможет появиться возле неё и осмотреть хоть справа и слева, хоть сверху и… Ох, уж эта бесплотность, невидимость, безответственность… Захочется ведь и снизу… провести взглядом по коленке, выше, выше… «Под юбку заглянуть», — злыми правдивыми словами останавливал он свои ленивые мечтания.

Такие навязчивые мысли гонишь, а они не исчезают. Этак можно на неё взглянуть и в ванной, когда она, не обремененная ни единым лоскутком одежды перед зеркалом пытается найти недостатки своего сложения и не находит их, хоть и поворачивается так и эдак…

Как заманчиво!.. Зачем это тело, даже не изнурённое болью?.. То оно ноет, то чешется, то ему горячо, то холодно, то на кнопку босой ногой наступит, то коленкой на край стула наткнётся. Вот бы действительно в приятной полудреме оставить это обременительное для многих мечтаний тело и…

Как жаль только, что, по сведениям всех мудрецов, назад ходу не будет. Никому не нужное уже тело «оплачут и предадут земле». Так и чёрт же с ним!.. Нет!..

Жизненный опыт мешал свободному воображению. Чем же иным, как не телом, точнее его небольшой частью, хоть вкус пивка почувствовать. Не говоря уж про так называемые плотские утехи…

Да, закружится в той же ванной голова… Нет, не голова, её-то уже не будет. То, что оставит она о себе на память в его бессмертной душе. А дальше?.. Чёрт побери!.. Был бы он невинным десятилетним мальчиком, ему бы и этого хватило. Но, познавшему адамово яблочко, наслаждаться и любить глазами — маловато будет!..

Да и вообще, глаз ведь тоже не будет, если не останется головы!.. Как же и чем он рассмотрит вблизи такие соблазнительные прелести?.. Да, они будут в его душе, но ведь они и сейчас там. Ведь и сейчас душа его вьётся только возле них, чувствует их, видит, обоняет, осязает, но настолько туманно, не чётко, не реально, что толку никакого…

Нет, стряхивал он с себя дремотные мысли, рановато душе тело покидать, пусть одряхлеет оно, перестанет радости приносить, что от пивка в жаркий день, что от «плотских утех»…

Слегка шалел он от всех этих ленивых мечтаний. И назавтра снова смотрел, как она подходит к их зданию…

А говорил с ней совсем мало. На работе не успеет переброситься парой слов, как обязательно какой-то охламон любого пола вмешается, не постесняется оборвать слабую нить начинающего зарождаться разговора. Рвалась эта нить и сама по себе, видно, не из того материала пытались они её свить. Впрочем, попытки делал один он, а ей, скорее всего, и не нужны были эти далеко не шелковые нитки…

— Ну, Марина, — как-то сказал ей, — как тебя увижу, во рту пересыхает, язык деревенеет, не слушается — путного слова найти не могу.

Она только усмехнулась в ответ, оставляя ему догадываться, как восприняла эти слова. То ли как комплимент — такой удачный, что и она порадовалась за свою способность одним видом сбивать у мужчин дыхание. То ли как признание слабого никчемного мужичка, который так легко, пусть и не из-за пустяка, теряет способность говорить и тем более действовать.

Да, на какие-то серьезные действия он долго не решался. Вот только перестал приходить раньше и любоваться на неё из окна. Стал подбирать время своего прихода, чтобы догнать её по пути, что нетрудно было сделать при её определенной педантичности и его способностях быстро ходить. Она, почти не повернув головы, отвечала на его приветствие, а ему каждый раз приходилось мучаться — придумывать слова, которые не говорил, по крайней мере, вчера и позавчера, а ещё лучше — никогда…

Да вот беда, чтобы разговор увлекал и радовал, нужен партнер. Это как в пинг-понг — в одиночку не поиграешь. И когда шарик раз за разом вязнет, не находя отдачи от партнера — это тоже не игра. Как не отгонял он одну естественную мысль, все же пришлось задуматься над ней. «Если тебе неинтересно играть с человеком в тот же теннис, ты и будешь забывать отбить мяч».

Как-то раз она почти дословно озвучила свое отношение к нему. Правда, как это свойственно большинству людей, попыталась свалить вину на другого — в этом случае на него. Не удержался он раз, сказал, догоняя:

— По-моему ты художница во всем. Ты даже не идешь, а будто картину пишешь. Вот только все какими-то ледяными красками… — И поторопился добавить: — По крайней мере, такими они мне кажутся, когда ты глянешь на меня…

— Так ты бы лучше смотрел на другие картины, даже у нас в отделе немало их. И все в теплых, мягких, даже податливых тонах…

Прочел он тогда ей вместо ответа четверостишие Леонида Мартынова:

Это почти неподвижности мука
Мчаться куда-то со скоростью звука,
Зная прекрасно, что есть уже где-то
Некто, летящий со скоростью света.

Добавил, почти униженно, чтобы хоть поняла, что он хотел сказать:

— Некто, идущий… как не ходит никто.

И подумал тогда. Почему это он так к её походке привязался? Если бы не она вся, вместе с лицом, ногами, голосом, взглядом, никакой походки он бы и не заметил. Прекрасное тело надо и нести достойно…

А через день он увидел её в последний раз. Из автобуса, который подходил к остановке возле их фирмы. Автобус остановился на крайней к тротуару полосе, и в окно он увидел, как она переходит улицу по «зебре». Тогда в городе усиленно начали призывать водителей пропускать пешеходов на переходе и преуспели в этом, беспощадно штрафуя нарушителей. Рядом с автобусом на второй полосе стояли легковые машины, даже не столько из-за единственного пешехода: впереди начала накапливаться «пробка». И только последняя третья полоса оставалась свободной…

К ней и подходила она. И только на нее смотрел он. Даже на безопасном сиденье автобуса вдруг почувствовал, что ему надо вместо неё повернуть голову. Она ведь шла, как всегда… Она не шла, она несла свое прекрасное тело. И он повернулся, чтобы увидеть, как по третьей полосе движется машина, одна из первых импортных — низкая, продолговатая…

И ей бы хоть краем глаза оценить обстановку слева. Тогда она смогла бы на долю секунды задержать шаг и ступить дальше сразу же за проехавшей машиной. Она этого не сделала. Может, и водитель, не совсем оценив траекторию ее движения и пытавшийся проскочить перед ней, рассчитывал на это ничтожное замедление шага. Но она его не сделала…

Машина своей гладкой поверхностью, на которой предусмотрительно утоплены дверные ручки, проскользнула по ней, и было удивительно, что колесо не отдавило ей пальцы на ноге.

Дальше она идти не смогла. На ее вскрик обернулся стоявший на разделительной полосе мужчина, и по его виду стало понятно, какое лицо у неё. Он подбежал и перевел, перетащил её на спасительный островок. Машина, едва не сбившая человека остановилась, но водитель понял, что всё обошлось — выходить не стал. Медленно поехал, посматривая в зеркало.

Автобус тронулся. Издали, с остановки он увидел, что уже их сотрудница стоит с Ириной. Похоже, всё обошлось. Он поторопился опередить их. Ему не хотелось видеть её.

В тот же день он уехал в месячную командировку на испытательную станцию. А когда вернулся, через неделю уволился, посчитав, что командировочные тяготы должны испытывать все, а не отдельные изгои вроде его. Честно сказать, такому решению способствовало и нежелание встречаться с Мариной.

Всё казалось ему, что увидит на её лице неприятный отпечаток того страха, который она тогда испытала. Приятно видеть милый ужас на лице молодой особы, которая увидела под столом мышку. Но видеть даже остатки настоящего животного страха человека, а тем более женщины — это было выше его сил. Понимал, что ему повезло: такого он не видел никогда, но всё равно встречаться не хотелось…

Перед глазами так и появлялась она на той чёртовой «зебре». Она, несущая свое прекрасное тело. Её ничто не интересовало, она ни на кого не смотрела, она несла тело — все остальные должны были видеть это и ценить. Да, можно иногда ходить так: на балу, на сцене, перед мужчиной, который тебе интересен… Но всегда?.. Всегда, каждый миг, не жить, не ходить, а танцевать, писать картину… Нет, это было не для него. Да, можно любоваться такой женщиной, думал он, но… не бесконечно. А она ведь будет всегда «носить» тело… Человеку, которого тело само носит, этого не понять…

А если тот шок изменил ее?.. Такая догадка тоже не радовала его. Значит она уже другая, не та, за которой он готов был тащиться каждый день, лишь бы видеть ее. Нет, твердо заключил он, в любом случае они слишком разные люди…

Так думал он еще месяц-другой, а потом появились другие мысли и заботы.