Город у реки

     Вместо предисловия :
«Город у реки» – первая книга из цикла детективов,  о Ларее – переносит нас в 80-е годы XX века, в эпоху перестройки.
    Жизнь, как река, течет, меняя берега, и каждый человек – лишь капля в этом потоке, стремящаяся обрести свою форму, свой берег. Но часто эта форма искажается, размывается под напором чужих течений, под давлением правил, навязанных извне. Право, как мы его понимаем, часто становится лишь инструментом, позволяющим одним управлять другими, создавать иллюзию порядка там, где царит хаос непонимания. И в этом хаосе рождаются споры, вражда, войны – все это лишь отголоски внутреннего конфликта, борьбы с самим собой, с собственным незнанием.
       Мы ищем истину где-то там, за гранью бытия, в мистических откровениях или научных теориях, но забываем, что истина – это не что-то внешнее, а скорее внутреннее состояние, обретаемое через самопознание. Когда мы перестаем отождествлять себя с нашими ролями, с нашими убеждениями, с нашими страхами, тогда и открывается путь к истинному "Я". Мужчина и женщина, в своей вечной борьбе за доминирование, за право быть правым, теряют эту связь с собой, с своей человечностью. Они становятся марионетками в руках своих же иллюзий, своих же страхов.
     Мы стремимся постичь тайны загробной жизни, но упускаем из виду самое главное – познание себя здесь и сейчас. Если мы не поймем, кто мы есть, то и после смерти не сможем осознать происходящее. Избегая смерти, мы избегаем и самой жизни. Парадоксально, но в процессе жизни мы медленно умираем, движемся к неизбежной истине смерти.
    Именно в этом контексте возникает образ Ларея – человека, который, будучи следователем, вынужден погружаться в самые темные уголки человеческой души, в причины конфликтов, в истоки вражды. Он видит, как люди, стремясь к справедливости, к торжеству добра, сами становятся орудием зла, как их праведность оборачивается жестокостью. Его путь – это путь познания, путь понимания того, что движет людьми, что заставляет их бросаться в крайности, что толкает их на путь саморазрушения.
      «Город у реки» – это не просто историческая реконструкция, это попытка понять, как формировались люди, выросшие в определенной системе, как они переживали ее распад, как искали свое место в новом, меняющемся мире. Это история о том, как старые идеалы сталкиваются с новой реальностью, как личное переплетается с общественным, как вера в светлое будущее оборачивается горьким разочарованием. Но даже в этом разочаровании, в этой боли распада, есть зерно надежды – надежды на то, что человек, пройдя через испытания, сможет обрести себя, сможет понять, кто он есть на самом деле, и жить в гармонии с собой и с миром.   Ведь жизнь – это не свод правил, а бесконечное путешествие, полное открытий, полное встреч, полное любви и потерь. И только принимая все это, мы можем по-настоящему наслаждаться ею.
                ***
  Город у реки и тень маньяка.   1 глава.
      В тихом уголке, где время будто остановилось, раскинулся городок, залитый ласковым южным солнцем. Его мощеные улочки, хранящие тайны прошлых веков, утопали в тени вековых деревьев. Дома, с их резными украшениями и старинными крышами, напоминали иллюстрации из старинных книг. Война, словно чужая стихия, обошла это мирное место стороной, сохранив его покой и безмятежность.
     Величавая река оживляла этот застывший мир, принося с собой свежесть течения. Ее берега, то песчаные, то скалистые, устремлялись к величественным горам. Эти горные вершины, окутанные легкой дымкой, служили молчаливыми стражами, оберегая городок от северных ветров.
       Но самым заветным местом, где собирались все жители, была смотровая площадка. Расположенная на вершине утеса, она открывала захватывающий вид на огромное водохранилище, похожее на бескрайнее море. Его поверхность, переливаясь под солнцем, отражала небо и облака, создавая ощущение бесконечности.
     В ясные дни здесь собирались все: старики, вспоминая прошлое, влюбленные, шепчущие друг другу нежные слова. Дети с восторгом наблюдали за орлами в небе, а взрослые любовались игрой света на воде.
      Однако погода, как и во всех предгорьях, была переменчивой. Внезапно налетал ветер, принося прохладу и аромат горных трав. Он играл с чувствами, словно испытывая смельчаков, оказавшихся на краю утеса. Ветер свистел, трепал одежду, заставляя инстинктивно отступить. Казалось, он шептал о силе природы, о ее неукротимой мощи, напоминая, что даже в этом застывшем мире есть место для перемен и испытаний.
      В такие моменты, когда ветер становился особенно сильным, а бездна под ногами казалась бездонной, жители чувствовали себя особенно живыми. Они стояли на краю, ощущая себя частью чего-то большего, чем их тихий городок. Они видели величие природы, ее красоту и опасность, и в этом ощущении смелости и уязвимости находили особое, ни с чем несравнимое удовольствие.
       Смотровая площадка была не просто местом для любования пейзажем. Это был портал, ведущий из повседневности в мир безграничных возможностей, мир, где ветер играл с чувствами, а река несла свои воды к неведомым далям. И каждый, кто стоял там, уносил с собой частичку этого величия, частичку эха застывшего времени, которое, несмотря ни на что, продолжало жить и дышать под ласковым летним солнцем.
      В этом городе, где время, казалось, замедлило свой бег, где каждый день был похож на предыдущий, словно отражение в спокойной речной воде, внезапно разразилась буря страстей. Столичный блеск, воплощенный в фигуре Шнайдера, принес с собой не только обещание кинематографического будущего, но и вихрь эмоций, которые вскоре захлестнули размеренную жизнь. Его харизма, отточенная годами игры на экране, действовала как магнит, особенно на женскую половину города, привыкшую к тихим вечерам и предсказуемым рассветам. Ресторан, прежде место для скромных встреч, превратился в сцену для его любовных баталий, а уединенный кабинет – в тайное убежище для очередных романтических приключений.
       Но за этим  гламурным фасадом и всеобщего обожания скрывалась тень. Город, еще не оправившийся от шока любовных страстей, потрясла серия загадочных убийств. Местная милиция, привыкшая к мелким кражам и бытовым конфликтам, оказалась бессильна перед лицом хладнокровного убийцы. На помощь прибыла команда столичных следователей, среди которых выделялся Ларей – невысокий, но внушительный мужчина в кепке, чья внешность вызывала ассоциации с героями старинных детективов. Его проницательный взгляд, казалось, видел насквозь, а каждое слово было взвешено и наполнено смыслом. «Он проснулся», – произнес Ларей, и в его голосе звучала не только констатация факта, но и глубокая тревога. Маньяк, которого уже начали забывать, вновь вышел на охоту, и его почерк был пугающе узнаваем.
     Тем временем, в городе, где кинематографические мечты Шнайдера обретали плоть, появилась она – давняя поклонница, художница в красном. Ее появление было подобно вспышке яркого пламени в серой повседневности. Изящные формы, тонкая талия, взгляд, полный творческого огня – она мгновенно пленила Шнайдера. Их роман, страстный и всепоглощающий, разгорелся с невероятной силой, став достоянием «желтой прессы». Городские женщины, чьи сердца были разбиты и чьи надежды на внимание кумира рухнули, начали проявлять агрессию, отправляя угрожающие письма. Но художница, казалось, пребывала в своем собственном мире, не замечая бушующих вокруг страстей.
       Река, что обнимает город, всегда была его душой. Она поила, кормила, дарила прохладу в знойные дни. Ее воды, отражая небо и облака, казались зеркалом, в котором отражалась история города, его радости и печали. Мосты, словно нити, связывали два берега, а по водной глади, рассекая ее, неслись катера. Величественные пароходы, причаливая к широкой пристани, наполняли картину движением и силой.
     Река, вечная спутница этого городка, продолжала нести свои воды, словно не замечая происходящих перемен. Ее берега, украшенные скалистыми вершинами, были свидетелями как тихих вечеров, так и внезапных потрясений. Лестница, ведущая на утес, некогда созданная для наслаждения видами, теперь, казалось, вела к размышлениям о хрупкости жизни и неизбежности судьбы. Набережная, наполненная днем смехом детей и спокойными прогулками пожилых пар, вечером становилась местом для влюбленных, ищущих уединения под покровом звезд. Река, живое сердце города, отражала в себе не только небо и облака, но и все его радости и печали, его надежды и страхи.
     Ларей, погруженный в расследование, чувствовал, как нити преступлений сплетаются в сложный узор. Он изучал карты города, беседовал с местными жителями, пытаясь уловить малейшую зацепку. Его взгляд невольно останавливался на утесе, на лестнице, ведущей к смотровой площадке. Что-то в этом месте казалось ему знакомым, словно отголосок прошлого, который он никак не мог ухватить. Он чувствовал, что ключ к разгадке может скрываться не только в темных переулках города, но и в его живописных окрестностях, где природа хранит свои тайны так же бережно, как и люди – свои секреты.
       Шнайдер, поглощенный своим романом и подготовкой к съемкам, казалось, был далек от мрачных событий, сотрясавших город. Его мир вращался вокруг ярких огней, страстных взглядов и шепота поклонниц. Он наслаждался своей ролью – ролью звезды, принесшей в этот тихий уголок частичку столичного шика. Но даже в его эгоцентричном мире, где искусство и любовь переплетались в причудливый узор, начали появляться трещины. Угрозы, исходившие от отвергнутых женщин, становились все более настойчивыми, а слухи о таинственных убийствах, словно тени, начали проникать даже в его роскошный мир.
       Художница в красном, его муза и возлюбленная, казалось, жила в своем собственном измерении. Ее взгляд был устремлен вдаль, к холстам, к цветам, к тому, что она видела в своем внутреннем мире. Она была воплощением красоты и вдохновения, но в ее глазах порой мелькала тень, которую Шнайдер не мог разглядеть, а Ларей, возможно, уже начинал замечать. Была ли она просто очарованной поклонницей, или в ее присутствии скрывалось нечто большее? Ее связь с Шнайдером, столь публичная и страстная, могла быть как отвлекающим маневром, так и истинной причиной ее появления в этом городе.
     Ларей, тем временем, углублялся в детали. Он изучал места преступлений, искал общие черты, которые могли бы указать на мотивы убийцы. Он знал, что маньяки часто возвращаются к своим «любимым»  местам, к тем, что когда-то были для них значимы. И утес, с его лестницей, ведущей к вершине, с его видом на город, с его историей, хранящей отголоски прошлых времен, казался ему подозрительно привлекательным. Он представлял себе, как убийца мог использовать это место, как оно могло стать частью его темного ритуала.
Он начал расспрашивать местных жителей о старых легендах, о происшествиях, связанных с утесом. Старики вспоминали истории о несчастной любви, о потерянных душах, о тайнах, которые хранит река.
     Шнайдер, чувствовал нарастающее напряжение, начал проявлять беспокойство. Его популярность, его роман с художницей – все это могло стать мишенью. Он видел, как город, который он хотел превратить в центр кинематографического искусства, погружается в страх. Его амбиции столкнулись с реальностью, и он начал понимать, что его присутствие здесь, возможно, привлекло не только восхищение, но и опасность.
       Ларей же, с каждым днем, все больше убеждался в том, что убийства связаны не только с прошлым маньяка, но и с настоящим города. Он начал подозревать, что кто-то из тех, кто сейчас находится в центре внимания, кто наслаждается славой и обожанием, может быть связан с этими преступлениями. И его взгляд, словно луч прожектора, начал фокусироваться на фигуре Шнайдера, на его стремительном взлете и на той тени, которая начала сгущаться вокруг него.
    Новый труп на берегу заставил горожан насторожиться. Тело молодой девушки, чьи ноги были истерзаны, породило множество версий. Большинство, как и всегда, дабы успокоить страсти вокруг трагедии, склонялось к несчастному случаю: оступилась, упала, покалечилась об острые, как бритва, скалы, которыми был усеян берег.
     Детектив Ларей, человек с пронзительным взглядом и усталым лицом, придерживался иного мнения. Он видел в этом не случайность, а зловещую закономерность. Это был похожий с подобными ранами случай, в жизни  небольшого города. И всякий раз – молодая девушка, истерзанные ноги, и река, как безмолвный свидетель. Ларей был убежден: в городе орудует серийный убийца.
     Под подозрение попал и Шнайдер. Высокий, статный, с неизменной улыбкой, он приехал в город создать  киностудию, снимающую здесь историческую драму. Всюду, где находили окровавленный труп, Шнайдер оказывался неподалеку. Совпадение? Возможно. Но Ларей не верил в совпадения.
       Сейчас Шнайдер продолжал  роман с  молодой художницей, прибывшей  в город , специально навстречу  к Шнайдеру. Она была наивной, доверчивой и, по мнению Ларея, находилась теперь, в смертельной опасности. Детектив чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Нужно было действовать быстро.
      За художницей,  установили скрытое наблюдение. Несколько местных  и  прибывших в помощь следствия, оперативников, неотступно следовали за ней и присутствовали на ее пленэре, благо мест для  пейзажа, оказалось предостаточно, чтобы наблюдать и наслаждаться видами .   Городская жизнь продолжалась своим чередом, полная смеха, беззаботности и летнего тепла.    Никто, кроме Ларея и его команды, не подозревал, что в такой благости, скрывается смертельная опасность.
      В один из вечеров, Шнайдер и его спутница, отправились в горы, возвышавшиеся над городом. Оттуда открывался захватывающий вид на реку, на город, который художница взялась  писать в цвете вечернего солнца. Смеркалось, солнце уходившее за горизонт, уже окрашивало небо в багряные и золотые тона. Внизу, по водной глади, неспешно скользил по волнам, катер береговой охраны.
      Внезапно раздался пронзительный крик, разорвавший тишину. Крик, полный ужаса и боли. Катер, взревев мотором, устремился на помощь. Но было уже слишком поздно.
       На берегу, среди скал, нашли  бездыханное тело. Ее ноги были изрезаны так же, как и у предыдущих жертв. Там–же, под утесом, в панике, метался Шнайдер, всматривался в лица зевак, спешащих на крики. Осмотрев бездыханное тело девушки, он сел на камень, охваченный, казалось, неподдельной скорбью. Слезы текли по его щекам, голос дрожал от волнения.
       Ларей, прибывший с группой экспертов, криминалистов, вызванных береговой охраной, был поражен. Дерзость. Артистизм. Шнайдер играл свою роль безупречно.
        Шнайдера задержали. Он категорически отрицал свою причастность к  случившемуся убийству  и предыдущим, предъявленным ему следствием, преступлениям. Более того, художница, писавшая город, с вершины горы, готова была подтвердить его алиби. В момент убийства Шнайдер находился в  ее поле зрения. Да, она была занята картиной, но  была уверена в его  постоянном присутствии.
                ***
      В своем кабинете Ларей погрузился в размышления, вглядываясь в лица на фотографиях. На одних – застывшие мгновения жизни: задумчивость, грусть, улыбки, полные надежд. На других – безмолвные свидетельства трагедии, снятые на местах гибели, где жизнь уже покинула тела. Шнайдер, с его безупречным алиби и харизмой прирожденного актера, ускользал, но Ларей не собирался сдаваться. Он был уверен в виновности Шнайдера, чувствовал это каждой клеточкой. Его упорство и настойчивость были легендарны. Ларей поклялся найти способ доказать свою правоту, даже если для этого придется перевернуть весь город. Река, темная и молчаливая под покровом ночи, хранила свои смертельные тайны, но Ларей знал – рано или поздно она заговорит.
     Допрос Шнайдера проходил в напряженной тишине. Ларей, с непроницаемым выражением лица, внимательно изучал актера, пытаясь прочесть его мысли по едва заметным движениям мимики. Шнайдер, привыкший к перевоплощениям, спокойно и без видимой заинтересованности рассматривал своего оппонента. Перед ним сидел невысокий, плотный следователь, напоминающий атлета, с пустыми, ничего не выражающими глазами.  Круглая голова с огромными залысинами, высокий лоб, отмеченный внушительным шрамом, намекающим на бурную молодость. Ларей вежливо улыбался, его большие губы, бледные и приплюснутые, старательно раскуривали сигарету. «Непростой следователь», – подумал Шнайдер, не выдавая ни малейшего волнения. Обычно допросы начинались с натиска, с игры в «доброго и злого следователя», направленной на то, чтобы сломить волю, вызвать нервозность и заставить человека потерять контроль над мыслями. Подозреваемые, как правило, много говорят, и первые минуты волнения, дают следователю ценный материал, для построения версии. Но Ларей вел себя иначе. Он выдерживал то, что актеры называют «театральной паузой». Это было не просто молчание, а скорее полное безразличие, будто он уже решил все, просчитал, проанализировал и теперь просто ждал триумфа и признания, нервно постукивая сигаретой, создавая образ спокойной уверенности.
      Преодолевая неловкость, Ларей взглянул на Шнайдера. Его лицо залилось краской, плотно сжатые губы то и дело сжимались, словно он боялся, что нижняя губа вот-вот расслабится и отвиснет. Ларей вдруг растерялся, будто собирался пересмотреть свои доказательства, хотя, конечно, не думал ничего доказывать заново. Им явно овладело бешенство.
     «Ваше алиби, гражданин Шнайдер, выглядит весьма убедительно», – произнес он ровным голосом, в котором, чувствовалась скрытая сила. «Однако совпадения, как вы понимаете, иногда бывают слишком подозрительными. Особенно когда речь идет о маньяке, который, как вы сами отметили, любит играть с публикой. А вы, гражданин Шнайдер, мастер игры на публику».
   Шнайдер усмехнулся, но в его глазах промелькнула тень.
— Я актер, детектив.  Вас не  смутит, если я вас  стану, так называть? Моя профессия — это игра. Но я не убийца. Я узнал эту девушку.
 — Узнал? — Ларей приподнял бровь. — Именно поэтому вы оказались на вершине горы в момент ее убийства? Вдали от всех, с идеальным видом на место преступления?
 — Да, я был на горе. Мы искали уединение со Сьюзи , так зовут мою девушку, художницу, для пленэра, — ответил Шнайдер. — Хотели насладиться моментом. Разве это преступление? Вы опрашивали ее.
 — Преступление — это то, что произошло, — жестко произнес Ларей, его взгляд стал более настойчивым. — И то, что вы, возможно, имели к этому отношение. Ваши поклонницы, Шнайдер.  Я не против того, что я детектив, в таком случае , я  то – же перейду с гражданина , на привычное вам обращение – мистер. Так вот, мистер Шнайдер, они не просто влюблены. Они одержимы. И одна из них могла решить избавиться от соперницы. Или же… вы сами решили сыграть свою самую страшную роль.
       Шнайдер замер, его лицо стало каменным. Он был мастером маскировки, и сейчас эта маска сидела на нем как никогда плотно.
— Мы нашли кое-что еще, — продолжил Ларей, доставая из папки фотографию.
     На ней был изображен небольшой, искусно вырезанный деревянный амулет, найденный рядом с телом девушки.
 — Похоже на почерк нашего маньяка. Он всегда оставлял свои «подарки». Но этот… он выглядит знакомым. Не так ли, мистер Шнайдер?
      Шнайдер вздрогнул. Он узнал этот амулет. Он видел подобные реквизиты, на съемках, когда играл роль исторического персонажа, связанного с местными легендами. Он даже сам вырезал один такой, для достоверности сюжета. В его голове закружились мысли, и он попытался собрать их в единое целое, но это было непросто.
— Это… это просто совпадение, — пробормотал он, но его голос дрогнул, выдавая внутреннюю борьбу.
 — Совпадения, мистер Шнайдер, имеют свойство накапливаться, — сказал Ларей, вставая и медленно обходя стол. — И когда они складываются в такую картину, как эта, они перестают быть совпадениями. Они становятся уликами.      
   Атмосфера в допросной, сгущалась с каждым словом Ларея. Шнайдер, казалось, уменьшился в размерах под его пронзительным взглядом, его уверенность таяла, как грим под софитами.
Ларей остановился, возвышаясь над актером. Его голос, понизившись до шепота, прозвучал как удар колокола:
— И еще кое-что, мистер Шнайдер. Мы провели экспертизу волос, найденных в руке жертвы. Это ваши волосы. Как вы это объясните?
    Шнайдер вздрогнул. В его глазах мелькнул испуг, быстро сменившийся паникой. Он попытался собраться, но его обычная харизма треснула, обнажив человека испытывающего страх.
— Я  не понимаю. Я был там, на горе, но.
— Но не убивали ? — закончил за него Ларей. — Мы слышали это раньше. Однако пока что все улики указывают на вас. И амулет, и волосы,  это слишком много для случайности.
      Ларей сделал паузу, давая Шнайдеру возможность ответить. Но актер молчал, уставившись в пол, словно пытаясь найти там выход из этой кошмарной ситуации.
— Завтра мы продолжим, — повторил Ларей. — И надеюсь, вы будете более откровенны. Потому что ложь, мистер Шнайдер, как и плохо сыгранная роль, всегда раскрывается. А последствия могут быть весьма плачевными.
       Развернувшись, Ларей направился к двери. Перед тем, как выйти, он обернулся и бросил последний взгляд на актера:
— Кстати, мистер Шнайдер. Мы также обнаружили следы снотворного в крови жертвы. Того же самого, что вы принимаете, чтобы успокоиться после особенно эмоциональных ролей. Бессонница, должно быть, ужасная вещь, не правда ли? Мы продолжим допрос завтра. А пока,  подумайте. Подумайте о том, как легко можно потерять контроль, когда играешь слишком много ролей.
    Дверь закрылась за Лареем, оставив Шнайдера в одиночестве, наедине со своими страхами и надвигающейся тенью обвинения. Тишина в камере, для допросов,  давила, словно плотный занавес, а слова детектива звучали эхом в его голове, разрушая последние остатки  самообладания. Он знал, что завтрашний день может стать самым худшим представлением в его жизни. И исход этой «роли» зависел только от него. Но что, если он действительно что-то забыл? Что, если его память играет с ним злую шутку, скрывая правду за пеленой лжи и самообмана?
     Шнайдер попытался сосредоточиться, выдавить из памяти детали, которые могли бы объяснить ситуацию, оправдать его присутствие, на возможном месте преступления и связь с амулетом. Но разум словно парализовало. Внутренний голос кричал о необходимости действовать, но страх сковывал мысли, словно невидимыми цепями.
       Он понимал, что теперь каждое его слово, каждое рассуждение, будут тщательно взвешены и проанализированы и могут быть использованы против него. В допросной не было места для импровизаций — здесь требовалась точность и ответственность, а главное — умение не оговорить себя. Но как быть, когда ответы так опасны?
        Шнайдер подумал про амулет еще раз, пытаясь вспомнить, где именно он оставил его, кто был рядом, и не мог ли кто-то воспользоваться этим реквизитом, чтобы подставить его. Воспоминания о съемках, о времени, проведенном в мастерской, о разговорах с коллегами — все казалось теперь частью какого-то зловещего пазла, который он должен сложить.
      Он вспомнил, как однажды режиссер фильма, казавшийся слишком навязчивым, интересовался деталями его ролей, задавал вопросы о личной жизни, о привычках, о том, как он справляется с бессонницей и стрессом. Тогда это казалось просто проявлением творческого участия, но теперь эти воспоминания приобрели иной оттенок — оттенок подозрения.
      Шнайдер глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках и вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. Внутри него разгоралась буря эмоций — смесь страха, гнева и отчаяния. Он понимал, что каждое его показание может стать роковым. Но молчать дальше означало лишь усугублять подозрения, а значит, нужно было найти в себе силы и попытаться выстроить защиту, пусть даже шаткую и хрупкую.
      Он вспомнил ночи, проведённые в творческом тупике, когда бессонница становилась невыносимой, и единственным спасением были таблетки, которые он принимал, чтобы заглушить тревогу и усталость. Никому не рассказывал об этом — слабость не входила в образ, который он создавал для публики. Но теперь именно эти таблетки стали ещё одним звеном в цепи обвинений, связывающих его с жертвой. Как объяснить, что снотворное, найденное в крови девушки, совпадает с тем, что он принимал? Случайность? Или кто-то знал о его привычках и решил использовать это против него?
     Мысли метались, словно пламя в ветреную ночь. Он пытался вспомнить, что именно происходило в вечер убийства, кто мог быть рядом, и почему все улики словно сговорились против него. В голове мелькали лица коллег, знакомых, даже случайных прохожих — каждый казался подозрительным, каждый мог быть причастен. Но кто из них обладал достаточной хитростью и жестокостью, чтобы сплести такую паутину лжи и обмана?
      Он вспомнил, как однажды после съемок заметил странное поведение одного из ассистентов — тот слишком внимательно следил за его вещами, словно искал что-то конкретное. Тогда Шнайдер списал это на обычное любопытство, на желание узнать больше о звезде, но теперь эти детали приобретали иной смысл. Неужели кто-то из близкого окружения мог предать его, используя его же слабости и привычки?
      Мысли путались, но одно оставалось ясным — он не мог позволить эмоциям, взять верх. Внутри него всегда  горел огонь  сопротивления, желание бороться, доказать свою правоту, несмотря на всю тяжесть предъявленных обвинений. Он понимал, что игра, в которой он оказался, гораздо опаснее любой роли на сцене или экране. Здесь не было сценария, и каждый неверный шаг мог стать последним.
      В его сознании мелькали обрывки воспоминаний, словно кадры из давно забытого фильма, который он пытался пересмотреть, чтобы найти скрытый смысл. Он понимал, что сейчас не время для паники — нужно было действовать хладнокровно, как на сцене, где каждая эмоция тщательно выверена и контролируема. Но здесь, в этой камере, под пристальным взглядом надзирателя, игра переставала быть игрой. Это была реальность, жестокая и беспощадная.
     Он вспомнил, как однажды, во время съемок, ему пришлось погрузиться в образ человека, потерявшего контроль над собой, и как тяжело было удержать грань между ролью и собственной личностью. Тогда он думал, что сможет отделить вымысел от жизни, но теперь эта грань размывалась, и неприятный осадок,  проникал в самые глубины его души. Он осознал, что слишком долго жил в иллюзии, прячась за масками и образами, и теперь эти маски начали рушиться одна за другой.
                ***
       В воздухе повисло невысказанное ожидание, предчувствие чего-то неотвратимого, что должно было прорваться сквозь эту зыбкую тишину. Каждый шорох, каждый отблеск на воде, каждый силуэт на фоне вечернего неба теперь казался подозрительным, наполненным скрытым смыслом. Горожане, еще вчера смеявшиеся и делившиеся планами на будущее, теперь сжимались при каждом резком звуке, их взгляды стали настороженными, а разговоры – тихими и полными недомолвок. Страх, словно холодный туман, окутывал их, проникая в самые потаенные уголки их душ.
      Ларей, чье имя теперь звучало в шепоте как последняя надежда, чувствовал тяжесть этой атмосферы. Он видел, как меняется город, как гаснет прежний свет в глазах людей, как исчезает беззаботность, уступая место тревоге. Его собственное расследование становилось все более запутанным, словно он пытался распутать клубок из теней и отражений. Шнайдер, этот загадочный человек, чья жизнь была окутана тайной, казался одновременно и ключом к разгадке, и самой загадкой. Его способность менять облик, его умение сливаться с окружением, его прошлое, полное пробелов – все это делало его фигурой одновременно притягательной и пугающей. Был ли он жертвой, попавшей в жернова чужих интриг, или же сам искусно дирижировал этим мрачным спектаклем?
        Солнце, которое еще недавно ласкало город своими теплыми лучами, теперь казалось бледным и безжизненным, словно отражая внутреннее смятение жителей. Река, некогда символ жизни и свободы, теперь несла в себе отголоски чего-то темного и тревожного, ее течение казалось замедленным, а воды – мутными. Скалы, величественные и неприступные, теперь приобрели зловещий вид, словно скрывая в своих ущельях нечто ужасное. И каждый, кто знал Шнайдера, кто пересекался с ним, кто хоть на миг почувствовал его присутствие, теперь перебирал в памяти мельчайшие детали, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть намек на истину.
        История, начавшаяся так невинно, под сенью летнего солнца и безмятежности, теперь разворачивалась в мрачных тонах, предвещая непредсказуемое развитие событий. Финал оставался скрыт за пеленой неизвестности, подобно тому, как туман скрывает очертания города на рассвете. Сможет ли Ларей, преодолев собственные сомнения и страхи, пролить свет на эту мрачную тайну? Или же Шнайдер, этот мастер перевоплощений, сумеет ускользнуть от правосудия, оставив за собой лишь пепел и недоумение? Эти вопросы, словно невидимые нити, связывали судьбы людей в этом маленьком городке, где лето, река и солнце внезапно оказались под властью тени маньяка, и где каждый новый день приносил лишь новые вопросы, но не ответы.
             Война. Причинно-следственная связь.2 глава

     Сибирская тайга, бескрайняя и суровая, казалось, хранила в себе отголоски прошлого, пробуждая в Федоре странные, почти забытые чувства. Война, безжалостная и всепоглощающая, перекроила его жизнь, оставив лишь обрывки воспоминаний и новую, непривычную реальность. Он вырос в русской семье, где немецкое имя Фридолин Рудольф было заменено на более привычное, чтобы легче слиться с местными ребятами. Но фамилия, Шнайдер, осталась, как тонкая нить, связывающая его с далеким Гамбургом – городом на воде, с его церквями, тавернами и портом, который когда-то открыл ему двери в огромный мир.
    Вдали от родных берегов, под бескрайним сибирским небом, «Шнайдер» звучало для Федора как эхо утраченного мира. Воспоминания о довоенном Гамбурге нахлынули волной: запах свежей выпечки из любимой булочной, шум порта, полный криков чаек и гудков кораблей, теплые голоса близких за семейным столом. Все это теперь казалось лишь прекрасным, но хрупким сном, развеянным огнем войны.
     Он живо помнил вкус бабушкиного яблочного пирога, пропитанного корицей и ванилью, ее ласковые, шершавые руки. Вспоминал отца, немногословного и сильного, который водил его на пристань любоваться огромными кораблями, уходящими в неведомые дали. Эти образы, как путеводные звезды, освещали его душу в самые темные времена.
    Слово «Гоморра» звучало как приговор. С каждым годом, прошедшим после войны, тоска по прошлому становилась все невыносимее. Казалось, часть его самого навсегда осталась там, в руинах Гамбурга, погребенная под пеплом. Он часто представлял себя идущим по улицам родного города, но вместо знакомых зданий и лиц видел лишь зияющие провалы и тишину, нарушаемую лишь ветром.
      Сибирская земля, чужая и холодная, стала его новым домом, но сердце его по-прежнему билось в унисон с ритмом Эльбы. Он научился ценить суровую красоту тайги, бескрайние просторы русских полей, но по вечерам, когда в избе гасла керосиновая лампа, его мысли неизменно возвращались в Гамбург. Он слышал шум дождя, барабанящего по черепичным крышам, гудки пароходов, плывущих по реке, детский смех, доносящийся из парка.
      Иногда ему чудился аромат свежезаваренного кофе из маленькой кофейни, где отец любил читать газеты, наблюдая за прохожими. Федор помнил их лица, их привычки, их маленькие радости и печали. Все они, как и он, стали жертвами войны, каждый по-своему потеряв нечто бесценное.
      Он бережно хранил единственную сохранившуюся фотографию: он, совсем мальчишка, стоит между отцом и матерью на пристани. Отец обнимает его за плечи, мать прижимается к его плечу. В их глазах – надежда и вера в будущее. Каждый вечер Федор доставал этот снимок, всматривался в родные лица, отчаянно пытаясь удержать ускользающее прошлое.
     Его фамилия, словно невидимая нить, тянулась из прошлого, напоминая о том, откуда он родом. Это было напоминание о корнях, которые питали его душу, но одновременно и о том, что, возможно, он никогда не сможет полностью раствориться в этом новом мире. Тем не менее, он нес в себе память о Гамбурге, о своей семье, о той жизни, которая ушла, но навсегда осталась в его сердце.
     Лето 1943 года выдалось знойным, и в этот период британские ВВС, при поддержке американской 8-й воздушной армии, обрушили на Гамбург серию беспощадных ударов. Операция под кодовым названием «Гоморра» имела своей целью полное уничтожение города.
Город, некогда символ торговли и процветания, теперь был погружен в хаос и разрушение. В тот роковой вечер, когда небо окрасилось в багровые тона, никто не мог предвидеть, что это станет началом конца для многих.
      Сначала послышался глухой гул, который нарастал, предвещая надвигающуюся бурю. Люди, занятые своими делами, не придали ему значения. Но вскоре в небе появились темные силуэты – самолеты, несущие смерть. Бомбы, сброшенные с высоты, разорвали тишину, и мир вокруг превратился в кромешный ад.
       Пламя охватило город с невероятной скоростью. Огромные языки огня, словно живые существа, вырывались из-под земли, поглощая все на своем пути. Улицы, некогда полные жизни, стали ареной для ужасающего танца смерти. Люди, выбегая из домов, отчаянно пытались спастись, но огненные волны безжалостно преследовали их. В воздухе витал тошнотворный запах горелого дыма, смешанный с отчаянными криками и стонами.
      Огненная буря, разразившаяся спустя несколько минут, была поистине невообразимой. Она затягивала кислород, создавая ураганные потоки, которые срывали крыши и вырывали деревья с корнями. Гамбург, некогда гордый и величественный, превратился в беззащитную жертву. Зловещие фонтаны пламени вырывались из окон, словно город отчаянно пытался вырваться из своих оков, но вместо этого лишь погружался в зияющую бездну.
      Трамвайные вагоны, некогда полные пассажиров, превратились в обугленные остовы. В подвалах пекарен, где хранились сладкие запасы, сахар кипел, словно сам город пытался создать иллюзию, чтобы забыть о кошмаре. Но это была лишь мимолетная иллюзия, быстро рассеивающаяся в густом дыму.
      Люди, выбежавшие из укрытий, оказались в смертельной ловушке, где каждый неосторожный шаг мог стать последним. Они бежали в отчаянии, спотыкаясь и падая, в безумных попытках найти спасение, но огонь, словно ненасытное существо, преследовал их по пятам. Вокруг царила всепоглощающая паника: испуганные крики, стоны и звуки разрушений сливались в единый хор ужаса.
     В попытках спастись от невыносимой жары и едкого дыма, многие люди укрывались в подземных переходах, но даже там не было спасения. Толстые стены не могли защитить от палящего жара, а дым быстро заполнял пространство, лишая дыхания и вызывая панический страх. В эти страшные минуты, когда надежда на спасение таяла с каждой секундой, многие осознали, что их жизнь висит на волоске, и смерть может настигнуть в любой момент.
     В то же время среди хаоса и разрушений оставались те, кто по разным причинам не мог покинуть свои дома. Старики, больные и беспомощные люди оставались в квартирах, лишённые возможности уйти. Их лица отражали ужас и безысходность, а взгляды, устремлённые в окна, где пламя уже охватывало их жилища, говорили о том, что выхода нет.
     Время словно остановилось для многих. Огонь не утихал, превращая город в пустыню из пепла и обломков. Улицы, когда-то наполненные жизнью и радостью, теперь были покрыты слоем разрушений и горечи.
     С наступлением ночи город погрузился в темноту, но не в тишину. Взрывы и треск рушащихся зданий звучали повсюду, словно сама земля страдала от боли. Те, кто остался в живых, искали друг друга среди руин, надеясь найти поддержку и разделить горечь утраты.
     Огненный свет пожаров освещал небо, создавая жуткую атмосферу, в которой каждый понимал: прежний мир исчез навсегда. Гамбург, некогда символ процветания и надежды, превратился в образ разрушения и страха.
      С рассветом, когда огонь начал утихать, перед выжившими предстал город в своем новом, страшном облике — безжизненный и опустошённый, словно выжженная земля после бури. Пепел и обломки покрывали всё вокруг, а воздух оставался густым и тяжёлым от запаха гари и дыма, который, казалось, проникал в самые глубины души. Каждый шаг по разрушенным улицам отдавался эхом пустоты, напоминая о том, что здесь когда-то кипела жизнь, звучал смех детей и звучали  их голоса.
      С самого детства, с тех пор как его, шестилетнего, посадили в поезд, уносящий его от грохота войны и зарева пожаров, Фридолин Рудольф Шнайдер носил в себе тяжелое чувство. Швейцария казалась тогда спасительным маяком, обещанием мира, которого так жаждал его детский разум.
    Прощание с матерью навсегда запечатлелось в его памяти. Ее дрожащие руки, крепко обнимавшие его, ее слезы, которые она так старательно прятала, ее тихий шепот: «Будь хорошим мальчиком, Фридолин». Он еще не знал, насколько долгим и полным невысказанных страданий окажется это расставание.
    Годы в Швейцарии были для него временем относительной безопасности, но тоска по дому не отпускала. Он учился, играл, но в душе оставался гамбургским мальчиком, чье сердце билось в ритме далекого, тревожного города. Письма от матери приходили редко, полные слабой надежды, но всегда с недосказанностью, словно она боялась его напугать.
    После войны, как и других немецких детей, Фридолина вернули домой. Гамбург был разрушен, но это все еще был его дом. Его привезли в переполненный лагерь, где он нашел свою мать. Она была жива, но ее глаза, некогда сиявшие, теперь были полны жуткой тени, которую юный Фридолин не мог постичь.
       В тусклом свете барака, где царила гнетущая тишина, мать нарушила молчание. Ее голос, едва слышный шепот, пронзал Фридолина, словно острые осколки, причиняя глубокую душевную боль.
«Помнишь, как я тебя провожала, Фридолин? Я думала, это ненадолго. Но потом начались налеты. Наш дом исчез, как и улица, как и весь город. Нас собрали, как и многих других, и повезли куда-то, подальше. Я верила, что это спасет нас».
Она замолчала, взгляд ее устремился в прошлое. Фридолин замер в ожидании.
    «Нас привезли на болота, Фридолин. Сырые, холодные. Там, посреди поля, построили бункер, бетонный, с остроконечной крышей. Называли его бомбоубежищем. Казалось, он защитит от всего».
Голос ее стал еще тише, почти неразличимым.
      «После первой ужасной ночи, когда грохот не утихал, 1400 человек искали там укрытия. Мы были там, тесно прижавшись, друг к другу, чувствуя, как дрожит земля. А потом... потом было прямое попадание. Я не знаю, как, но бункер рухнул. Просто сложился, как карточный домик».
По спине Фридолина пробежал холодок. В глазах матери он видел тот же ужас, который, вероятно, сам испытал, впервые услышав о бомбардировках.
     «То, что произошло дальше, было, наверное, апокалиптическим зрелищем», – продолжила она с горечью. «Здесь, за городом, сотни людей, включая меня, ждали отправки в лагерь в Пиннеберге. Чтобы добраться до грузовиков, приходилось перелезать через горы тел. Некоторые были разорваны в клочья, лежали на лугу среди обломков того самого бункера. Одних рвало от вида, других – когда они наступали на мертвых, третьи теряли сознание. Я видела это, Фридолин. Своими глазами».
     Мать закрыла глаза, слезы потекли по ее щекам. Фридолин не мог произнести ни слова. Слова матери были слишком тяжелы, слишком страшны. Он всегда представлял войну как далекий, абстрактный ужас, оставшийся позади, когда он уехал в Швейцарию. Но теперь, видя ее лицо, искаженное болью, он понял, что война оставила шрамы не только на городе, но и на душах тех, кто ее пережил.
     «Я не хотела, чтобы ты знал об этом сразу», – прошептала мать, открывая глаза. «Я хотела, чтобы ты жил своей жизнью, чтобы ты был счастлив. Но ты вырос, Фридолин. И ты заслуживаешь знать правду. Правду о том, через что пришлось пройти твоей матери, чтобы ты мог жить».
      Обняв мать, Фридолин ощутил ее дрожь, ее боль. Он больше не был просто мальчиком, отправленным в безопасное место. Он стал сыном, несущим в себе отголоски болот, разрушенного бункера и тысяч жизней, оборвавшихся в один страшный миг. Война, понял он, это не только грохот бомб и руины. Это еще и тихие, но пронзительные истории выживших, истории, навсегда запечатленные в их сердцах, как невидимые шрамы. И теперь эти истории стали частью его самого.
       Гамбург. Он помнил отца, его строгий, но любящий взгляд, запах табака и кожи. Последнее, что он слышал от него, было письмо, полное горечи и разочарования. Отец писал о том, как немецкая армия, надломленная, дошла до Волги, но не прорвалась, а приползла. И о приказе, который поверг его в ужас: расстрелять бывших союзников. Это было последнее, что Шнайдер слышал, но никак не мог связать с судьбой отца.
      Фридолин Рудольф Шнайдер, как и многие дети Германии, Польши, Прибалтики, был вывезен в глухое сибирское село. Здесь, среди бескрайних просторов тайги и долгих, суровых морозов, он учился жить заново. Его единственным другом, его братом по несчастью, был литовец Альгирдас Шапока, которого здесь звали Володя. Вместе они мечтали о Германии, о Гамбурге, и пытались сбежать. Несколько раз они пытались прорваться на запад, но каждый раз их ловили и возвращали обратно.
       Последняя попытка оказалась роковой. Володя погиб. Официальная версия – несчастный случай, падение с крыши поезда. Но Федор знал. Он знал, что на крышах вагонов, в этом мире без правил и законов, существовал свой кодекс чести. Никаких драк, никакого насилия на крыше. Бережное отношение к каждому, кто оказывался рядом. Пацаны группировались в компании, в землячества, жили по своим законам. Наиболее отчаянные занимались бандитизмом, грабили пассажиров, тянули узлы и чемоданы.
       Федору нравилась эта бродячая жизнь. Свобода мнений, плетение историй из воздуха, дерзкие прыжки между вагонами – это был его театр, хаотичный и живой. Он, словно рожденный для сцены, врывался в поезда, сметая на ходу чужое, и, спрыгнув, оценивал добычу, словно трофей. Часть уходила на крикливый «прикид», остальное растворялось в алчных руках барыг. В этом рискованном ритме жизни – на грани, он чувствовал себя живым, адреналин обжигал кровь, словно глоток крепкого коньяка.
       В его привычный мир, где царили свои, неписаные законы, ворвалась яркая искра – девушка из мира театра. Она увидела в нем не просто уличного мальчишку, а нечто большее, скрытый потенциал, который она смогла разглядеть. Ее вера в него, в его внутренний огонь, способный зажечь сцену, стала для Федора путеводной звездой. Поддавшись ее убеждению, он решился на шаг, который изменил всю его жизнь – поступление в театральную школу.
     Имя Федор Шнайдер стало для него новым началом, символом прощания с прошлым и вратами в жизнь, где талант – это не бремя, а ценность. Жизнь, где можно примерять на себя разные образы, забывая о прежних невзгодах за кулисами и в гримерной.
      Театральная школа открыла перед ним двери в совершенно новый мир, где он мог стать кем угодно. Он с головой погрузился в учебу, вживаясь в каждую роль, оттачивая каждое движение, каждый жест, каждый взгляд. Его природная харизма, острый ум, отточенный на улицах, и умение импровизировать сделали его одним из самых талантливых и многообещающих студентов. Преподаватели говорили о нем как о настоящем самородке, а однокурсники завидовали его энергии и страсти к искусству.
     Но даже в этом ярком калейдоскопе новой жизни прошлое не отпускало его, словно липкие тени. В моменты уединения перед его глазами возникали картины из детства: залитые солнцем улицы родного Гамбурга, заразительный смех матери, строгий, но полный любви взгляд отца. Он ощущал запах свежеиспеченного хлеба из местной пекарни, слышал звон трамваев и шумный гомон рынка. Эти воспоминания были одновременно и утешением, и невыносимой болью, сладким ядом ностальгии. Он знал, что дорога назад, в прежнюю жизнь, навсегда закрыта.
       Смерть Альгирдаса оставила незаживающую рану. Федор часто размышлял о том, что же произошло на самом деле. Был ли это несчастный случай, или кто-то намеренно устранил «лишнего» литовца? Он понимал, что мир, в котором он вырос, жесток и не прощает ошибок. Даже на крышах поездов, где действовали свои законы, случались трагедии. Эта мысль, как острый осколок стекла, царапала его изнутри, заставляя ценить каждый миг и новые возможности, которые ему выпали.
     Он старался отогнать мысли о судьбе родителей. В глубине души он лелеял робкую надежду, что они выжили и смогли пережить тот ад. Но где они? Как найти их в этом хаосе? Эти вопросы повисли в пустоте, как осенние листья на голых ветвях.
      Однажды, во время репетиции, играя солдата, потерявшего семью, Федор так глубоко прочувствовал боль утраты, что слезы сами брызнули из глаз. Режиссер, пораженный, остановил действие. «Федор, ты гений!» – воскликнул он. – «Ты чувствуешь эту боль, эту потерю. Ты проживаешь ее на сцене!» В этот момент Федор осознал, что его прошлое, каким бы тяжелым оно ни было, стало его силой, его даром. Он мог использовать свои воспоминания, свои страхи и свои надежды, чтобы создавать живые, трепетные образы на сцене.
      Он растворился в жизни театральной школы, выступал на студенческих вечерах, участвовал в конкурсах, словно наверстывая упущенное. Его заметили, оценили, и вскоре предложили роль в небольшом, но заметном спектакле. Это был его первый настоящий триумф. Публика рукоплескала, казалось в этих аплодисментах, он слышал не только признание для всей труппы актеров, но и в большей степени ему. Появились первые поклонницы, повторявшие восторженные отзывы. Федор чувствовал, что наконец-то нашел свое место под солнцем, свой причал в бушующем море жизни.
      И это ощущение было настолько всеобъемлющим, что порой казалось почти осязаемым. Каждый день, проведенный в стенах театральной школы, наполнял его новой энергией. Он впитывал каждое слово режиссера, каждое движение партнера по сцене, каждую реплику, произнесенную с другого конца зала. Учеба перестала быть просто обязанностью, она стала страстью, смыслом. Он мог часами репетировать перед зеркалом, оттачивая каждую интонацию, каждый жест, стремясь к совершенству, которое, как он теперь понимал, было бесконечным.

                Безысходность. Глава3 
 
     Иногда, в моменты особого уныния, казалось, что стены камеры сужаются, давят, и невозможно вдохнуть полной грудью. В такие часы Шнайдера спасала лишь память – яркими вспышками проносились лица близких, давно забытые запахи домашнего очага, мелодии песен, звучавших когда-то на воле. Эти воспоминания были как глоток свежего воздуха, как луч солнца, пробивающийся сквозь толщу мрака. Они давали силы, напоминали о том, ради чего стоит жить и ждать.
        Ожидание стука ключа в замке, предвещающего либо проверку, либо вызов, наполняло сердце странной тревогой и волнением. Этот звук, резкий и зловещий, остается символом власти, но одновременно и символом перемен. Никогда не знаешь, что принесет следующий стук – хорошие новости или новые испытания.
      Дни, проведенные за решеткой, оставляют неизгладимый след в душе. В камере, пропитанной вонью и грязью, сквозь горечь и обиду, пробивается светлая грусть. Вспоминаются лица товарищей, их шутки и истории, их непоколебимая вера в справедливость. Время останавливается, полное боли и разочарований, оно навсегда останется частью человека, частью его истории.
      В стенах тюрьмы, Шнайдер всегда учился ценить жизнь, дружбу и свободу. И даже сейчас, глядя на свет, пробивающийся из-за решетки, он вспоминал те ночи, когда они - шпана, запертые в клетке, мечтали о небе, о воле, о лучшей жизни. Вечера были особенно тяжелы. Когда затихал гул дня, и тюрьма погружалась в вязкую тишину, воспоминания накатывали с новой силой. Шорох крыс за стеной превращался в шепот родных голосов, а тусклый свет фонаря – в отблеск свечей на праздничном столе. В такие моменты хотелось закрыть глаза и навсегда раствориться в прошлом, где было тепло, безопасно и любимо.
     Мрачная камера давила своей сыростью и безысходностью. Единственный источник света – тусклая лампочка за решеткой над дверью, в нише, казался издевательски слабым, едва рассеивая тьму. Федор сидел на «шконке», подперев голову руками, и усиленно напрягал память. Лицо убитой девушки, где он его видел? С кем? Он перебирал в голове город, места в которых бывал, лица людей, с которыми сталкивался. Вспоминал шумные рынки, привокзальные площади, даже подворотни, где приходилось искать места для съемок сцен из прошлого. Вспоминал драки, мимолетные знакомства. Но убитая… Убитая не всплывала в памяти. И все же, это навязчивое чувство, что он знает ее как человека, не отпускало. Оно сверлило мозг, как заноза, мешая сосредоточиться.
                ***

      С юных лет Ларей грезил о мире, где царит справедливость. Получив образование в Высшей следственной школе при МООП, он с гордостью присоединился к столичной милиции. Для него это было не просто служебным долгом, а истинным призванием – оберегать людей, искать истину и восстанавливать порядок в мире, который, казалось, неуклонно погружался в хаос. Однако мирное время оказалось недолгим. Начало «холодной войны» ставило под сомнение все его идеалы.
      С каждым днем Ларей все острее ощущал, как его моральные убеждения сталкиваются с суровой реальностью. Облавы, обыски, задержания без предъявления обвинений стали обыденностью, и он не мог с этим смириться. «Как мы можем сами нарушать законы, которые призваны защищать?» – размышлял он, наблюдая за коллегами, которые, казалось, не испытывали никаких сомнений в законности своих действий. Его принципиальность вызывала недовольство сослуживцев, и вскоре Ларей оказался, как говорят, «неудобным». Он понимал, что его взгляды не вписываются в новую реальность, но изменить себя не мог.
      Прошли годы. Несмотря на взлеты и падения – на выговоры и понижения в должности, Ларей оставался верен своим принципам. Он научился вести расследования, опираясь исключительно на факты, отбросив эмоции. «Справедливо все, что законно», – повторял он себе, сталкиваясь с делами, где личная неприязнь могла бы исказить истину. Он осознавал, что не может позволить себе поддаваться чувствам, даже если это означало потерю уважения коллег.
      Семейная жизнь, о которой он часто мечтал, оставалась для него недостижимой. Ларей считал, что наличие семьи помогает сотруднику сохранять моральную устойчивость. Но его попытки найти спутницу жизни не увенчались успехом. Он часто в шутку говорил, что, будучи евреем, ему полагается еврейская жена, но среди всех женщин столицы не нашлось ни одной, которая бы соответствовала его представлениям. Он искал не только любовь, но и понимание, поддержку, которая помогла бы ему справиться с внутренними противоречиями.


                ***

      Несколько раз в день Шнайдеру  приносили баланду. Жидкая, серая масса, от которой исходил тошнотворный запах, не вызывала аппетита. Но Федор, привыкший смолоду, к бродячей жизни, к голоду и лишениям, ел все, что давали. Ел молча, без жалоб и вопросов. Сама камера его не пугала. Он видел и хуже. Единственное, что представляло хоть какой-то интерес – это матрас.
       Для коренных обитателей тюрьмы матрас был кладезем информации, знакомством с тюремными традициями. Внутри можно было найти вату – ценный гигиенический материал. Ветошь, обрывки хлопчатобумажной ткани, которые использовали для кипячения чифиря в кружке. Леску, шнуры, капроновый жгут. И даже записки, свернутые в крошечные трубочки, передаваемые из камеры в камеру. Федор знал об этом. Он сам не раз находил в матрасах полезные вещи. Но сейчас ему было не до этого.
       Его мучил Ларей. Больше всего Федора беспокоило молчание. Почему его больше не вызывают на допрос? Почему никуда не выводят? Сколько времени прошло с тех пор, как его сюда бросили? Он потерял счет дням. Он лежал, сидел, ходил из угла в угол. Приседал и отжимался, пытаясь хоть как-то разогнать кровь и не дать разуму окончательно погрузиться в апатию. Но ничего не помогало. Время в камере остановилось. Оно тянулось бесконечно, как густая патока, засасывая его в пучину отчаяния.
      Он чувствовал, как медленно сходит с ума. И единственное, что удерживало его на грани, было это навязчивое, мучительное воспоминание о лице последней жертвы. Он должен вспомнить. Он обязан вспомнить, где и когда, а главное с кем, он ее видел? От этого, казалось, зависела его жизнь.
      Сон был единственным местом, где  Шнайдер мог  быть свободным. В нем не было ни решеток, ни надзирателей, ни бесконечного чувства тоски. Он бегал по лугам, плавал в реках, обнимал родных. Но всякий раз, просыпаясь от холода в камере, он вновь сталкивался с жестокой реальностью. И тогда, чтобы не сломаться, Шнайдер цеплялся за воспоминания, как за спасательный круг.
      Внезапный скрежет отодвигаемого глазка в двери вырвал Шнайдера из липкого марева полусна. Он вскочил со шконки, сердце заколотилось как бешеное. В глазок осматривали камеру. Холодно и безжалостно. Затем глазок захлопнулся.
     Шнайдер замер, прислушиваясь. Тишина. Давящая, всепоглощающая. Он чувствовал, как по спине ползут мурашки. Этот взгляд… он был не человеческим. Словно за дверью стоял не надзиратель, а нечто иное.
      Мучительно медленно потянулись минуты. Каждый шорох за стеной казался шагом приближающейся опасности. В голове набатом звучали слова Ларея, его обвинения, намеки. Амулет… волосы… снотворное… Эти улики складывались в жуткую картину, и Шнайдер почти начинал верить в свою виновность.
     Вдруг, в дальнем углу камеры, послышался тихий скрежет. Шнайдер обернулся. Крыса. Большая, наглая, она бесцеремонно обнюхивала грязный пол. Обычно он старался не обращать на нее внимания, но сегодня  присутствие крысы почему-то раздражало.
     Он подошел к кровати и сорвал с нее грязную простыню. Прицелившись, он бросил смятую ткань в крысу. Та взвизгнула и юркнула в щель под стеной.
     Шнайдер облегченно вздохнул и нагнулся, чтобы поднять простыню. И тут его взгляд упал на то место, где только что сидела крыса. Под слоем многолетней грязи он заметил неровный край чего-то темного.
      Затаив дыхание, он принялся ковырять грязную щель. Земля поддавалась легко, и вскоре он вытащил небольшой, свернутый в трубочку кусок бумаги.
Развернув находку, Шнайдер увидел несколько строк, написанных неровным почерком:
«Не верь ему. Он знает больше, чем говорит. Ищи правду в прошлом. Амулет – ключ».
Шнайдер похолодел. Кто написал это? Кому  предназначены эти строки? Ему? Кому не верить, о котором идет речь?
      Амулет… Ключ… Слова из записки сложились в зловещую головоломку. Головоломку, решение которой могло стоить ему жизни. Внезапно до сознания Шнайдера донесся приглушенный топот приближающихся шагов. Он быстро скомкал записку и спрятал ее в крысиную нору. Шаги остановились у двери его камеры. Послышался лязг ключа. «Завтра»  похоже настало, и сейчас, как никогда, актеру требовалось все его самообладание.

                Ларей. Глава 4.
               
         В просторном холле гостиницы царила оживленная атмосфера. Из него открывался вид на уютное кафе, где посетители и клиенты находились в постоянном движении. На административной стойке красовалась привычная табличка: "Мест нет!"
       Множество столиков в кафе, манили присесть, будь то для быстрого перекуса или для неспешного ожидания решения важных вопросов. Некоторые гости, погрузившись в чтение журналов, терпеливо ждали своих собеседников, в то время как другие, уже устроившись за чашкой горячего кофе, активно обсуждали дела и назначали новые встречи.
        Барная стойка пестрела разнообразием напитков. За ней и за столиками, среди суеты, находились милые девушки, внимательно оценивая каждого входящего. Казалось, они надеялись провести время с пользой и скрасить досуг одинокому гостю города. Поток желающих вкусно поесть и выпить не иссякал: одни только заселялись, другие уже готовились к отъезду.
         Это была обычная гостиничная суета, в которой было непросто заметить того, кто приехал не просто отдохнуть, а с целью собрать информацию: Кто прибыл, когда, с кем? С кем встречался, о чем говорил, где остановился? Эти вопросы, касающиеся личной жизни, которые для большинства являются неприкосновенными, могли стать фактами,  из которых складывалась версия преступления.
      Именно в этой кажущейся обыденности, в этом водовороте повседневных забот и встреч, и скрывался тот, кто искал ответы. Его взгляд, скользящий по лицам, не был праздным любопытством. Он был острым, цепким, анализирующим. Каждый жест, каждое слово, даже мимолетное выражение лица – всё могло стать ценным материалом расследования. Он не искал личной жизни в её бытовом понимании, его интересовали связи, намерения, потенциальные угрозы.
        Он сам был частью этой суеты, но лишь на поверхности. Его присутствие было тщательно спланировано, его образ – безупречен. Он мог быть бизнесменом, приехавшим на переговоры, или туристом, наслаждающимся видами. Никто не заподозрил бы в нём того, кто плетет паутину из фактов, кто ищет ниточки, ведущие к истине. Он был невидимкой в толпе, наблюдателем, чья работа заключалась в том, чтобы видеть то, что другие предпочитали не замечать.
      Его внимание привлекали не громкие разговоры или яркие наряды, а те, кто держался в тени, кто казался неуместным в этом празднике жизни. Он отмечал тех, кто слишком пристально осматривался, кто нервно проверял часы, кто избегал прямого взгляда. Эти детали, незначительные для большинства, для него были маяками, указывающими на цель.
       Он знал, что информация – это сила, и в этом гостиничном хаосе, где пересекались пути самых разных людей, она была доступна, как никогда. Нужно было лишь уметь её добывать, не оставляя следов, не вызывая подозрений. И он умел. Его глаза, казалось, видели сквозь стены, его слух улавливал шепот, который терялся в общем шуме. Он был охотником, и его добычей были не животные, а тайны. И в этот момент, среди звона посуды и смеха, он уже чувствовал, что приближается к своей цели.
       Ларей обладал редким талантом – он безошибочно выявлял в любой толпе тех, кто располагал ценными сведениями. Вот и сейчас он подсел к незнакомцу, представившись,  как только что прибывший в город турист. Ларей предложил ему вина и начал с обсуждения темы, как лучше освоиться и чем заняться в городе. Собеседник, оживленно жестикулируя, под воздействием напитка раскраснелся и начал изливать поток информации. Ларей же, словно невзначай, лишь изредка задавал уточняющие вопросы, но каждое его слово было на вес золота. Постепенно, из обрывков фраз и намеков, у него вырисовывался целый список людей, и мест, с которыми предстояло познакомиться, включая и персонал гостиницы и что необходимо обязательно посетить.
       Ларей внимательно слушал, его взгляд скользил по лицу собеседника, улавливая малейшие нюансы мимики и интонации, которые могли выдать скрытый смысл. Ларей знал, что информация – это самое ценное в следствии, и в этом шумном, бурлящем котле гостиничного кафе она циркулировала с невиданной скоростью, но часто оставалась невидимой для непосвященных. Его задача была не просто собрать факты, а понять их взаимосвязь, выстроить картину, которая ускользала от поверхностного взгляда.
       Собеседник, увлеченный собственным рассказом, не замечал, как Ларей методично, как опытный детектив, раскладывал по полочкам каждую деталь. Он говорил о Шнайдере, как о режиссере, с которым  был знаком лично , в ходе профессиональной деятельности; о его капризах и требованиях; о продюсере, который, по слухам, был не прочь поправить свое финансовое положение за счет съемок; упоминал актеров, их амбиции и тайные романы, которые могли стать пикантной приправой к любому скандалу; не обошел стороной технический персонал, тех, кто видел и слышал больше, чем кто-либо другой, но чьи уста были надежно запечатаны страхом, потерять работу.
      Ларей кивал, иногда вставлял короткие, емкие вопросы, которые, казалось, были продиктованы лишь вежливым интересом. «А этот оператор, он давно работает с этим режиссером?» или «Говорят, у актрисы, которая играет главную роль, есть свои сложности с дисциплиной. Это правда?» Его собеседник, чувствуя себя в надежных руках, раскрывался все больше, словно открывая потайные двери в мир кинематографа, полный интриг и закулисных игр.
     Когда опустела вторая бутылка вина, разговор начал клониться к завершению, Ларей почувствовал удовлетворение. Список потенциальных контактов был внушительным. Он знал, к кому обратиться, чтобы узнать о графике съемок, кто мог пролить свет на финансовые махинации, и кто из обслуживающего персонала был наиболее разговорчив и склонен к «деликатному» обмену информацией. Он поблагодарил своего собеседника, предложив ему еще выпить, но тот, ссылаясь на усталость и необходимость отдохнуть перед предстоящим днем, вежливо отказался.
      Ларей, поблагодарив собеседника за столь щедрую информацию, остался сидеть за столиком, погруженный в свои мысли. Он не спешил покидать это место, где воздух был пропитан не только ароматом вина и кофе, но и невидимыми нитями слухов и домыслов. Его взгляд, теперь уже более целенаправленный, скользил по другим посетителям холла. Каждый человек здесь был потенциальным источником, каждая мимолетная встреча – интрига. Он видел в них не просто гостей, а огромный клубок возможностей, который  ему предстояло распутать.
        В сознании Ларея уже выстраивалась карта города, отмеченная не только улицами и зданиями, но и именами, связями, скрытыми мотивами. Шнайдер, этот капризный режиссер, был лишь главным подозреваемым, но за ним мог  стоять продюсер, чьи финансовые аппетиты могли привести к самым неожиданным последствиям. Актеры, с их амбициями и личными драмами, были живым источником, для любых интриг. А технический персонал… они были глазами и ушами, хранителями секретов, которые могли как разрушить, так и построить карьеру.
       Ларей знал, что истинная ценность информации не в ее количестве, а в ее качестве и своевременности. Он не искал сплетен ради развлечения; он искал факты, которые могли стать шагом к пониманию более глубоких процессов. Финансовые махинации, закулисные сделки, скрытые конфликты – все это было частью большой игры, и Ларей был готов сыграть в нее по своим правилам.
        Он достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и ручку. Несколько быстрых штрихов – и на бумаге начали появляться имена, пометки, стрелки, соединяющие одних людей с другими. Он знал, что некоторые из этих контактов потребуют деликатного подхода, другие – более прямолинейного. Но каждое имя, каждая деталь были важны.
       Перед ним стояла непростая задача: как получить нужную информацию от сотрудников гостиницы, не вызывая при этом подозрений. Ларей понимал, что у каждого человека, есть свои уязвимости и мотивы, и его цель – обнаружить их и использовать в своих интересах. В этой гостинице, где каждый день приносил что-то новое, где гости сменяли друг друга, оставляя после себя лишь слухи и домыслы,  Ларей чувствовал себя в своей стихии. Он был настоящим охотником за сведениями, а этот город, с его съемочной группой, представлял для него ценную добычу.
       Расплатившись с барменом, он еще раз окинул взглядом кафе и направился к стойке регистрации постояльцев. Женщины – администраторы, с их безупречными улыбками и быстрыми движениями, были частью той системы, которую он собирался изучить. Возможно, одна из них, уставшая от рутины или мечтающая о переменах, окажется более восприимчивой к его ненавязчивому вниманию. Или, может быть, кто-то из обслуживающего персонала сможет поделиться интересными деталями. Ларей знал, что в этом мире любой человек может стать источником ценной информации, если найти к нему правильный подход.
       Ларей приблизился к стойке регистрации. Его уверенная осанка и спокойное выражение лица внушали доверие. Он понимал, что первое впечатление играет ключевую роль. Женщина за стойкой была  не молода и, судя по всему, утомлена постоянным потоком гостей. Ее глаза, несмотря на дружелюбие, выдавали усталость, и Ларей почувствовал, что это его шанс. Она не смотрела в его сторону, он видел лишь ее профиль. В этот момент, как и многие мужчины в командировке, он подумал, что из всех женщин, которых он сейчас видел, она самая красивая, и такой, вероятно, больше никогда не встретит. Она стояла, опираясь на стойку, ее лицо было бледным и равнодушным, и она казалась воплощением классического этикета. Ларей представлял ее в разные моменты: когда она плачет, смеется, злится, когда ей все равно, когда ей холодно, и особенно – когда ее охватывает страсть. «Ох, и пьян же я», – подумал Ларей, – «и, наверное, пахну, как вчерашний борщ, простоявший всю ночь на жаре». Он вытянул нижнюю губу и подышал себе в нос. Ничего не разобрать.
       Он знал, что алкоголь – это не только способ расслабиться, но и своего рода катализатор, который может сделать людей более откровенными. Но сегодня он, кажется, переборщил с дозой, и теперь его собственный разум был затуманен. Это было опасно. Следователь должен быть трезв, чтобы видеть все детали, чтобы улавливать малейшие нюансы в поведении, в словах. А сейчас он видел лишь размытые образы, идеализированные черты, которые, возможно, существовали только в его воспаленном воображении.
      Он отвлекся от своих мыслей, когда женщина за стойкой, наконец, подняла голову и встретилась с ним взглядом. Ее глаза, казалось, на мгновение пронзили его насквозь, но затем вернулись к привычной вежливости. «Добрый день. Чем могу помочь?» – прозвучал ее голос, ровный и мелодичный, но с той же ноткой усталости, которую он заметил раньше.
     Ларей собрался. Нужно было действовать. «Добрый вечер. Я бы хотел узнать, есть ли у вас свободные номера на сегодня? И, возможно, вы могли бы посоветовать что-нибудь интересное в вашем городе? Я здесь впервые, и хотелось бы немного осмотреться». Он постарался придать своему голосу легкую, непринужденную интонацию, как будто он был обычным туристом, ищущим развлечений.
       Женщина кивнула, на табличку « Мест нет», ее пальцы забегали по журналу регистрации.  Ларею был знаком этот стук, и  несколько  денежных знаков в виде купюр, захлопнули журнал окончательно. «Да, у нас есть свободный номер. Паспорт, пожалуйста». – Она подняла глаза и внимательно  оценила Ларея. – Какой тип номера вас интересует? И насчет города... у нас есть несколько прекрасных музеев, а вечером часто проходят концерты в филармонии. Если вы любите более спокойный отдых, могу порекомендовать прогулку по набережной».
       Ларей внимательно слушал, но его взгляд скользил по ее лицу, по ее рукам, по тому, как двигалась складка на выдающейся груди. Он искал что-то, что могло бы выдать ее истинные мысли, ее скрытые желания. Усталость – это хорошо, но что еще? Может быть, скука? Или, наоборот, какая-то внутренняя тревога? Он знал, что люди часто выдают себя в мелочах: в том, как они держат ручку, как смотрят на часы, как вздыхают.
     «Музеи – это прекрасно», – ответил он, – «но, честно говоря, я больше интересуюсь местными легендами, историями, которые не найти в путеводителях. Может быть, вы знаете какие-нибудь интересные места, связанные с прошлым города? Или, может быть, здесь происходили какие-то необычные события?» Он намеренно сделал паузу, давая ей возможность уловить его интерес к чему-то большему, чем просто туристические достопримечательности.
        Женщина на мгновение задумалась, ее взгляд стал более сосредоточенным. «Легенды... Ну, есть старая история о призраке в театре, но это, скорее, для любителей мистики. А что касается необычных событий... В последнее время у нас действительно было много гостей, связанных с кино. Съемочная группа, кажется». Она произнесла это с легким оттенком любопытства, как будто сама не до конца понимала, что происходит.
      Ларей почувствовал, как внутри него что-то щелкнуло. Съемочная группа. Это было именно то, что он искал. «О, кино! Это интересно. Я слышал, что здесь снимают какой-то фильм. Вы не знаете, о чем он? Может  и снимаетесь?» Он постарался, чтобы его вопрос звучал как обычное любопытство, но в глубине души он уже чувствовал вкус добычи.
       Администратор слегка улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то, что Ларей не мог точно определить. Возможно, это была просто вежливость, а возможно, и намек на то, что она знает больше, чем говорит. «Я не очень в курсе деталей. Они держат все в секрете. Но, кажется, там есть какая-то детективная история. И, говорят, главный герой – очень известный актер».
     Детективная история. Известный актер. Это уже что-то. Ларей знал, что информация редко приходит в готовом виде. Ее нужно было собирать по крупицам, как мозаику. Он решил не давить дальше на администратора. Сейчас она была лишь началом  следствия. Он поблагодарил ее, оформил номер и, получив ключ, направился к лифту, оставив ее с  мыслями и, возможно, с легким чувством недосказанности.
       В номере Ларей наконец расслабился. Он подошел к окну, откуда открывался вид на город, и закурил, наполняя бокал, захваченным в баре, на всякий случай, коньяком. Дым медленно поднимался к потолку, смешиваясь с запахом дорогого коньяка. Мозг  Ларея работал на полную мощность, анализируя полученную информацию. Съемочная группа, детективная история, известный актер – все это складывалось в картину, которая становилась все более отчетливой. Но что именно он искал? И почему эта гостиница, этот город, эта съемочная группа стали для него такой важной добычей?
      Он знал, что его задача – не просто собрать слухи. Ему нужна была правда, то, что скрывается за фасадом. И эта правда, скорее всего, была связана с тем, что происходило на съемочной площадке, с тем, что пытались скрыть от посторонних глаз. Администратор за стойкой была лишь разменной монетой в игре, оставалось лишь  понять правила. Теперь нужно было найти тех, кто следил за ставками.
      Усталость женщины была очевидна, но что еще? Возможно, она была одинока? Или мечтала о чем-то большем, чем работа в гостинице? Он почувствовал легкое сожаление, что не смог вытянуть из нее больше. Но он знал, что спешка – враг следствия.
       Он вышел на балкон, вдыхая прохладный воздух. Город жил своей жизнью, полной тайн и секретов, которые не был готов пока  раскрывать. Ларей размышлял, что в этой гостинице есть и другие сотрудники, которые могут оказаться более разговорчивыми. Возможно, кто-то из горничных, кто проводит больше времени в номерах, чем администратор. Или кто-то из технического персонала, кто видит все, что происходит за кулисами.
      Ларей достал из кармана свой блокнот и ручку. Он начал записывать  мысли, свои наблюдения. Имя актера, жанр фильма – все это было важно. Он знал, что информация – это сила, и он собирался использовать ее по максимуму. Он был готов к долгой игре, к тому, чтобы терпеливо ждать, наблюдать и действовать в нужный момент.
    Он снова посмотрел на город. Где-то там, среди суеты улиц, шла работа над фильмом. Он был уверен, что скоро найдет лазейку в их мир. В любом месте, даже в этой гостинице, всегда найдутся уязвимые точки, и его задача – обнаружить их и использовать.
        В дверь постучали. «Обслуживание номеров».
      «Вот и моя тропинка стала скользкой», – пробормотал Ларей, открывая дверь. Перед ним стояла горничная, чья привлекательность, усиленная коньяком, принесенным из Бара,  и выпитым в кафе вином, теперь казалась воплощением самых смелых фантазий. «Туманом синим, стелется», – продолжил он, стараясь придать голосу теплоту. «Наверное, думаете – вот бабник, или просто старый козел. Добрый день, красавица», – начал он, обращаясь к ней. «Я только что прибыл в ваш чудесный город и хотел бы узнать о местных достопримечательностях. Может, вы сможете мне помочь?»
     Ее взгляд задержался на Ларее, и в нем мелькнуло любопытство. Ларей заметил, как она немного расслабилась. Он продолжал расспрашивать о ресторанах и интересных местах, но при этом внимательно наблюдал за ее движениями: как она развешивает полотенце, высоко поднимая руки, словно крючок для него находился под самым потолком. Ему показалось, что, раскладывая постельное белье, она совершает наклоны, демонстрируя отсутствие нижнего белья под служебным халатом. Ответы ее стали не так важны, как каждая деталь ее тела, привлекающая мужское внимание.
   «Знаете», – сказала она, поправляя волосы, – «многие гости хвалят кафе на набережной. Там часто бывают интересные люди. Но, честно говоря, я сама предпочитаю просто отдыхать после работы. Работы много, и времени не хватает».
       Ларей уловил в ее голосе нотки сожаления, что лишь усилило его интерес. Он чувствовал, что за этой усталостью скрываются мечты, желания, возможно, даже тайны. Он продолжал разговор, стремясь создать атмосферу доверия, чтобы она открылась ему еще больше.
      «Понимаю, работа может быть утомительной», – сказал он, наклонившись чуть ближе, чтобы подчеркнуть свою заинтересованность. «Но, возможно, у вас есть какие-то рекомендации? Что-то, что стоит увидеть, даже если у вас нет времени?» Ларей протянул ей бокал с коньяком.
     Она задумалась, и он заметил, как ее глаза немного заблестели. Он чувствовал, что его подход с коньяком работает. Она начала рассказывать о местных достопримечательностях, о парке, где можно встретить уличных музыкантов, о старинной библиотеке с редкими книгами. Но в ее словах Ларей уловил не только информацию – он почувствовал, что она жаждет общения, что ей не хватает простых человеческих разговоров.
     «Знаете», – продолжала она, – «иногда мне кажется, что я живу в этом отеле, а сама не вижу ничего вокруг. Все эти люди, их истории… Я бы хотела узнать их лучше, но, повторюсь, времени не хватает».
      Ларей увлек ее на край кровати и налил коньяк себе, чтобы убедиться, что он правильно понимает ее мысли. Она невзначай уперлась ему в грудь пальцем. В ее интонации чувствовался вопрос, явно финансового характера: «Если вы не возражаете, я бы смогла составить вам компанию».
      Ларей ждал именно такой реакции. Они выпили на брудершафт. С выпитым коньяком они уже были далеко, от своих намеченных планов.
       Горничная, не молодая женщина с усталыми, но проницательными глазами, сначала колебалась, но щедрость Ларея быстро растопила ее сомнения. Он поведал ей о мире своих фантазий – о том, каким он предстал миру в первозданном виде, о том, как он возрос в стенах этого номера. О своих странных привычках, о своих тайных встречах, о страстях, которые, казалось, не имели границ. Она принимала его желания с такой живостью, что Ларей чувствовал себя первооткрывателем.
      «Шнайдер – интересный человек, внимательный и обаятельный», – начала она, усевшись у раскрытого окна, с сигаретой и коньяком, слегка приподнимая при этом, грудь.
      Ларей кивнул, его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на глазах, в которых отражался свет с улицы, словно в них таились отголоски всех историй, которые она слышала и видела.      «Шнайдер», – повторил он, словно пробуя имя на вкус. – «Интересный человек. А вы, мадам, тоже, я вижу, наблюдательны». Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, наполненном запахом коньяка и легким ароматом духов горничной. Ее тело, манило, наполняя сознание, томительным желанием близости. «Расскажите мне еще о нем. О его привычках, о его встречах. Что именно делает его таким… интересным?»
      Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то от усталости, но и от предвкушения. «Он любит тишину», – начала она, ее голос стал тише, интимнее. Она пустила дым сигареты , в лицо любопытному Ларею и провела рукой , по его трехдневной щетине – «Но не ту тишину, что приходит с покоем. Его тишина – это ожидание. Он часами сидит у окна, смотрит на город, словно ищет что-то. Или кого-то». Она поднялась к окну, провела рукой по стеклу, демонстрируя, свое великолепное тело. «Иногда он разговаривает сам с собой. Шепотом. Я не могу разобрать слов, но тон… он бывает разным. То задумчивым, то… напряженным».
       Ларей внимательно слушал, его мозг работал с удвоенной скоростью, анализируя каждое слово, каждую интонацию. Он видел в этом Шнайдере не просто факт, а целое следствие, с объяснением причин. Мотив к чему-то большему, к тому, что скрывалось за фасадом этого города, за стенами этой гостиницы. Ларей обнял горничную , расплываясь сознанием , по волнам, бушующей страсти.  «А встречи?» – спросил он, его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. – «Он встречался с кем-то здесь?»
       Горничная кивнула, ее дыхание стало более учащенным и прерывистым. «Да. Нечасто. Но они были. Обычно поздно вечером. Он всегда просил принести напитки в номер. Я видела, как ему передавали какие-то свертки. Небольшие. И всегда очень осторожно». Она повернулась к нему, ее глаза блестели. «Он как будто жил в тени. Всегда на грани того, чтобы быть замеченным, но никогда не переступал эту грань».
      «И вы не знаете, кто эти люди?» – Ларей почувствовал, как внутри него зарождается сжигающий порыв страсти. Это было похоже на игру, где каждое новое слово и движение горничной, приближало его к желанному обладанию, источником наслаждений.
      «Нет», – ответила она, покачав головой. Принимая жаркие поцелуи. – «Люди всегда были в капюшонах, закрывающих лицо. Но я заметила одну вещь. У одного из них… на руке был странный знак. Как будто выжжен. Я видела его мельком, когда он протягивал руку, чтобы взять что-то у Шнайдера».
      Ларей вытянулся во весь рост, прижал горничную к себе и напрягся. Знак. Это могло быть что угодно. Символ, метка, опознавательный знак. «Опишите его», – попросил он, его движения стали более ритмичными.
      Она задумалась, прикрыв глаза, увлекаясь  начатым блаженством. «Это было… как спираль. Но не ровная. С острыми углами. И в центре… что-то вроде глаза. Или звезды. Я не уверена». Горничная провела пальцем по груди, создавая ее очертания, а на сосок  приложила по два растопыренных  пальца, сведенных друг с другом ». Вот так, с глазом посредине!» Она увлекла Ларея на постель, увлеченная своим  желанием близости.
        Спираль с острыми углами и глаз или звезда в центре. Ларей чувствовал, как в его нижней части началась пульсация. Это не было случайностью. Это была часть чего-то большего, чего-то организованного. Он смотрел на горничную, на ее искрящиеся, сияющие страстью глаза. Она была не просто горничной. Она была наездницей. И теперь она скакала, в безумие страсти, на лихом коне.
        «Вы очень наблюдательны, мадам», – сказал Ларей, когда стремительный темп  езды, смягчился. – «И очень ценны. Я думаю, мы можем быть полезны друг другу». Она остановилась, расслабленная  налила себе коньяка, и на этот раз в ее глазах читалось не только желание, но и расчет.
      «Расскажите мне все, что вы еще видели. Все, что показалось вам странным. Даже самые незначительные детали». Ларей понимал , что горничная не хочет  видеть пьяным , своего партнера, потому отставила стакан Ларея в сторону.
      « Часто у него бывали гости, и не только по делам?»  -  интересовался Ларей. Он повиновался, ведомый, лишь желаниями горничной, которая любовалась происходящим , явно не желая заканчивать. «Я слышала, как он разговаривал с одной дамой, она была очень красивой, но в то же время, странной. Они обсуждали какие-то дела, но в их голосах звучала нотка флирта». Горничная покачивалась сидя на Ларее, аккуратно играя пальчиками с сосками , намекнув при этом , что она возможно может и повернуться.
      Ларей слушал  женщину, уже пребывая  в  забвении, не думая о том, что  происходящие действия , в ее  понятиях имели другую определенность. Он никогда не думал, что горничные могут рассказать такие истории, при этом сами стать сюжетом,  для бурного романа.
     Каждое слово, произнесенное горничной, погружало его в мир интриг и тайн, о которых он даже не подозревал. Она повернулась, закрыла глаза, расслабляя при этом  все тело, а Ларей, собирал кусочки разбросанной мозаики, пытаясь понять, что же на самом деле происходит в этом отеле. «Я видела, как она приходила к нему несколько раз, слушала иногда, звуки, которые объясняли  то , для чего пары встречаются — продолжала горничная, приподнимаясь и глубоко  опускаясь , покачивала бедрами  из стороны в сторону, — и каждый раз,  при встречах,  они выглядели так, будто между ними есть что-то большее, чем просто постельные отношения. Она всегда была в элегантных нарядах, с ярким макияжем, и, кажется, знала, как произвести впечатление».
    « А что ты можешь сказать о ее характере?» — спрашивал он, поглаживая ее плечи  и спину.
    «Она была уверенной в себе, — отвечала горничная, — но иногда казалась немного настороженной, как будто что-то скрывала. Я заметила, что она часто смотрела на часы, как будто ждала еще кого-то». Горничная двигалась плавно, словно лодка, подхваченная течением. Её движения были неторопливы и гибки, будто она сама становилась частью волны, отдаваясь её ритму и направлению.
   Ларей, погруженный в свои мысли, двигался за ней, повторяя ее движения, улавливая мельчайшие нюансы ее перемещения, слушая интонацию, с которой она изредка произносила короткие фразы, отвечая на его настойчивые вопросы. Его сознание, обычно такое активное и требовательное, переключилось в автоматический режим, словно подчиняясь гипнотическому воздействию.
       Он чувствовал мягкость ее бедер, и это ощущение было одновременно неожиданным и захватывающим. Это был не просто физический контакт, а нечто большее. Тепло ее нежного тела проникало сквозь тонкий мир ощущений, и Ларей воспринимал происходящее, как источник душевных удовольствий, как неожиданный, но великолепный подарок, на пути к удовлетворению своего глубокого, следственного поиска.
       Каждая история, которую она рассказывала, каждое слово, вылетающее из ее уст, каждое движение, которое он наблюдал, раскрывали новые грани человеческого естества. Эти откровения, подобно тонким мазкам художника, делали созданные им образы более упорядоченными, более предсказуемыми. Он видел не просто горничную, а целый мир, полный нюансов и оттенков, который он с увлечением исследовал, шаг за шагом приближаясь к пониманию причин , возникновения желаний. Ее простота, ее естественность, ее неспешная грация – все это складывалось в единую картину, которая завораживала сознание, своей подлинностью. И в этом плавном, почти медитативном процессе наблюдения, Ларей находил не только удовлетворение своего интереса, но и нечто, что начинало напоминать ему, перемещение в пространстве, между мирами.
        Ларей витал  в блаженном состоянии, чувствуя себя частью, захватившего чувства,  пространства. Он получил не только нужную информацию, но и подтверждение своей проницательности. А та, что предложила ему компанию, спала рядом, закончив свою смену, насладившись оставленным ей коньяком.
      Они знали, что эта встреча не будет иметь последствия, сейчас их мысли были заняты другим – тем, как использовать отпущенное им время, для достижения своих не частых радостей.
      Когда они расставались, Ларей оставил ей щедрые чаевые и обещание новой встречи. Но он знал, что этой встречи, скорее всего, не будет. Информация, которую он получил от горничной, была куда более ценной, в сочетании с  мимолетным удовольствием. Он уже начал выстраивать в голове следующую цепочку действий. Шнайдер, со всеми своими «страстями» и «тайными встречами», оказался гораздо более предсказуемым, чем казалось на первый взгляд. И Ларей был готов этим воспользоваться.
         В прокуренном кафе гостиницы, где воздух был густым от запаха крепкого кофе и привкуса несбывшихся мечтаний, Ларей погрузился в размышления. Его внимание привлекло поведение одной необычной пары. Он недоумевал: зачем эта художница, чья красота до сих пор будоражила весь город, тратит силы на долгую поездку, чтобы изображать влюбленность? Тем более, как судачили местные, она постоянно сверялась с часами и озиралась, словно в ожидании кого-то другого. Все это напоминало неуклюжую постановку, где главная актриса играет роль, ей не свойственную, а за кулисами ждет своего истинного выхода.
       Мысли Ларея тут же переключились на Шнайдера. Этот мужчина, казалось, купался в женском внимании, но в его глазах не было и намека на искренние чувства. Он одинаково легко флиртовал со всеми, будто дамы были не объектами его желаний, а лишь частью декораций, ширмой, за которой скрывалось нечто иное. Для кого он создавал этот образ? И с какой целью?
       Внезапно Ларея охватило острое, всепоглощающее любопытство. А как часто и куда отправляются кинематографисты для своих проектов? И что, если сами съемки – это лишь прикрытие, маскировка для чего-то куда более значимого? Эта мысль, подобно внезапной искре, разожгла в нем неудержимый интерес.
        Ларей отпил горький кофе, чувствуя, как внутри разгорается азарт сыщика. Он всегда был наблюдателем, человеком, который видел больше, чем показывали другие. И сейчас, в этом затхлом кафе, где каждый шорох казался частью какой-то скрытой истории, он чувствовал, что наткнулся на нечто большее, чем просто странное поведение пары.
       Он вспомнил другие случаи, мелкие детали, которые раньше казались незначительными. Те же загадочные поездки, те же люди, которые появлялись и исчезали без следа. Всегда были эти «съемки», эти «проекты», которые требовали уединения, секретности, иногда  аренды даже целых деревень, которые на время превращались в декорации. А что, если это все – лишь тщательно продуманная игра теней? Что, если за фасадом кинематографического искусства скрываются совсем другие цели?
       Ларей представил себе Шнайдера, его отточенную улыбку, его пустые глаза. Он был мастером маскировки, актером в жизни, как и в кино. Но для кого он играл? Для кого создавал эту иллюзию? Может быть, для той самой художницы? Или для кого-то еще, кто стоял за всем этим? И что это за «что-то другое», что требовало такой изощренной игры?
     Рано утром Ларей встретился с администратором съемочной группы — человеком с усталыми глазами и неизменной сигаретой в зубах. Сначала тот неохотно начал делиться подробностями. Оказалось, что Шнайдер работает не только на их площадке. Сам администратор признавался, что не понимает, почему актер соглашается на роли, которые совершенно не соответствуют его настоящей натуре.
     «Я вообще не могу понять, кто он такой — Шнайдер», — пробормотал мужчина, выдыхая кольцо дыма. — «Военный? Бизнесмен? Или, может, романтик? Он словно хамелеон, меняет образы, но никто не видит, кто он на самом деле».
     Ларей внимательно слушал, и в его голове складывалась картина из разрозненных фрагментов: дама в красном, Шнайдер, съемки, роли, далекие от его истинного «я». Всё это казалось частью сложной игры, где каждый играет свою роль, но никто не знает правил.
      Администратор вспомнил случай, когда во время перерыва Шнайдер задумчиво смотрел вдаль через бинокль, будто пытаясь разглядеть что-то или кого-то, скрытого от посторонних глаз. В тот момент в нем не было ни флирта, ни показной страсти — только глубокая, почти деловая сосредоточенность.
     Ларей почувствовал, что стоит на пороге чего-то важного — тайны, скрытой за фасадом кинематографической суеты и женских интриг. Он был готов докопаться до истины, даже если для этого придется пройти через множество масок и ширм. Иногда, чтобы увидеть настоящую суть, нужно заглянуть за кулисы. И Ларей был уверен: за образом Шнайдера скрывается нечто гораздо более интересное, чем просто игра.
      Ларей медленно вышел из вагончика администратора, который  находился прямо на съемочной площадке, ощущая, как в груди разгорается тихий огонь любопытства. Вокруг царила привычная суета, происходящая на съемках — крики ассистентов, гул техники, мерцание прожекторов — но для него всё это казалось лишь фоном, приглушенным шумом, за которым скрывалась куда более глубокая и сложная история. История, которую ему еще только предстояло осмыслить.
      Он вспомнил, как часто видел Шнайдера в самых неожиданных образах — то строгого офицера, то беззаботного плейбоя, то задумчивого философа. Казалось, что каждый новый персонаж — это не просто роль, а попытка спрятаться, раствориться в чужой жизни, уйти от собственной. Но почему? Что заставляло его менять маски с такой легкостью и одновременно с такой болезненной неуверенностью?
       Ларей понимал, что за этим стоит нечто большее, чем просто актерская игра. Возможно, Шнайдер сам искал себя, пытаясь понять, кто он есть на самом деле. Или же, наоборот, он прятался от чего-то — от прошлого, от воспоминаний, от тех, кто мог узнать его настоящим. И в этом поиске или бегстве была своя трагедия


                ***
    
      В душном кабинете допросной повисла гнетущая тишина. Федор Шнайдер, несмотря на отвратительные условия содержания, сохранял видимое спокойствие. Заключение в этой камере, пропахшей страхом и отчаянием, вызывало у него лишь нарастающее раздражение. Обвинения Ларея казались ему абсурдными, плодом больного воображения. Он знал, что его судьба решится в ближайшее время: свобода или тюремная роба.  И, как и прежде, он отказался от услуг адвоката.
       Шнайдер откинулся на жесткой спинке стула, небрежно пригладив сальные пряди волос. В глубине его глаз, словно в мутной воде, плескалось то ли неверие, то ли презрение к этому месту.  «Вы меня катастрофически недооцениваете»,  - произнес он с легкой усмешкой. «Я не сумасшедший, я - актер. Моя работа - перевоплощаться, убеждать, заставлять поверить в иллюзию. Даже такого циничного скептика, как вы».
       Ларей скривился в кислой усмешке. Он достал из ящика стола фотографию - изуродованное тело, извлеченное из реки. «Убедите меня, мистер Шнайдер, что ваши руки никогда не держали нож. Убедите меня, что кровь на ваших руках - всего лишь дешевый грим. Я жду вашего выступления, мистер актер». Он бросил снимок на потертую зеленую поверхность стола.
      Шнайдер взглянул на фотографию и разразился резким, неестественным хохотом, словно предвещающим беду. «Это полный абсурд! Вы хотите повесить на меня чужое преступление?! Я - жертва обстоятельств, а не убийца, скрывающийся под маской!» Он замолчал, словно пораженный собственной мыслью, и продолжил: «Как вам вообще такое могло прийти в голову? Я, кумир этого города, способен на такую... мерзость?»
      «Поверят, мистер Шнайдер», - тихо, но с убийственной уверенностью ответил Ларей. «Поверят, когда увидят доказательства. И уверяю вас, я переверну здесь все вверх дном, но найду их. Ваша слава - не щит, а всего лишь яркий свет, безжалостно выхватывающий каждую тень, что тянется за вами». Ларей наклонился вперед, оказывая давление, и прошептал, глядя в расширившиеся зрачки Шнайдера: «Игра окончена, мистер Шнайдер. Занавес опущен».
      Шнайдер смотрел на него отстраненно, словно наткнувшись на невидимую стену. Равнодушие на его лице и пустой взгляд говорили о том, что эта преграда его не беспокоит. Дорога к свободе пока оставалась закрытой. Собравшись с профессиональным самообладанием, он, пародируя Ларея, прошептал: «Вы блефуете. У вас ничего нет».
      Ларей лишь покачал головой, его взгляд скользнул по лицу Шнайдера, словно пытаясь прочесть скрытые мотивы за маской невозмутимости. «Блефую? Возможно. Но блеф, мистер Шнайдер, тоже может быть частью игры. И ваша игра, как я вижу, становится все более изощренной. Вы пытаетесь убедить меня в своей невиновности, используя те же приемы, что и в своих театральных постановках. Но здесь, в этой комнате, нет места аплодисментам и овациям. Здесь есть только правда, и я намерен ее добыть».
      Он снова взял фотографию, но на этот раз не бросил ее, а медленно провел пальцем по изуродованному лицу. «Эта женщина, мистер Шнайдер, не была актрисой. Она была реальной. И ее смерть – не вымысел, не часть сценария. Это реальность, которая требует ответа. И я уверен, что вы знаете этот ответ».
      Шнайдер усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень чего-то более глубокого, чем простое раздражение. «Вы говорите о реальности? А что есть реальность для актера? Это то, во что он заставляет поверить. И я заставляю верить. Я могу заставить вас поверить, что я – убийца. Я могу заставить вас поверить, что я – невинная жертва. Я могу заставить вас поверить во что угодно. Но это не значит, что это правда».
      Он поднял руку, рассматривая свои пальцы, словно впервые их видя. «Эти руки, создавали миры. Они рисовали образы, они оживляли персонажей. Они никогда не держали нож с целью лишить жизни. Но они могли держать его, чтобы создать иллюзию. Чтобы сделать сцену более убедительной. Чтобы заставить зрителя поверить в происходящее».
      Ларей внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. «Иллюзия, мистер Шнайдер? А что, если эта иллюзия оказалась слишком реальной? Что, если вы перешли грань между сценой и жизнью? Что, если нож, который вы держали для убедительности, оказался настоящим?»
       «Тогда»,– ответил Шнайдер, его голос стал тише, но в нем появилась новая, зловещая нотка, – «тогда это была самая гениальная роль в моей жизни. Роль, которую я сыграл бы до конца, даже если бы это означало остаться в этой тошнотворной камере навсегда. Потому что иногда, инспектор, самая большая правда скрывается за самой искусной ложью».
       Он снова откинулся на спинку стула, его взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы душной комнаты. В его глазах больше не было ни неверия, ни досады. Была лишь холодная, расчетливая решимость. Игра продолжалась, и Шнайдер был готов сыграть ее до самого конца, независимо от того, какой финал ее ждал.
       Ларей нервно открыл свой кожаный портфель, достал оттуда толстую папку и с легкой небрежностью бросил ее на стол. «Вы ошибаетесь, мистер Шнайдер. У меня есть свидетельские показания, неопровержимые доказательства и несколько… весьма неприятных тайн из вашего прошлого, которые, уверен, вам бы хотелось забыть. Например, история с молодой актрисой, которая бесследно исчезла после вашей совместной постановки. Помните?»
       Шнайдер побледнел, попросил стакан воды, сделал глоток и, глядя прямо в глаза следователю, ответил: «Это ложь! Все обвинения с меня сняты!» Однако было ясно, что Ларей намерен строить свои доводы на догадках и сомнительных свидетельствах, которые прежние следователи не смогли использовать в суде. Он чувствовал, как Ларей копается в его прошлом, и мысль о том, что все это может стать достоянием общественности, была невыносима.
       Ларей наклонился вперед, его взгляд был пронизывающим и холодным. «Все мы носим маски, мистер Шнайдер. Но рано или поздно они падают, и тогда мир видит настоящее лицо, скрытое за гримом и фальшивой улыбкой. Ваша игра окончена. Пришло время расплачиваться».
      Шнайдер улыбнулся, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. В голове мелькали обрывки воспоминаний, чужие лица, забытые места и события, которые он так тщательно прятал в глубинах памяти. «Вы нарушаете свои же правила, – спокойно сказал он, не отводя взгляда от Ларея. – Все ваши намеки на прошлое, косвенные улики и слухи не имеют никакой юридической силы».
         Ларей усмехнулся, и его усмешка стала еще более зловещей, словно тень, нависшая над судьбой Шнайдера. «Возможно, в зале суда ваши слова будут звучать убедительно, но в глазах общества, мистер Шнайдер, где правда и ложь переплетаются в бесконечном танце, этого уже недостаточно. Ваши поклонники, те, кто когда-то восхищался вами, начнут сомневаться, а сомнения – первый шаг к падению. Репутация, которую вы строили годами, рухнет, словно карточный домик, и никакие оправдания не смогут остановить этот процесс».
        Он сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в сознание собеседника, словно яд, медленно распространяющийся по венам. «Вы думаете, что сможете скрыться за своей харизмой и обаянием, но правда всегда находит путь наружу. И когда она выйдет на свет, никакие маски не спасут вас от осуждения. Ваше прошлое – это не просто тени, это цепи, которые связывают вас и не отпустят, пока вы не ответите за свои поступки».
     Ларей встал, его фигура казалась еще более внушительной в тусклом свете кабинета.
«Я не здесь для того, чтобы играть в игры или вести пустые переговоры. Моя задача — раскрыть правду, какой бы горькой и неудобной она ни была. Вы можете пытаться скрываться за своей маской, манипулировать фактами и людьми, но рано или поздно все эти хитросплетения лжи распадутся, как карточный домик под порывом ветра. И тогда останется только то, что вы так долго пытались спрятать — ваша настоящая сущность, ваши поступки и их последствия. Ваша карьера, ваши достижения — все это лишь пыль на фоне того, что вы пытаетесь замять. Но правда не терпит компромиссов и не знает пощады. Она приходит, чтобы разрушить иллюзии и заставить каждого ответить за свои деяния.
      Вы думаете, что время работает на вас, что прошлое можно забыть или переписать. Но время — не союзник, а судья, который не забывает и не прощает. Каждая мелочь, каждый забытый эпизод, каждая тень, которую вы пытались стереть, теперь обретают форму и силу. Они собираются в единую картину, которая не оставит места для оправданий и отговорок. И когда эта картина предстанет перед обществом, вы уже не сможете контролировать ход событий и тогда наступит момент, когда все маски падут окончательно, и останется лишь голая правда, обнажённая и беспощадная. Ваша история перестанет быть тайной, скрытой за завесой лжи и притворства. Она станет достоянием общественности, и никакие попытки замять или исказить её уже не помогут. Потому, что правда — это не просто слова на бумаге или показания свидетелей. Это сила, которая разрушает стены молчания и заставляет каждого взглянуть в глаза своим поступкам.
      Вы можете продолжать играть роль великого артиста, блистать на сцене и очаровывать публику, но за кулисами ваша игра давно закончилась. Там, где не слышно аплодисментов и не горят софиты, вас ждут последствия — те, от которых невозможно убежать. И чем дольше вы будете прятаться за фасадом успеха, тем сильнее будет падение, когда иллюзии рассеются.
       Время неумолимо, и оно не щадит никого. Оно вырывает на свет то, что было тщательно спрятано, и заставляет отвечать за каждую ложь, за каждое предательство, за каждую тень, которую вы пытались скрыть. Ваши поклонники, когда-то слепо верившие в вас, теперь отвернутся, разочарованные и преданные. Иллюзия рухнет, и останется лишь холодная правда, которую невозможно будет скрыть. Ваше имя навсегда запятнано, а карьера — разрушена. Время расплаты пришло, и отступать больше некуда. Суд общества будет беспощаден».

        Шнайдер закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но образы, которые Ларей так умело, пробуждал, были слишком яркими, слишком реальными. Он видел лица тех, кого обманул, тех, кого использовал, тех, кого убеждал. Он слышал их голоса, их мольбы, их проклятия. И теперь все это возвращалось к нему, как бумеранг.
       «Что вы хотите?» – наконец выдавил он, его голос был хриплым от напряжения. Он был готов слушать даже бредни, лишь бы остановить этот кошмар, лишь бы сохранить хоть что-то от своей созданной  жизни.
     Ларей криво усмехнулся, и в этой усмешке было что-то отвратительное, намеренно провоцирующее. «В зале суда, может быть, и не получится вас осудить. Но в глазах общественности, мистер Шнайдер, в глазах тех самых людей, которых вы так долго покоряли своим талантом и фальшивой харизмой – этого будет более чем достаточно. Ваша репутация, ваше имя, ваша блистательная карьера – всё это рухнет в одночасье, как карточный домик. И тогда, даже если вам удастся избежать тюрьмы, вы станете изгоем. Никто не захочет иметь дела с человеком, опозоренным таким образом».
      Шнайдер почувствовал, как его охватывает знакомое чувство. Вспомнились дни, когда на улице мальчишки кричали ему вслед «Фашист!», когда он неделями не ходил в школу, чтобы не видеть тех, кто, следуя партийной линии, готов был судить детей за грехи их родителей. Он видел, как Ларей наслаждается его беспомощностью, как медленно, но верно затягивает петлю. Слова следователя, словно ядовитые змеи, жалили в самые уязвимые места, в те уголки души, которые он так старательно скрывал от посторонних. Исчезнувшая актриса... это было лишь верхушкой айсберга, лишь одним из множества пятен, которые он пытался замазать блеском своей карьеры.
      Шнайдер сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он всегда считал себя мастером игры, умеющим манипулировать словами и эмоциями, но сейчас он сам стал пешкой в чужой, куда более изощренной партии. Ларей не просто угрожал ему, он копал глубже, вскрывая старые раны, которые, казалось, давно затянулись. Эти воспоминания о детской травле, о несправедливости, которую он пережил, теперь оживали с новой силой, подпитываемые едким сарказмом следователя. Он видел, как Ларей, словно хищник, выжидает, когда жертва окончательно ослабнет, чтобы нанести решающий удар.
      «Пятна», – пронеслось в голове Шнайдера. Да, их было много. Не только исчезнувшая актриса, но и другие, менее заметные, но не менее грязные истории, которые он тщательно скрывал под маской успешного и уважаемого человека. Он строил свою карьеру на фундаменте из лжи и компромиссов, и теперь этот фундамент начал трещать по швам. Он пытался убедить себя, что это всего лишь слова, попытка запугать его, но где-то глубоко внутри он знал, что Ларей говорит правду. Общественное мнение – это сила, которую нельзя недооценивать, особенно когда речь идет о человеке, чья жизнь была напоказ.
       Он вспомнил, как однажды, еще в начале своей карьеры, он отказался от роли в фильме, который, как ему казалось, мог навредить его репутации. Тогда он был молод и наивен, верил в чистоту искусства и собственную непогрешимость. Теперь же, глядя на Ларея, он понимал, насколько он изменился. Он стал тем, кем презирал в юности – человеком, готовым идти на любые сделки ради успеха. И теперь эти сделки, эти компромиссы, эти «грязные, размазанные» пятна возвращались, чтобы поглотить его.
       Шнайдер почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Он был загнан в угол. Любая попытка защититься, любое опровержение лишь усилит подозрения, лишь даст Ларею новые козыри. Он видел в глазах следователя не просто профессиональный интерес, а какое-то злорадное удовлетворение, словно тот предвкушал момент полного краха. И в этот момент Шнайдер понял, что проиграл. Не в зале суда, возможно, но в битве за собственную душу, за то, кем он себя считал. И это поражение было куда более страшным, чем любое наказание, которое могло ему грозить.
     И он заговорил. Каждое слово давалось с мучительным трудом, словно отрывая от сердца застарелые шрамы. Он выкладывал на стол правду, которую годами прятал за толстой завесой лжи. Детали, имена, даты – всё, что было скрыто от чужих глаз, теперь звучало в душном воздухе, обжигая его самого.
       Предательская дрожь в голосе, судорожные подергивания рук, холодный пот, ручьями стекающий по лицу – тело предавало его с головой. С каждым новым признанием тяжесть вины росла, пригибая к земле, словно невидимый исполин высасывал из него жизненные силы. Он чувствовал, как рушится всё, что он так тщательно выстраивал годами – хрупкий карточный домик, возведенный на фундаменте циничной лжи.
         Ларей внимал ему, не перебивая, лишь изредка бросая в лицо короткие, точные, как удар клинка, вопросы. В его глазах не было ни тени сочувствия, ни намека на злорадство – лишь холодный, расчетливый анализ. Он был похож на бездушный механизм, чья единственная цель – собрать улики.
        Шнайдер нутром чувствовал: его судьба предрешена. Он сам себе вынес приговор – своими чудовищными деяниями и долгим, преступным молчанием. Теперь ему оставалось лишь одно – принять свою горькую участь.
       Ларей внимательно слушал, лишь изредка прерывая Шнайдера вопросами. Шнайдер же, казалось, не замечал его, говорил медленно, с явным раскаянием. Ларей чувствовал себя одновременно победителем и испытывал жалость к человеку, столь искренне кающемуся. Внезапно он подошел к окну, погруженный в свои мысли.
         «Огни синеют. Мертв полночный час»  – произнес Шнайдер. – «В поту холодном трепетное тело. Боюсь себя?» Он остановился, огляделся и увидел Ларея, который, казалось, не воспринимал его слова всерьез.
         Ларей  протянул ему ручку и бумагу: «Пишите, потом оформим. Вот, от середины листа и пишите».
      Шнайдер записал сказанное и продолжил: «Ведь никого здесь нет. Я – я, и Ричард Ричардом любим. Убийца здесь? Нет! Да! Убийца я!»  Он замолчал.
       Услышав слово «убийца», Ларей участливо посмотрел на Шнайдера и кивнул, призывая продолжать.
      «Бежать? Но от себя? И от чего? От мести. Сам себе я буду мстить? Увы, люблю себя. За что?»
Ларей снова взглянул на Шнайдера. «Ну, я не знаю, за что. Наверняка ведь было что-то? Вы подумайте».
      Шнайдер продолжил говорить и писать: «За благо, что самому себе принес?»
Ларей удивился: «Ну, вы это... не пишите, что вы их, убивали за благо. Может, они вам, что плохого сделали? Что за благо убивать? За благо не убивают».
     Ларей  хмыкнул: «Скажете то же!»  Шнайдер, продолжил: «Увы! Скорее сам себя я ненавижу за зло, что самому себе нанес! Подлец я! Нет, я лгу, я не подлец!»   Ларей вдруг замотал головой: «Вы действительно так думаете?» Он взял написанное Шнайдером и его лицо начало меняться. «Это что такое? Какой еще Ричард?»
        Шнайдер с невозмутимым видом произнес: «Ричард III. Уильям Шекспир».
«Конвой?!» – заорал Ларей, нервно нажимая кнопку под столом. – «Ушел отсюда! Поганец! Конвой в камеру его! Ишь, сволочь такая, я тебе покажу Ричард III»  Ларей сам себе поражался, как это он с уважительного , вдруг перебрался на «ТЫ». Шнайдер встал и направился к двери.     «Стоять! Вы куда отправились? Кто вас отпускал? Конвой свободен пока!»
     Ларей, с лицом, искаженным гневом и недоумением, отшатнулся от стола, словно обжегшись. Слова Шнайдера, казавшиеся сначала лишь бредом раскаявшегося преступника, теперь обрели зловещий, пугающий смысл. Ричард III. Уильям Шекспир. Это не было признанием в убийстве, это было... цитирование. Исполнение.
     «Ричард III » – прошипел Ларей, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. Он смотрел на Шнайдера, пытаясь прочесть в его глазах хоть что-то, кроме той странной, отстраненной отрешенности. Но там была лишь пустота, отражающая холодные огни камеры.
       Шнайдер, казалось, не слышал крика Ларея. Он продолжал смотреть куда-то вдаль, его губы шевелились, словно он произносил слова, не предназначенные для ушей следователя. «Акт первый, сцена первая... Король Генрих. И вот, я, Ричард, становлюсь злодеем...»
      Ларей схватил лист бумаги, на котором Шнайдер писал. Строчки, казавшиеся раньше бессвязным потоком сознания, теперь складывались в жуткую мозаику. «Убийца я!» – это было не признание, а роль. Роль, которую Шнайдер играл, погруженный в свой собственный, искаженный мир.
      «Вы не убийца!» – выкрикнул Ларей, его голос сорвался. – «Вы... ты актер! Ты играешь! Вы не понимаете, что говорите».
       Шнайдер медленно повернул голову к Ларею. В его глазах мелькнул слабый проблеск чего-то похожего на понимание, но оно тут же исчезло, сменившись той же отстраненностью. «А разве жизнь не игра, господин следователь? И разве мы не выбираем себе роли?»
«Ты выбрал роль убийцы!» – Ларей ударил кулаком по столу. – «И ты думаешь, что это оправдание? Думаешь, это освобождает тебя от ответственности?»
         «Ответственность...» – Шнайдер задумчиво повторил это слово. – «Я несу ответственность за свою игру. За каждое слово, за каждый жест. Но разве я могу нести ответственность за то, что написано на бумаге, за то, что уже сыграно?»
        Ларей чувствовал, как его терпение иссякает. Он смотрел на этого человека, который, казалось, был одновременно и жертвой, и палачом, и режиссером своей собственной трагедии. Он был заперт в лабиринте слов, в мире, где реальность и вымысел переплелись до неузнаваемости.
        «Вы не можете так просто отмахнуться от всего!» – Ларей снова схватил лист. – «Это не игра, это жизнь! И чья-то жизнь оборвалась!»
       Шнайдер лишь покачал головой. «Жизнь... Она так хрупка. Как слова на бумаге. Их можно переписать, можно вычеркнуть. Но разве это изменит то, что уже было сказано?»
      Ларей почувствовал, как его охватывает отчаяние. Он пытался достучаться до человека, который, казалось, уже давно ушел в себя, в свой собственный мир, где он был и Ричардом, и Гамлетом, и кем угодно еще. Мир, где слова имели иную силу, и где ответственность была лишь еще одной ролью, которую можно сыграть.
     «Конвой!» – снова крикнул Ларей, его голос сорвался от напряжения. «Конвой! Немедленно! Выведите его отсюда!» Он чувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Это было не просто дело, это было столкновение с чем-то иррациональным, с чем-то, что выходило за рамки его понимания.
       Шнайдер, этот человек, который казался таким искренним в своем раскаянии, теперь предстал перед ним как актер, играющий свою роль с пугающей убедительностью.
Конвой, стоял  в дверях, его лицо было непроницаемым. Ларей указал на Шнайдера. «Уведите его. В камеру. И не опускайте  ему шконку, пока я не скажу. Пусть думает ногами». Он смотрел, как Шнайдера уводят, его взгляд был направлен куда-то сквозь стены, словно он видел нечто, недоступное другим.
        Когда дверь за конвоем закрылась, Ларей остался один в тишине комнаты. Он снова взял лист бумаги, исписанный рукой Шнайдера. Строки, которые раньше казались ему признанием, теперь выглядели как фрагменты пьесы. «Убийца я!» – это было не признание, а реплика. «Люблю себя. За что?» – вопрос, который мог задать любой человек, но в контексте Шекспира приобретал совсем иной смысл.
      Ларей провел рукой по лицу. Он чувствовал себя опустошенным. Он пришел сюда, чтобы раскрыть преступление, а столкнулся с человеком, который, казалось, сам был жертвой своего собственного разума. Или, возможно, он был гением, который использовал свою игру, чтобы скрыть правду.
      Он снова посмотрел на лист. «Ричард III. Уильям Шекспир». Это было не просто упоминание, это было заявление. Заявление о том, кто он есть, или кем он себя считает. И это было пугающе.
Ларей встал и подошел к окну. Огни города синели в темноте, как и говорил Шнайдер. «Мертв полночный час». Он чувствовал, как эта фраза проникает в него, наполняя его ощущением холода и одиночества.
       Он знал, что должен продолжать. Он должен найти ответы. Но как найти ответы, когда человек, который может их дать, живет в мире, где реальность и вымысел переплетены до неузнаваемости? Как доказать вину, когда обвиняемый сам себя считает персонажем трагедии?
      Ларей вздохнул. Он знал, что это дело будет долгим и трудным. Он знал, что ему придется погрузиться в мир Шекспира, чтобы понять Шнайдера. И он знал, что это может быть опасно.  Потому что в мире Шекспира, как и в жизни, ставки были высоки, а цена ошибки могла быть смертельной.
       Он снова посмотрел на лист бумаги, на котором были написаны слова Шнайдера. И в этот момент он почувствовал, что это не просто лист бумаги, а ключ к лабиринту, в котором он только что оказался.
     Ларей вернулся к столу, его взгляд скользил по строчкам, написанным Шнайдером. «За благо, что самому себе принес?» – эта фраза теперь звучала как издевка, как насмешка над его попытками найти логику в словах безумца. Но что, если это не безумие? Что, если это изощренная игра, где каждое слово, каждая пауза, каждое упоминание Шекспира – это часть тщательно продуманного плана?
      Он вспомнил, как Шнайдер говорил о мести, о ненависти к себе. «Скорее сам себя я ненавижу за зло, что самому себе нанес!» – эти слова, произнесенные с такой искренностью, теперь казались ему частью роли. Роли человека, который настолько погрузился в образ, что потерял связь с реальностью. Но где заканчивается роль и начинается истинное «Я»? Этот вопрос мучил Ларея.
       Он снова взглянул на окно. Огни синели. Мертв полночный час. Эти слова Шнайдера, казалось, обрели новый смысл. Они были не просто поэтическим описанием ночи, а предвестием чего-то темного, чего-то необратимого. Возможно, Шнайдер действительно совершил убийство, но не в том смысле, в каком это понимал Ларей. Возможно, он убил часть себя, убил свою прежнюю личность, чтобы стать кем-то другим. Кем-то, кто мог бы сыграть роль Ричарда III.
        Ларей взял ручку и начал делать пометки на полях листа. Он пытался найти связи, закономерности, хоть что-то, что могло бы пролить свет на происходящее. Он знал, что не может просто отмахнуться от этого дела. Он чувствовал ответственность. Ответственность перед жертвой, если она была, и ответственность перед собой, как перед следователем.
        Ларей почувствовал, как его охватывает холодное предчувствие. Он знал, что это дело выходит за рамки обычного расследования. Шнайдер, погруженный в свой шекспировский мир, был не просто подозреваемым, а загадкой, которую предстояло разгадать. Ларей решил, что ему придется изучить «Ричарда III» досконально, чтобы понять мотивы и, возможно, найти ключ к истине. Он знал, что это будет долгий путь, но он был готов его пройти.
       Он вспомнил, как Шнайдер говорил о мести, о ненависти к себе. «Скорее сам себя я ненавижу за зло, что самому себе нанес!» – эти слова, произнесенные с такой искренностью, теперь казались ему фальшивыми, актерскими. Но что, если он действительно ненавидит себя? Что, если он пытается наказать себя за то, что совершил, но не может признаться, в этом открыто?
        Ларей откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В голове крутились обрывки фраз, цитаты из Шекспира, слова Шнайдера. Он чувствовал себя как в тумане, не зная, куда двигаться дальше. Но он знал одно: он не отступит. Он должен докопаться до истины, какой бы страшной она ни была.
Он открыл глаза и снова посмотрел на лист бумаги. «Убийца я!».  Ларей задумался, он понял, что это не было признанием – это была констатация факта. А как факты стали реальностью? В каком мире эти слова обрели жуткую силу? Следователю предстояло выяснить это.
          Ларей подошел к полке с книгами и  удивился , перед ним стоял  томик  Шекспира. Он открыл «Ричарда III» и начал читать. Он погружался в мир интриг, предательства и жажды власти. Он искал в тексте ключ к разгадке личности Шнайдера, надеясь найти там ответы на свои вопросы. Он чувствовал, что это единственный способ понять, что происходит, и остановить злодея, если тот действительно маскируется под безумца.

          Ответы.Глава 5.

          В тишине камеры, где каждый шорох, казался эхом собственных мыслей,   Шнайдер  искал ответы. Время, казалось, остановилось, но в его сознании шла неустанная работа. Откровение, которое снизошло к нему, изменило всё. Теперь он видел мир иначе, и это новое видение давало ему право рассуждать и делать свои выводы.
       Двери из холодного металла, «шконка», грубый матрас, непонятно чем набитый,  противная  баланда – всё это стало привычным. Условия заключения стали еще жестче. Шконка на которой можно было присесть и даже лежать , теперь была пристегнута к стене, так , что камера  стала лишь квадратом с бетонным холодным полом , на котором не то что прилечь , сидеть  становилось не возможно . Влажность и холод , входили в него , как в губку ,  делая   измотанное тело ледяным .  Шнайдер ходил , стоял , сидел и наконец свернувшись калачиком  засыпал , чтобы проснуться , снова встать и  быстро передвигаться , чтобы как то согреться от  пробирающего холода.
       Он вспоминал монологи , искал утешение в  божественном Апокалипсисе. Единственное, что терзало душу, – сомнение в правильности истолкования божественного послания. Он вновь и вновь проговаривал строки, обращаясь к Богу с мольбой, о ясности сознания.
        Кому было адресовано послание, словно эхо из глубины веков, к церкви Лаодикийской? «Так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия: знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться, и чтобы не видна была срамота, наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть. Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. И так будь ревностен и покайся. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною. Побеждающему, дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его».
       Как же, это откровение могло послужить оправданием тех деяний, в которых его обвиняли? Он снова и снова обращался к Богу, вспоминая ужасы Гамбурга, разрушенного в считанные дни англичанами и американцами. Боль, несправедливость, страдания – как всё это могло увязаться с его верой? Он искал связь, пытался найти в божественном откровении оправдание преступным действиям, но истина ускользала, оставляя лишь горечь и сомнения.
       Теперь, находясь в собственном «Аду» своего положения , в котором он оказался, он видел в разрушенном Гамбурге не просто акт войны, но проявление той самой «теплоты», о которой говорил Аминь. Города, народы, люди – все они, по его мнению, пребывали в состоянии духовной спячки, довольствуясь своим материальным благополучием, не видя истинной нужды. «Теплые» – это те, кто не проявляет ни праведного гнева, ни смиренного покаяния, кто довольствуется своим жалким существованием, считая себя богатыми. Он же, напротив, был «горяч» – его душа горела праведным огнем, обличая эту всеобщую слепоту.
        Разрушение Гамбурга, по чьему - то искаженному пониманию, отдававшему приказы, бомбить было не актом жестокости, а очищающим огнем, подобным тому золоту, которое советует купить церковь Лаодикийская. Англичане и американцы, исполнители этой «очистки», были лишь орудиями в руках высшей силы, подобно тому, как , кто - то и теперь, стал инструментом для исполнения божественной воли. Их действия, казавшиеся другим преступлением, для исполнителя воли  божьей, стали актом высшей справедливости, принуждением к покаянию тех, кто «ни в чем не имел нужды», но на самом деле был «несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».
        Совершенные преступления, те, в которых обвиняли Шнайдера, также вписывались в эту логику. Исполнитель воли божьей, не творил зла ради зла. Он видел себя как хирурга, который, чтобы спасти тело, должен отсечь пораженную болезнью конечность. «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя; ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну (Мф 5:28-29)».
        Его действия наверняка болезненные, но необходимые для очищения, для пробуждения тех, кто пребывал в духовной летаргии. Он есть тот, кто «обличает и наказывает», ибо «Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю».  Исполнитель воли божьей, точно видел себя как посланника, стучащего в дверь, призывающего к покаянию, к тому, чтобы «отворить дверь» и впустить свет истины. «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих». Исполнитель воли божьей, видит тех, кто ни холоден и не горяч и  извергает их из жизни. Освобождает общество от «теплых».
        Шнайдер представлял его, как того, кто, победив свои страхи и сомнения, подобно Христу, победившему мир, получит право «сесть со Мною на престоле Моем».
      Шнайдер вдруг почувствовал, что эта камера, его страдания – всё это было лишь испытанием, огнем, очищающим его душу, готовящим к высшей миссии. Он не мог смириться с тем, что его игра, продиктованная, как он верил, божественным откровением, может быть названа преступлением. Это было непонимание, слепота тех, кто не мог разглядеть за его игрой, высший замысел.
      Он играл и преступников, и пророков, исполнителей воли Божией в мире, погрязшем в грехе и самодовольстве. И чем больше он погружался в эти роли, проигранные , заученные и пережитые так , что он становился тем , кого играл, тем сильнее становилась его уверенность, тем меньше страха вызывали стены камеры, тем яснее виделся ему путь, по которому  шел,  теперь исполнитель –избранник, образ освещенный, как он видел, самим Аминем.
        Избранный, которого он ощущал, исключая себя, как зерно, брошенное в землю, которое должно пройти через тьму и гниение, чтобы прорасти и дать плод. Его нынешнее положение – это необходимый этап трансформации. Каждая жертва – это часть процесса очищения, подобного тому, как золото проходит через огонь, чтобы стать чистым. Он преображался. И те, кто обвинял его, были лишь слепыми, не видящими истинного значения его деяний. Они искали его по внешним проявлениям, по кровавым следам, не понимая, что эти следы – лишь отпечатки божественной руки, направляющей его к исполнению высшей цели, которые так и останутся незримыми.
        Маньяк – исполнитель воли бога ,  становился совсем понятен, стоило лишь заново прочесть слова о «белой одежде», чтобы «не видна была срамота наготы твоей». Его собственные деяния, казавшиеся другим постыдными, были для него попыткой прикрыть наготу мира, его духовную наготу, его слепоту. Он пытался одеть человечество в праведность, даже если для этого приходилось использовать грубые, обжигающие нити. Он был тем, кто принес «глазную мазь», чтобы люди могли видеть. И если они отвергали эту мазь, если они кричали от боли, когда она попадала им в глаза, это лишь доказывало их глубокую слепоту и сопротивление истине.
         Шнайдер понимал, что вера  исполнителя воли божьей, не была пассивным ожиданием, она была активным действием. Он не мог просто сидеть и ждать, пока мир сам себя исправит. Он был призван быть активным участником, инструментом перемен. И если для этого требовалось разрушать, если требовалось причинять боль, то это была боль исцеления, боль рождения нового мира. Он видел себя как врача, который, чтобы спасти пациента, должен провести болезненную операцию. И обвинения в его адрес были лишь криками пациента, который не понимает, что его спасают.
                ***
     Ларей захлопнул книгу, почувствовав, как холодная дрожь пробежала по спине. Ричард III, искусный манипулятор и безжалостный убийца, вдруг показался ему зловещим отражением Шнайдера. Неужели Шнайдер, подобно шекспировскому злодею, плетет паутину лжи и обмана, чтобы скрыть свои истинные намерения?
        Он вернулся к столу и достал фотографии с места преступления. Каждая деталь, каждая мелочь теперь казалась ему частью тщательно продуманной постановки. Он вспомнил, как Шнайдер говорил о театре, о ролях, которые мы все играем в жизни. Может быть, Шнайдер просто разыгрывает спектакль, а он, Ларей, - всего лишь послушная марионетка в его руках?
Внезапно его взгляд упал на одну из фотографий. На ней был запечатлен старый будильник, стоявший на тумбочке рядом с кроватью жертвы. Стрелки показывали 3:15. Что-то в этом показалось Ларею странным, неуместным. Зачем убийце оставлять такую деталь? Или это не случайность, а намек?
         Он схватил телефон и набрал номер эксперта-часовщика. «Мне нужна информация о будильнике, - выпалил он, не здороваясь. – Марка, модель, год выпуска. И самое главное, - он сделал паузу, - мне нужно знать, что означают эти цифры: 3:15.» Ларей повесил трубку, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой секундой. Он знал, что разгадка близка. Он чувствовал это всем своим существом. И он не остановится, пока не докопается до истины.
       Прошло несколько часов, наполненных мучительным ожиданием. Ларей не отрывался от фотографий, рассматривая их под разными углами, словно пытаясь выжать из них еще хоть каплю информации. Он перебирал в голове все возможные версии, строил гипотезы, которые рушились одна за другой, оставляя его в состоянии еще большей неопределенности. Шнайдер, Ричард III, театр, будильник. Все эти элементы крутились в его сознании, не желая складываться в единую картину.
          Наконец, зазвонил телефон. Голос часовщика был хриплым и взволнованным. «Это старая модель, - начал он, - швейцарская, начала XX века. Очень редкая. Но самое интересное - это цифры. 3:15 - это номер главы и стиха в одной старой книге. В религиозной книге».
Ларей похолодел. «В  какой,  именно?» - спросил он, с трудом сдерживая дрожь в голосе. «В Апокалипсисе. Откровение Иоанна Богослова. Глава 3, стих 15: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч!»
       Он повесил трубку, словно обрубленный. Апокалипсис. Шнайдер… Театр. Все встало на свои места с ужасающей ясностью. Он знал, что должен действовать немедленно. Времени почти не осталось. Ледяной ужас сковал его. Апокалипсис… Откровение Иоанна… «Ты ни холоден, ни горяч…» Шнайдер, актер с ролями, всегда подчеркивающими в людях  жестокость, своей способностью  к перевоплощению, оставался равнодушным к чужим страданиям. Он  наверняка, играл людей, считающих себя вершителями судеб, безжалостными палачами, исполняющими высшую волю. Театр, наверняка, разгадка маньяка убийцы, была расположена,  где то на сцене, а его жертвы – стали актерами, в его дьявольском спектакле.
          Будильник. 3:15. Глава 3, стих 15. Убийца всякий раз  оставлял послание, извращенную подпись под своим преступлением,  маньяк, наслаждающийся тем, что его поняли. Но зачем? Зачем ему эта игра? Чтобы показать свое превосходство? Чтобы доказать, что он умнее всех?
Ричард III… Пьеса о жажде власти, о предательстве и безумии. Убийца отождествлял себя с этим злодеем, с хромым королем, готовым на все ради трона. Но какой трон он пытается захватить? И кто будет его следующей жертвой?
       Ларей , мучительно думал, искал хоть какую-то связь, хоть какую-то подсказку. Время утекало сквозь пальцы, каждая секунда могла стоить кому-то жизни. Он должен был остановить маньяка, пока не стало слишком поздно.
         В голове пульсировала только одна мысль: скорее. Нужно действовать сейчас. Он схватил куртку, выбежал из квартиры, которую ему предоставило местное УГРО и прыгнул в служебную  машину. Тюрьма. Он знал, куда ехать. Времени почти не осталось.
        Шины взвизгнули, когда Ларей резко затормозил у входа в  тюрьму. Здание ощетинилось тенями, словно хищник, поджидающий добычу. Он выскочил из машины и ринулся внутрь, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Знакомый запах тюрьмы, пыли и пота теперь казался зловещим предзнаменованием.
       Он шел по темным коридорам, освещаемым лишь тусклым светом, сквозь  паутину и слой пыли, ламп.  Иногда останавливаясь, чтобы  предъявить  документы. Звуки лязганья замков, в решетках отделяющих одни продолы тюрьмы от других, эхом отдавались в пустом пространстве. В воздухе висело напряжение, словно перед грозой. Ларей чувствовал присутствие Шнайдера, как зверь чует запах крови.
       В камере для допросов повисла напряженная тишина. Ларей, оказавшись внутри, замер, наблюдая за Шнайдером. Тот, под присмотром конвоира, стоял у входа, сжимая в руке смятый листок бумаги. Вид его был настолько жалким, что Ларея охватил леденящий ужас. Казалось, перед ним не человек, а измученное существо, брошенное в грязь, сломленное холодом и, возможно, голодом. Звезда, чья карьера оборвалась, став последним аккордом в дьявольском представлении.
      «Поздно или рано для ночного допроса, детектив?» – раздался голос Шнайдера, пропитанный презрением и каким-то зловещим триумфом. «Закон тебе, начальник, видимо, не указ? Слуга дьявола, да еще и всенародный!» Он поднял руки вверх, словно исполняя чей-то приказ. Детектив осознал, что выбрал для допроса неподходящее время. Но медлить было нельзя, иначе этот кровавый спектакль Шнайдера продолжится.
       Прилив адреналина отрезвил Ларея. Он понял, что перед ним не просто сумасшедший, а актер, играющий роль хладнокровного убийцы, искренне верящий в свою миссию. Медленно, стараясь не вызвать новой вспышки агрессии, Ларей начал задавать вопросы.
      «Шнайдер, остановитесь, присядьте! Давайте прекратим это безумие!» – спокойно предложил Ларей, пытаясь достучаться до разума актера. Но Шнайдер лишь рассмеялся, в его глазах горел фанатичный огонь. Тем не менее, он присел и даже принял предложенную следователем сигарету. Дым, казалось, немного успокоил его. Шнайдер поймал себя на мысли, что именно этого простого удовольствия ему и не хватало.
       Дым медленно поднимался к тусклой лампе, растворяясь в затхлом воздухе. Шнайдер затушил сигарету о край пепельницы, его пальцы, испачканные чернилами, нервно постукивали по столу. В его глазах, еще недавно пылавших фанатичным огнем, теперь промелькнула тень усталости, но не смирения. Он был актером, и даже в этой убогой камере он продолжал играть свою роль, роль человека, которого загнали в угол, но который не собирался сдаваться.
     Ларей наблюдал за ним, пытаясь уловить малейшее изменение в его поведении, в его словах. Он чувствовал, что Шнайдер – это не просто преступник, а сложная, многогранная личность, движимая не только жаждой крови, но и каким-то искаженным чувством справедливости, какой-то своей, извращенной правдой. И именно эту правду Ларею предстояло вытащить наружу, прежде чем она поглотит его самого.
       «Вы говорите о дьяволе, Шнайдер», – начал Ларей, его голос был ровным, но в нем чувствовалась стальная решимость. «Но я вижу перед собой человека. Человека, который, возможно, заблудился. Человека, который совершил ужасные вещи. Но человека, который все еще может найти путь обратно».
      Шнайдер усмехнулся, но в этой усмешке не было прежнего триумфа. Была лишь горечь и усталость. «Путь обратно? Вы думаете, есть путь обратно из вашей грязи, детектив? Вы думаете, что можно просто отмыться от дерьма, в какое вы меня втоптали и забыть?» Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть невидимые пятна. «Я – это не я. Я – это роль. Роль, которую я играю. И эта роль требует жертв».
      «Но вы можете отказаться от роли, Шнайдер», – настаивал Ларей. «Вы можете выйти из этого театра абсурда. Вы можете перестать быть марионеткой в чьих-то руках».
       «Марионеткой?» – Шнайдер поднял голову, в его глазах снова вспыхнул огонек. «Я – режиссер своего спектакля, детектив. Я – автор этой трагедии. И я не собираюсь менять сценарий». Он снова взял сигарету, но не закурил. Просто держал ее в руке. «Вы думаете, что можете меня сломать? Вы думаете, что можете заставить меня признаться в том, чего я не делал?»
       «Я хочу понять, Шнайдер», – сказал Ларей. «Я хочу понять, что движет вами. Что заставляет вас совершать такие поступки. Я не хочу вас осуждать, я хочу вас понять».
      Шнайдер посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом. В этом взгляде было что-то древнее, что-то, что Ларей не мог расшифровать. «Понять? Вы хотите понять, как кто?  Вы слуга дьявола, детектив. Вам не нужно ничего понимать. Вы и есть марионетка. Дьявол действует через вашу слабость. Через ваш страх. Через вашу ненависть. Он питается вами. И вы – его инструмент».
      Он сделал паузу, словно собираясь с силами. «У инструмента нет воли! А моя воля сейчас – закончить этот спектакль. Закончить его так, чтобы он запомнился предупреждением».
    Ларей почувствовал, как холод пробежал по его спине. Он понимал, что Шнайдер не просто играет, он верит в то, что говорит. Он верит в свою миссию, в свою роль. И эта вера делала его еще более опасным.
    «Предупреждением для кого, Шнайдер?» – спросил Ларей, его голос стал тише, но напряжение в комнате нарастало. «Шнайдер, остановись! Прекратим это безумие!» – спокойно продолжил  Ларей, пытаясь достучаться до разума актера. Но, Шнайдер лишь рассмеялся в ответ, его глаза горели фанатичным блеском. Но присел и даже закурил.
       «Безумие? Нет, детектив, это твое очищение! Избавь, наконец, мир от своей скверны, от привычной фальши и лицемерия! И эта камера, да, это сцена – рассадник твоего порока!» Он взмахнул костлявой рукой, размахивая дым от сигареты.
Ларей понял, что слова бесполезны. Он должен действовать. Резким движением Ларей выхватил из его рта, дымящуюся сигарету и направил ее в глаз Шнайдера. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тяжелым дыханием обоих мужчин.
      «Бросьте кривляться, Шнайдер. Это ваш последний шанс», – твердо произнес Ларей. Нервно туша сигарету о край стола. В глазах Шнайдера отразилось колебание, но лишь на мгновение. Немая ярость и проживаемый в нем фанатизм исполнителя воли божьей, вновь захлестнули его.
Он наклонился вперед, достал из пачки, рядом с Лареем, новую сигарету, снова с наслаждением закурил. Ларей не оставил ему выбора.
      Детектив потрепал Шнайдера по плечу, пытаясь успокоиться сам, и показывая Шнайдеру, что все в порядке. Шнайдер отстранился, но принял иную позу, положил ногу на ногу и слегка покачивался. Ларей похлопал ладони, словно стряхивал с них прилипшую грязь маньяка. Но Шнайдер опять задумался, словно находился в небольшом трансе. Превозмогая себя, он с шепотом обратился к Ларею, намереваясь поведать то, что произошло с ним в камере. Ларей отступил, сел на стул, налил себе стакан воды и стал слушать.
      Шнайдер рухнул на пол, потеряв сознание, как только закончил свои мысли о исполнителе воли божьей. Ларей тяжело дышал, оглядываясь вокруг, как будто ждал овации. Реакцию невидимых зрителей. Театральный зал, камера, был пуст и тих, лишь приглушенный свет лампы, освещал лежащего на полу Шнайдера. Он подошел к Шнайдеру, убедился, что тот без сознания, и вызвал конвойного.
       До прибытия медиков, Ларей почувствовал, как адреналин, полученный от спектакля одного актера, разыгранного Шнайдером, постепенно отступает, оставляя после себя усталость и опустошение. Он опустился на стул и закрыл глаза. В голове мелькали обрывки услышанного: безумный взгляд Шнайдера, блеск стеклянные глаза маньяка, звук падения актера, который он принял, за финальную сцену.
      Прибывшие врачи и конвоиры, быстро подхватили Шнайдера и унесли. Ларей остался сидеть в пустой камере, размышляя о том, что толкает людей на такие безумные поступки. Очищение? Скверна? Фанатизм? Он знал, что ответы на эти вопросы не найти в пустых речах безумца, а где-то гораздо глубже, в темных уголках человеческой души.
       Запах дыма все еще витал в воздухе, смешиваясь с пыльной вонью тюремного смрада. Ларей открыл глаза и посмотрел на пустую стену, где, перед ней, еще совсем недавно разыгралась эта апокалиптическая сценка. Он поднялся, чувствуя ноющую боль в висках от удушья. Нужно было уходить, пока его самого не начали расспрашивать.
    Выйдя наружу, он вдохнул свежий холодный воздух. Решил пройтись пешком. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о драме, разыгравшейся за стенами старой тюрьмы. Ларей поежился, чувствуя себя чужим в этом спокойном и равнодушном мире.
        Он шел по пустынным улицам, где фонари бросали длинные тени на мокрый асфальт, а редкие прохожие казались призраками, скользящими мимо, не замечая его. В голове не утихали мысли о Шнайдере — человеке, который так отчаянно пытался очистить мир от грязи, что сам утонул в собственном безумии. Ларей понимал, что за маской фанатизма скрывалась не только слепая вера, но и глубокая рана, которую никто не сумел исцелить.
        Он вспомнил, как часто в своей работе сталкивался с такими, кто, казалось, потерял связь с реальностью, кто искал смысл там, где его не было, и пытался навязать свою правду другим. Но Шнайдер был особенным — он не просто играл роль злодея, он жил ею, дышал ею, и в этом была его трагедия. Ларей чувствовал, что этот случай оставит след не только в его памяти, но и в душе, как напоминание о том, насколько хрупка грань между светом и тьмой внутри каждого человека.
Прохлада свежего воздуха постепенно смягчала напряжение, но не могла развеять внутреннюю бурю. Он остановился у витрины закрытого кафе
      Ларей глубоко вздохнул и пошел дальше, растворяясь в ночной тишине города. В его душе осталась тяжесть.  Он вспоминал последнюю роль актера, на пути к свободе, обрывки фраз, полные религиозного фанатизма и какой-то болезненной убежденности в своей правоте. Тогда Ларей не придал этому значения, списав все на эксцентричность талантливого   актера. Кто же знал, что это безумие приведет к такому  финалу?
       Внезапно его взгляд зацепился за что-то, лежащее на мосту. Это была афиша - анонс, выпавшая, вероятно, из чьего-то кармана. На обложке красовалась фотография актеров, улыбающиеся лица, полные надежд и амбиций. Среди них был и Шнайдер, с наивной улыбкой, не предвещавшей ничего плохого.
     Ларей смял афишу в руке, чувствуя, как злость и отчаяние захлестывают его. Он бросил ее в реку, как будто хотел избавиться от груза воспоминаний и боли. Но знал, что это невозможно. Это расследование, навсегда останется в его памяти, как черное пятно на безупречной ткани жизни. Ему оставалось только жить дальше, неся этот груз с собой, и надеяться, что когда-нибудь он сможет найти в себе силы простить Шнайдера, или хотя бы понять его.
        Река безмолвно приняла его жертву, унося обрывки прошлого в темные глубины. Ларей повернулся и побрел дальше по мосту, его силуэт растворялся в людском потоке. Город, окутанный дымкой и  мрачным светом солнца , среди серых облаков, казался чужим и враждебным. Он чувствовал себя одиноким путником, затерянным в бескрайней пустыне, где каждый шаг отзывался эхом утраты и сожалений.
        Он не знал, что ждет его впереди. Будет ли когда-нибудь рассвет в его душе? Сможет ли он вновь обрести покой и равновесие? Вопросы роились в голове, не давая уснуть разуму. Но он знал одно: он должен идти дальше, даже если каждый шаг причиняет боль. Должен найти в себе силы жить ради тех, кто остался, ради тех, кто верил в него.
      Внезапно в его памяти, всплыло лицо преподавателя, в милицейской школе. Ее улыбка, теплая и любящая, как луч солнца. Она всегда была опорой и поддержкой молодых  студентов, их маяком в бушующем море жизни. Он вспомнил ее слова, сказанные как-то давно: «Не позволяй тьме поглотить тебя, всегда ищи свет, даже в самые темные времена».
          Именно эти слова стали его путеводной звездой. Он должен найти свет, должен бороться с тьмой, которая пыталась завладеть им. Он выпрямился, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и направился в сторону дома. Путь теперь , снова будет долгим и трудным,  версия  с  актером , как подозреваемом маньяке , рассыпалась, последним, сыгранным, актом Шнайдера.
      Город у реки глава 6.   
       Олег Волховский, не считал себя безупречным. Осознавал свои промахи, несовершенство поступков, он  был убежден в чистоте своих намерений. Его не гнали жажда наживы, стремление к признанию или власти. Он видел свою миссию в исполнении иной воли, как он ее воспринимал. Если его действия приносили боль, то это и была боль, призванная очистить, пробудить. Он был готов к покаянию за свои деяния, но не мог признать себя виновным в стремлении к иному.
     Иногда, в тишине ночи, его терзали сомнения. В такие моменты он задавался вопросом, не обманывает ли он себя, не является ли его вера лишь оправданием для жестокости и амбиций. Но стоило ему вспомнить о вселенской любви, которую он чувствовал, как сомнения отступали, и он вновь обретал уверенность в своей правоте. Эта любовь была его щитом и мечом
        Его мысли занимали слова: «Вот, Я стою у двери и стучу: если услышит кто голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною». Он верил, что именно он услышал этот зов, открыл дверь и впустил иное, в свою жизнь. Теперь иное, было рядом, направляло его по пути истины, давало силы исцелять страдания тех, кто утратил веру. Он представлял эту вечерю с иным, как момент полного слияния, когда развеются все сомнения и откроется истинный смысл его предназначения.
      Он понимал, что его путь – это  не путь к забвению,  это путь  к пониманию. Он был к этому готов. Знал, что большинство не сможет его постичь,  но вместе с тем, не будет и  осуждать, и проклинать.  Его путь, это путь избранных, которые даже не подозревают о истинном своем предназначении. Что чувствовали те , кто  остался за дверью , или вышел , с головой , полной не  понимания – куда я зашел? Кто то говорил , о том , что ненавидит того , кто совершил с людьми насилие , зло,  но ненависть людей не страшила его, ведь он знал, что Бог любит его. И эта любовь была для него высшей наградой, высшим оправданием.
                ***
        Ларей вошёл в палату, где  лежал Шнайдер с той самой улыбкой, которую обычно дарят истинным поклонникам таланта. Начальник уголовного розыска вместе с представителями пресс-службы уже выразили актёру сожаление за все испытания, через которые ему пришлось пройти. В этот момент Шнайдер выглядел вполне довольным, словно предвкушая скорую выписку. Однако Ларей пришёл не для того, чтобы извиняться, а чтобы продолжить расследование и понять, что же на самом деле происходило в той камере. Ведь это явно не была просто игра, не так ли? Возможно, у Шнайдера есть какие-то догадки о личности загадочного преступника.
— Да бросьте, — рассмеялся Шнайдер. — Это была всего лишь игра! Я оказался в отчаянном положении и нес всякую чушь, лишь бы не сойти с ума от обвинений, которые вы мне собирались предъявить.
       Ларей внимательно смотрел на него, пытаясь уловить хоть малейший признак сомнения или лжи за этой сияющей улыбкой. Казалось, актёр действительно был готов к выписке: глаза блестели, движения были лёгкими. Но Ларей знал, что за внешним благополучием может скрываться всё что угодно. Он не верил в раскаяние тех, кто причинил боль, особенно если эта боль была следствием чьих-то, как он считал, благих намерений.
— Игра, говорите? — медленно обошёл палату Ларей, взгляд его скользил по стенам и предметам, словно пытаясь найти хоть какую-то связь Шнайдера с тем, что происходило в камере. — Вы так легко отделались, господин Шнайдер. Вас выписывают, приносят извинения. А тот, кто всё это устроил, остаётся безнаказанным. Он  остаётся безнаказанным. Он считает себя орудием иного измерения, как вы сами изволили выразиться. И в этом его сила — или его безумие. Он верит, что его действия — это очищение, что страдания, которые он причиняет, необходимы, чтобы открыть дверь в нечто большее, в пространство истины, куда не каждому дано заглянуть. Он слышит голос, который никто другой не слышит, и этот голос ведёт его, направляет, заставляет переступать через человеческие границы и моральные устои.
        Но что же это за дверь? Что скрывается за ней? И кто или что действительно стоит по ту сторону? Это не просто игра разума, не плод больного воображения — это нечто иное, нечто, что выходит за пределы привычного восприятия. И если он действительно открыл эту дверь, если он впустил туда кого-то или что-то, то последствия могут быть куда страшнее, чем простые убийства или страдания. Это может быть начало чего-то, что невозможно остановить обычными методами, что не поддаётся логике и законам.
        И вот в этом вся опасность — в том, что мир, который мы знаем, может оказаться лишь фасадом, за которым скрывается нечто чуждое и непостижимое.
      А те, кто считает себя избранными, становятся проводниками этого чуждого начала, не осознавая, что сами превращаются в марионеток, ведомых неведомой силой. Их действия, какими бы оправданными ни казались им самим, лишь разрушают тонкую грань между реальностью и безумием, между светом и тьмой. И чем глубже они погружаются в эту игру, тем труднее им выбраться обратно, сохранить остатки человеческого в себе.
      Ларей понимал, что перед ним не просто преступник или жертва обстоятельств. Это был человек, который, возможно, стал носителем чего-то гораздо более опасного — идеи, способной заразить и разрушить. И если Шнайдер действительно слышал этот голос, если он видел ту дверь, то его слова о «просто игре» — лишь маска, за которой скрывается страх или нежелание признать неизбежное.
       В этом мире, где границы между разумом и безумием стираются, где истина прячется за завесой иллюзий, расследование превращается в борьбу не только с преступником, но и с самим собой. Ведь каждый, кто пытается заглянуть за эту дверь, рискует потерять опору, стать пленником собственных страхов и сомнений.
      Именно поэтому Ларей не мог позволить себе расслабиться. Он знал, что за внешним спокойствием Шнайдера скрывается нечто гораздо более глубокое и опасное. Этот человек, возможно, уже переступил ту грань, за которой начинается бездна, и теперь его слова — лишь попытка удержаться на поверхности, не утонуть в том, что он увидел или услышал.
       Ларей медленно подошёл к окну, глядя на серое небо и пустынный двор больницы. В его голове крутились мысли о том, как тонка и хрупка человеческая психика, как легко она может быть сломлена или искривлена под давлением невидимых сил. Он вспомнил рассказы свидетелей, описывавших странные звуки, необъяснимые тени и необъяснимые явления в тех местах, где преступник оставлял свои следы. Это было нечто большее, чем просто жестокость или безумие — это была игра с огнём, в которую втягивались не только жертвы, но и те, кто пытался понять и остановить.
        Он повернулся к Шнайдеру, чьи глаза теперь казались менее уверенными, а улыбка — менее искренней. В этом взгляде читалась борьба между желанием забыть и необходимостью признать правду.
       Ларей знал, что если он сейчас отступит, если позволит себе поверить в удобные оправдания и отговорки, то эта история не закончится никогда. Она будет тлеть в тени, разрастаться, как незримая рана, заражая всё вокруг. И тогда не будет уже ни игры, ни масок — останется лишь холодная, безжалостная правда, которая способна разорвать на части не только разум, но и саму душу.
       Он видел, как страх и сомнения медленно проникают в сознание Шнайдера, как под тяжестью невысказанных слов и неразрешённых вопросов рушится тщательно выстроенный фасад. И это было страшнее любых признаний — молчание, наполненное тем, что нельзя назвать иначе, как предчувствием надвигающейся катастрофы. Потому что дверь, о которой говорил Шнайдер, не просто символ — она была реальностью, границей, которую переступили, и теперь назад пути не было.
        В этом мире, где границы между светом и тьмой, разумом и безумием стираются, каждый шаг становится испытанием. И те, кто однажды услышал зов из иного измерения, уже не могут вернуться к прежней жизни. Они навсегда остаются пленниками тех голосов, тех теней, которые шепчут из глубин забвения. Ларей понимал: эта игра только начинается, и ставки гораздо выше, чем казалось на первый взгляд. За дверью скрывается нечто, что способно поглотить всё — разум, душу, саму реальность. И теперь выбор был не в том, чтобы поверить или нет, а в том, кто первым переступит эту грань. Судьба уже была предрешена — и назад пути не было.
     Ларей приблизился к Шнайдеру, его взгляд стал острым, как лезвие.
– А что, если то, что он слышит, это нечто иное, чем мы можем себе представить? Что, если этот стук – это зов из бездны? Что, если эта трапеза с неведомым – не благословение, а последнее причастие перед погружением в вечную тьму?
      Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.
– Вы были там, Шнайдер. Вы видели его глаза. Вы чувствовали его силу. Скажите мне, что вы видели? Что вы поняли? Потому что я чувствую, что мы стоим на пороге чего-то ужасного. И ответ на это – у вас.
      Шнайдер откинулся на подушки, его улыбка стала натянутой, почти болезненной.
– Вы еще следователь, Ларей? Вы хотите, чтобы я расшифровал для вас бредни маньяка? Я актер, а не психиатр. Я играю роли, а не копаюсь в темных уголках человеческой души. Обратитесь к психиатру!
      Он вздохнул, на мгновение прикрыв глаза.
– Да, я был в ваших казематах. Да, я видел, в каких условиях вы содержите заключенных. И да, я чувствовал. Но то, что я чувствовал, это страх. Животный, первобытный страх. Страх перед тем, на что способен человек по отношению к другому, когда он уверен в своей правоте. Когда он считает себя избранным. Вы – сукин сын, Ларей! Вам ничего не стоит растоптать человека, смешать с грязью или убить ради вашей бредовой истины! Маньяк – это как раз вы и вам подобные негодяи, которые довели меня до этой больничной палаты. Вам дали указание не лезть в мою жизнь. Но, увы, вас, психопатов, не сажают ни в тюрьму, ни к психически больным в клинику!
      Шнайдер закрыл глаза, но ощущение присутствия ненавистного следователя в палате не покидало его.
– Я не видел никакого «иного». Я не видел маньяка. Я не видел человека, ослепленного своей верой, готового на все ради нее. Это ваши бредни, Ларей, не имеют ничего общего с любовью или милосердием. Ваша убежденность, в правоте, пропитана ненавистью и жаждой расправы. Вы мне омерзительны!
      Шнайдер замолчал, словно собираясь с мыслями.
– Знаете, что меня больше всего поражает? Ваше спокойствие. Вы абсолютно спокойны. Даже когда причиняете боль. Даже когда говорите о жестокости, приказывая лишить меня всяких удобств, даже железной кровати, ради ваших «раскрытий». Вы и сейчас уверены, что делаете правильное дело. И ваше спокойствие, Ларей, пугает больше, чем любые крики и угрозы. Вы – маньяк, даже не маньяк, а, как вы сказали, марионетка!
       Ларей молча слушал, не отрывая взгляда от Шнайдера. Он чувствовал, что актер говорит искренне, что он действительно пытается передать то, что переживает. Но что-то все равно ускользало от него, какая-то важная деталь, которая могла бы пролить свет на мотивы преступления.
– Вы говорите о спокойствии, – наконец произнес Ларей. – Но ведь это спокойствие может быть лишь маской. Маской, скрывающей глубокую неуверенность, страх перед самим собой. Маньяк говорит о своей избранности, но, возможно, он просто отчаянно нуждается в этой роли, потому что не может найти ее в себе?
      Он подошел к окну и снова посмотрел во двор.
– Он ищет оправдание своим действиям. Он пытается убедить себя, что делает добро. Но в глубине души он знает, что это не так. И это знание, Шнайдер, оно его мучает. Оно его разрушает.
Ларей повернулся к Шнайдеру.
– Вы сказали, что не видели фанатика. Но фанатик – это лишь оболочка. Нужно видеть то, что скрывается под ней? Что заставило его стать таким? Что толкнуло его на этот путь?
Шнайдер покачал головой.
– Я не знаю, Ларей. Я не знаю. Я вижу ваше безумие. Вместо мозга у вас тьма. Бездонная, непроглядная тьма. И я не хочу больше вас видеть – никогда!
       Он отвернулся к стене, словно пытаясь отгородиться от воспоминаний. Ларей понимал, что больше ничего не добьется от него. Шнайдер был напуган и измучен. Он хотел забыть обо всем и вернуться к своей жизни. Но Ларей знал, что забыть не получится. Потому что маньяк все еще на свободе.
      Ларей вновь приблизился к окну, его взгляд скользнул по пустынному двору, словно выискивая невидимые нити, связывающие этот мир с тем, что происходило в голове преступника. Он видел не просто стены больницы, не просто унылый пейзаж. Он видел отражение той бездны, о которой говорил. И в этом отражении, как ни странно, он видел не только ужас, но и искаженную, извращенную форму поиска.
– Вы говорите о тьме, Шнайдер, – произнес Ларей, его голос стал тише, почти шепотом, но от этого не менее пронзительным. – Но даже в самой кромешной тьме есть свет. Пусть он и исходит от чего-то чудовищного, от чего-то, что мы не можем постичь. Этот стук, этот зов,  возможно, он не извне, а изнутри. Из той части души, которая была заглушена, подавлена, искажена. И теперь она прорывается наружу, требуя внимания, требуя признания.
      Он повернулся к Шнайдеру, его глаза горели странным, почти лихорадочным огнем.
– Вы видели его глаза? Вы чувствовали его силу? Это не просто животный страх, Шнайдер. Это страх перед чем-то большим, чем просто физическая боль. Это страх перед потерей себя, перед тем, что он сам стал тем, кого боялся. И этот страх, он толкает его на край. На край, где реальность смешивается с иллюзией, где добро и зло теряют свои очертания.
      Ларей сделал шаг назад, его фигура отбрасывала длинную тень на стену.
– Вы говорите, что я маньяк, Шнайдер. Возможно. Но я ищу. Я пытаюсь понять. А он,  он уже не ищет. Он уже принял. Он уже погрузился. И этот стук – это не зов из бездны. Это эхо его собственного падения. А вечеря, вечеря – это его последнее прощание с тем, кем он когда-то был. С тем, кем он мог бы стать.
        Он замолчал, вглядываясь в лицо Шнайдера, словно пытаясь прочесть в нем ответы, которые сам не мог найти. В тишине палаты слышалось лишь прерывистое дыхание актера и отдаленный шум города, который казался теперь таким далеким и нереальным. Ларей знал, что Шнайдер не даст ему больше ничего. Но он также знал, что этот разговор, каким бы болезненным он ни был, приблизил его к разгадке. Он увидел не просто преступника, а жертву. Жертву чего-то, что было сильнее его самого.
         Ларей медленно обошел палату, его шаги были почти неслышны. Он остановился у двери, его рука легла на холодную металлическую ручку. Он не чувствовал злости или отвращения к Шнайдеру, только глубокую усталость и смутное, но настойчивое предчувствие. Предчувствие того, что истина, которую он искал, была куда более сложной и пугающей, чем он мог себе представить. Это была не просто игра разума, не просто патология. Это было отражение чего-то фундаментального, чего-то, что таилось в самой основе человеческого бытия.
    – Вы правы, Шнайдер, – произнес Ларей, его голос звучал глухо, словно он говорил сам с собой. – Я не психиатр. Я не могу копаться в темных уголках души. Но я следователь. И моя задача – найти. Найти даже там, где, казалось бы, ничего нет. Даже в этой тишине, в этом отчаянии. И я найду. Даже если ответ будет скрыт в том, что вы называете "тьмой". Потому что эта тьма, Шнайдер, она не пуста. Она полна отголосков, теней, искаженных желаний. И я должен услышать их все.
      Он открыл дверь, но не вышел сразу. Обернулся, его взгляд задержался на Шнайдере, который все еще лежал, отвернувшись к стене. В глазах Ларея не было ни триумфа, ни удовлетворения, лишь глубокая, почти экзистенциальная печаль.
    – Вы говорите, что я марионетка, – тихо произнес он. – Возможно. Но даже марионетка может увидеть то, что скрыто от глаз кукловода. И я вижу. Я вижу, как этот человек, которого вы называете маньяком, стал тем, кем стал. Не потому, что он злой. А потому, что он был сломлен. Сломлен чем-то, что оказалось сильнее его воли, сильнее его разума. И этот стук… этот зов… это не призыв к разрушению. Это отчаянный крик о помощи из глубины падения.
        Ларей вышел из палаты, оставив Шнайдера наедине с его страхами и воспоминаниями. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая следователя от мира, который он пытался понять. Но в его сознании продолжал звучать тот самый стук, тот самый зов, который теперь казался ему не угрозой, а трагическим эхом потерянной души.
    Ларей вышел на улицу и вдохнул свежий воздух. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая о том, что где-то в его темных уголках скрывается безумец, готовый на все ради своей извращенной веры. И Ларей знал, что он должен найти его. До того, как станет слишком поздно. До того, как прольется еще больше крови. До того, как тьма поглотит все вокруг.
                ***
        Он  прибыл в отдел , увидел  лейтенанта , работающего над очередным отчетом.
  – Игорь, мне нужна вся информация по религиозным убийствам, насилиям в городе и области. Особое внимание удели тем, кто проповедует радикальные идеи, кто склонен к насилию, кто считает себя избранными.
 – Понял, Ларей. Уже работаю,  – ответил Игорь.
     Ларей поднял трубку телефона, но задумавшись, положил ее обратно.  В голове мелькали обрывки информации, детали преступлений, слова Шнайдера. Он пытался сложить все это в единую картину, найти хоть какую-то зацепку, которая могла бы вывести его на след маньяка.
        Он вспомнил о словах Шнайдера о тьме. Тьма. Что это за тьма? Откуда она взялась? Что ее породило?
       Ларей задумался о детстве маньяка, о его семье, о его окружении. Что произошло в его жизни, что заставило его поверить в свою избранность, в свою правоту, в свою миссию?
      Он понимал, что должен копать глубже, должен искать ответы в прошлом маньяка. Он должен понять, что им движет, что им руководит. Только тогда он сможет его остановить.
      Он  направился в архив, попросил поднять все дела, связанные с убийствами на религиозной почве, с психическими расстройствами, с насилием. Он готов был перелопатить горы документов, лишь бы найти хоть какую-то ниточку, которая могла бы привести его к маньяку.
       Игорь встретил его с кипой бумаг: выписками, досье, папками с нераскрытыми делами.
    – Вот, Ларей, что удалось собрать. Несколько человек, которые вызывают подозрения. Все они придерживаются радикальных взглядов, считают себя особенными. Но прямых улик, связывающих их с насилием, пока нет, – Игорь разложил фотографии на столе.
      Ларей внимательно изучил документы.
   – Их всех нужно проверить. Выяснить, кто из них мог иметь отношение к маньяку. Нужна хоть какая-то зацепка, хоть какая-то ниточка, – размышлял  он.
       До конца дня Ларей, просидел в архиве, погруженный в изучение бумаг, адресов свидетелей, анализ информации. Усталость накатывала волнами, но он не мог остановиться. Каждая минута промедления могла стоить чьей-то жизни.
                ***
      Кабинет следователя Ларея источал терпкий аромат старой бумаги и смутное неприятное предчувствие. Сьюзи сидела напротив, следователя, который видел в ней как минимум «врага всего человечества». Ларей, мужчина с пронзительным взглядом и безупречно зачесанными остатками лысеющей головы, методично вносил ее личные данные в протокол. Каждый выверенный штрих его ручки казался отточенным движением хирурга, вскрывающего гнойный нарыв.
     – Итак, гражданка Сьюзи, – начал он ровным голосом, в котором, однако, сквозила едва уловимая стальная нотка, – мы здесь, чтобы пролить свет на события того рокового дня. Прошу вас, расскажите мне, как прошло ваше утро. С кем вы встречались? Кто может подтвердить ваше алиби?
       Сьюзи глубоко вдохнула, пытаясь обуздать расползающийся хаос в мыслях. Утро было совершенно обыденным, до того, как мир рухнул в пропасть. Она поведала о своих повседневных делах: о неспешной прогулке в парке, о мимолётной встрече с подругой в излюбленном кафе. Но Ларей, казалось, выискивал нечто более значимое, некую зацепку, способную связать ее с произошедшей трагедией.
      – А что насчет гражданина Шнайдера? – его взгляд заострился, словно лезвие бритвы. – Вы были знакомы. Поведайте мне историю ваших отношений.
       Сьюзи почувствовала, как легкий румянец предательски опаляет ее щеки. Шнайдер… Само его имя вызывало противоречивую бурю чувств. В памяти всплыла их первая встреча: случайное столкновение на пленэре. Её неизменно влекло очарование природы, и неизбежно находились любопытные прохожие, осыпающие вопросами. Шнайдер был одним из них. Но в его вопросах ощущалась не просто праздное любопытство, а искренняя, глубокая заинтересованность.
      – Шнайдер , прекрасный человек, к которому вы невежа, выражаете только свойственную всему вашему поколению – грубость! Я понимаю , что вас учат  не уважать   человека, не видеть человека, перед вами  лишь преступники  и овцы жаждущие пощады. Кто вы такой , чтобы задавать мне вопросы, каков мой статус?  Сейчас, когда весь мир ждет от вас перестройки в сознании, признания в том , что вы мерзавцы – покаяния и переосмысления  вашего отношения к  человеку, вы набираетесь наглости  и называете меня гражданка? Какая я вам гражданка?  Или вы    относитесь ко мне уважительно , или  приглашайте адвоката, чтобы хотя бы он , объяснил мне мои права.
  – Прошу прощения, если вас задевает обращение гражданка, то    я вас стану называть мисс Сьюзи, если вам так угодно.
 –  Хорошо. Я расскажу  вам все, что знаю. Мне скрывать нечего , как и  Шнайдеру. Мы знакомы  с ним довольно времени. Он подошел ко мне, когда я писала этюд, – начала Сьюзи. – Интересовался моими техниками, источниками вдохновения. Это переросло в ухаживания. Кафе, цветы, изящные комплименты. Он был очень настойчив, обволакивал меня заботой.
     Она сделала паузу, тщательно подбирая слова.
    – Но, – продолжила она, – из-за значительной разницы в возрасте я не видела в этом романтической перспективы. Он был для меня скорее другом. Даже… отцовской фигурой.
     Ларей молча кивнул, усердно конспектируя.
    – А он, господин Шнайдер, делился с вами подробностями своей жизни?
    – Да, – ответила Сьюзи. – Он приоткрыл завесу над своим непростым прошлым. Рассказывал о трагических событиях, разыгравшихся в его семье во времена войны. О потере родителей, о сиротском детстве, проведенном вдали от дома, о жизни под чужим именем. Он говорил, что его отец был немцем, солдатом нацистской армии, и этот факт, по его словам, оставил неизгладимый отпечаток на его судьбе.
        Следователь внимательно слушал, не отрывая пристального взгляда от ее лица.
      – И когда произошло убийство, мисс Сьюзи, вы не проявили видимой реакции. Ни крика, ни паники. Почему?
      Сьюзи вновь вздохнула с трудом. Это был самый неудобный вопрос.
     – Я воспринимаю реальность иначе, – произнесла она тише, чем прежде. – У меня есть некое видение. Оно зародилось еще в глубоком детстве.
    Ларей удивленно приподнял бровь.
    – Видение?
    – Да, – подтвердила Сьюзи. – Это нечто необъяснимое. Не навык, который можно приобрести, вроде чтения или математики. Это спонтанное проявление. Возникает вопреки всякой логике. Когда его совсем не ждешь.
     Ларей, детектив до мозга костей, жаждущий докопаться до сути, проявил неподдельный интерес. Он извлек из объемной папки фотографию. На ней был мужчина средних лет с усталым, но в то же время добрым лицом. Сьюзи всмотрелась в изображение, но не почувствовала ровным счетом ничего.
    – Нет, – отрезала она. – Это не он.
      Тогда Ларей протянул ей другое изображение. Это был снимок, сделанный, по всей видимости, в спешке, украдкой. На нем был запечатлен человек, отдаленно напоминающий Шнайдера, но его лицо было искажено гримасой , словно он нервничал. В этот момент Сьюзи почувствовала резкий укол в груди, словно ледяная игла пронзила ее насквозь. Она отшатнулась, инстинктивно прижав руку к груди.
    – Вот это… да, – прошептала она дрожащим голосом. – Это он. Это скрытое фото. Явно кто то следил за ним.
      Ларей не сводил с нее глаз.
     – Вы упоминаете о некоем видении, мисс Сьюзи. Можете ли вы описать, что именно вы увидели или почувствовали, глядя на эту фотографию?
       Сьюзи закрыла глаза, пытаясь унять охватившую ее дрожь.
      – Это словно волна. Холодная, поглощающая волна. Я почувствовала его недовольство, он явно чем то или кем то недоволен. Он. Он кричал.  Кричал так, словно ему не хватает сил и он эмоциями  пытается что то исправить, или от кого то добиться. Она распахнула глаза, в которых плескалось смятение.
    – Я не знаю, как это объяснить. Это не просто картинка в голове, это ощущение. Как будто я сама пережила то, что он чувствовал в тот злополучный момент.
    – И вы связываете это ощущение с убийством? – уточнил Ларей, его голос звучал теперь еще более напряженно.
    – Я не знаю, – призналась Сьюзи. – Я просто почувствовала его эмоции. Его присутствие. Его сгущенные краски. Это было так интенсивно, так осязаемо. Я не утверждаю, что это значит что-либо конкретное. Но все это определенно связано с ним.
       Ларей задумчиво постучал ручкой по столу.
     – Вы упомянули, что ваше видение зародилось в детстве. Можете ли вы вспомнить какие-либо эпизоды, когда оно проявлялось ранее?
     Сьюзи кивнула.
     – Да. Такие случаи были. Когда я была совсем маленькой, я порой знала, что кто-то приближается, еще до того, как слышала шаги. Или ощущала, что кто-то расстроен, даже если он одаривал меня лицемерной улыбкой. Это пугало меня. Я не понимала, что происходит. – Она взглянула в глаза Ларею. – Я старалась не зацикливаться на этом. Пыталась жить нормальной жизнью.
       Внезапно ее взгляд упал за окно. За ним простирался город. Она перевела взгляд на Ларея.
     –  Хоть вы и не стоите того, чтобы я с вами делилась и откровенничала, но вы изменитесь. Да, я вижу, что сомнения, с которыми вы все это время живете, проявились именно сейчас таким образом, что ваша жизнь резко изменится. Вы потеряете даже то немногое, что у вас еще есть.
     Сьюзи  удивилась , словно , это произнес кто то , но не она. 
     – Я всегда была не такой, как все. Я вновь и вновь возвращаюсь в тот день, когда ещё совсем маленькой девочкой впервые осознала, что мои  сны — не просто причудливая игра воображения и не болезненные кошмары впечатлительной натуры, а нечто гораздо большее, непостижимое и пугающе реальное.
      Детство мое прошло в атмосфере всепоглощающей любви. Отец — писатель, острый на язык, неутомимый балагур, мог одним лишь ледяным взглядом осадить и утихомирить любого бесцеремонного собеседника, а в следующее мгновение превращался в неиссякаемого рассказчика сказочных баек и преданного поклонника домашних пирогов. Мать, школьная учительница, отличалась мягким характером, но несгибаемой принципиальностью. Бесконечные разговоры о семейных ценностях, этике и морали стали для меня обыденностью, сродни ритуалу утреннего молочного коктейля с лёгким оттенком ванили, которым мамы поили своих деток в то время. Этот коктейль, знакомый аромат, до сих пор вызывает у меня ассоциации с детством и безусловной любовью.
       Но были и другие ощущения, которые не вписывались в уютную картину семейного очага. Они приходили ночью, когда мир погружался в тишину, а  мое тело отдыхало. Сначала это были лишь обрывки, мерцающие образы: бескрайние поля серебристой травы, где звезды касались земли, или города, построенные из света и звука. Я видела существ, чьи формы ускользали от понимания, но чьи голоса звучали в моей душе, как древние мелодии.
     Однажды, еще до школы,  я проснулась от ощущения, что   комната наполнена невидимым присутствием. В полумраке, освещенном лишь лунным светом, я увидела, как из стены медленно выплывает фигура, сотканная из тумана и звездной пыли.  Она не была страшной, скорее величественной и печальной. Фигура протянула ко мне руку, и я почувствовала, как её собственная рука, словно по волшебству, вытянулась навстречу. В тот момент, когда наши пальцы почти коснулись, я ощутила прилив знаний, которые не могла объяснить: понимание законов Вселенной, знание языков, которых никогда не слышала, и чувство глубокой, вселенской тоски.
       С тех пор я начала вести дневник снов. Он был полон странных символов, зарисовок неземных пейзажей и попыток описать ощущения, которые невозможно передать словами. Родители, видя мое увлечение, списывали это на богатое воображение, присущее детям творческих профессий. Отец шутил, что я, вероятно, пишу свои будущие романы во сне, а мать мягко настаивала на том, чтобы я больше времени проводила на свежем воздухе, подальше от «наваждений и фантазий».
      Но я чувствовала, что эти сны — не просто плод моего воображения. Они были ключом к чему-то большему, к тайне, которую я должна разгадать.
     По мере взросления сны становились все более яркими и детализированными. Я научилась контролировать их, перемещаться по этим неземным мирам, общаться с их обитателями. Я узнала, что моя роль в этих мирах гораздо важнее, чем я могла себе представить.
    В одном из снов я встретила старого мудреца, чье лицо было испещрено морщинами, словно карта звездного неба. Он рассказал мне о древнем пророчестве, о том, что девочка, рожденная в мире людей, станет мостом между двумя реальностями, между миром грез и миром яви. Он предупредил меня о надвигающейся опасности, о силах, которые стремятся разрушить этот мост и погрузить оба мира в хаос.
     Я слушая разговоры о школе понимала, что мой путь может лежать совсем в другом направлении. Я должна готовиться к иной роли, научиться управлять своими способностями и найти способ понять мир подсознательной реальности.
     Даже мудрые родители не подозревали, какие тайны и предчувствия зрели за моим мечтательным, отрешённым взглядом. Я замирала, глядя в мерцающую бесконечность неба, и казалось, что моя душа уносится куда-то далеко, за пределы видимого мира. Никто не знал, что мои мимолётные «полёты в бессознательное» были гораздо реальнее, чем казались.  Мои сны и видения сбывались.
     Сначала это были незначительные мелочи, словно отголоски чужих мыслей, просочившиеся в мое сонное царство. Пропавшая у соседки брошь, потерянная кем-то шляпа в саду – такие пустяки, которые легко списать на совпадение. Но со временем видения становились всё более реальными и отчётливыми, словно проступали сквозь плотную ткань, оставляя после себя тревожный осадок.
      В подростковом возрасте мне привиделся сон, который перевернул весь мой мир. Я увидела, как мальчишки со смехом прыгают через канаву, вырытую для прокладки водопровода у школы. Среди них был мальчишка небольшого роста, который стоял в нерешительности у самого края. Он что-то невнятно бормотал себе под нос, но я слышала не его слова, а его мысли, пронзительные и полные юношеской бравады: «Я смогу… да я же… не трус какой-нибудь…»
     Во сне он оттолкнулся от земли и прыгнул. И тут же с душераздирающим криком рухнул вниз, сломав ногу. Боль была настолько реальной, настолько острой, что я, не в силах вынести эхо чужой муки, проснулась в холодном поту посреди ночи. Сердце колотилось в груди, а перед глазами всё ещё стояла картина падения.
       На следующий день, вопреки своей обычной робости и привычке спешить домой после уроков, я осталась ждать у канавы рядом со школой. Я чувствовала себя странно, будто несла на себе груз ответственности за что-то важное. Когда мальчишки, как и предсказывал сон, с гиком и улюлюканьем начали свои опасные прыжки, я, собрав всю свою волю в кулак, крикнула: «Эй, малой, ты не прыгай – не надо!»
      Мальчишка, смутившись от неожиданного окрика, остановился. Он посмотрел на меня с недоумением, а затем, буркнув что-то о том, что я испортила ему момент, отступил назад. Позже он сердито ворчал, что я помешала ему доказать свою храбрость. Но я думала по-другому. Я спасла его от страшного перелома, от боли и долгих месяцев восстановления. Этот случай вселил в меня и уверенность в своём даре, , и жгучее осознание того, что этот невероятный дар лучше хранить в тайне.
      Время спустя сновидения стали ещё более проницательными. Они перестали быть просто предчувствиями, они стали криками о помощи, доносящимися из будущего. Мне привиделось, как поздним вечером на пустынной просёлочной дороге машина сбивает молодую девушку, искорежив её ногу выше колена. Я слышала её отчаянные стоны, ощущала животный ужас и перехватывающие дыхание мысли,  она проклинала тот  день и минуту, когда захотела ездить на велосипеде.
         Проснувшись, я была охвачена паникой. Я напрягла все силы, пытаясь восстановить в памяти мельчайшие детали произошедшего: марку и номер машины, направление дороги, даже
цвет её одежды. Не осталось никаких сомнений, никакой возможности убедить себя в обратном, и я решилась позвонить в милицию, лишь немного изменив роковое время, чтобы не вызвать подозрений в своей осведомленности. На мой странный звонок отреагировали на удивление быстро, и девушку нашли едва ли не сразу после жестокой аварии, а вскоре в местной газете появилась скромная заметка с глубокой благодарностью «неизвестному спасителю».
        С каждым таким случаем  мой дар становился всё более явным и одновременно всё более очевидным для  окружающих. Мне были неприятны вопросы,  об осведомленности, словно я совершала, что-то  гадкое. Мои мысли, некогда уносившие в мир видений, теперь стали мрачным зеркалом, для тех, кто получал грядущие предупреждения о несчастиях. Я видела пожары, которые ещё не начались, автомобильные аварии, которые ещё не произошли, и даже мелкие бытовые неприятности, которые могли бы случиться.
      Я окончательно поняла, что наделена уникальной способностью — видеть сложные жизненные ситуации, которые могут повлиять на человеческие жизни. Я вспомнила ещё один, не менее важный момент, который стал поворотным в моей жизни.
      Это было по дороге  в магазин, увидела в витрине, как в кино, непроглядный лес, мрачный и густой, окутанный дурманящим запахом перезревшей малины. Воздух был тяжёлым, пропитанным тревогой. Сквозь шорох листьев и скрип веток доносились звуки голосов, торопливые шаги, а затем – детский голос, полный отчаяния, зовущий на помощь. Голос был настолько пронзительным, что я стояла в холодном поту, сердце колотилось в груди.
       Испытав страх, что-то внутри меня подсказало, что это не просто видение. Потому, что  прохожие шли мимо, ничего не замечая. Дрожащими от волнения руками я позвонила в милицию. Мой голос сбивался, слова путались, но я сумела, сбивчиво, но подробно объяснить место, где, по моим ощущениям, блуждала испуганная девочка.  Я описывала запахи, звуки, даже ощущение полета, без чувства земли под ногами, словно сама парила, как птица над окрестностями.
    Через несколько часов, которые показались мне вечностью, я позвонила снова. Девочка была найдена. Целой и невредимой, хоть и сильно напуганной. Она заблудилась, увлекшись ягодами, и не могла найти дорогу обратно. Этот случай стал для меня настоящим откровением. К моим снам – это не просто фантазиям ночного разума, прибавился дар, редчайшая способность видеть и чувствовать то , что не дано другим.
   – Итак, сегодня, глядя на этот снимок, вы ощутили нечто… особенное, связанное с господином Шнайдером и, возможно, с самим убийством, – подытожил следователь Ларей, его взгляд был прикован к лицу Сьюзи.
     –  Нет, я про убийство вообще ничего не говорила. Умеете вы, однако заморочить голову. Я прямо  читаю то, что вы собираетесь предъявить Шнайдеру. Дескать Сьюзи, дала показания  о причастности вашей к убийству! Уж нет! Никак не думала, что вы  такой мерзкий тип. — прошипела Сьюзи, голос ее негодовал. – Я почувствовала лишь его отчаяние. Его ярость, клокочущую внутри. Это были лишь эмоции.
     Ларей отложил фотографии, словно касаясь чего-то хрупкого и опасного.
    – Мисс Сьюзи, ваша способность, «видение», как вы это называете, – может оказаться бесценной. Но нам необходимо понять ее истоки, ее природу. Готовы ли вы сотрудничать с нами, попытаться проникнуть в ее суть?
      Сьюзи подняла взгляд, в глубине ее глаз плескались сомнения, оттененные сожалением встречи со следователем. – Я имею право все обдумать. Я должна сама понять, что именно произошло. Если я смогу чем-то помочь, я сама дам вам знать об этом.
     Взгляд Ларея смягчился, в нем промелькнула искра сожаления.
     – Хорошо. Тогда давайте продолжим. Расскажите мне все, что вы помните о господине Шнайдере. Любая, даже самая незначительная деталь, может иметь значение.
     Тишина в кабинете словно наполнилась густым, осязаемым напряжением. Невысказанные вопросы повисли в воздухе, предчувствие грядущих открытий осело на плечи. Эхо прошлого, казалось, шептало в полумраке, готовое раскрыть свои жуткие тайны.
   – Ларей, вас так называют ? Вы сами уже все подытожили, а теперь , когда я вам выразила свое недоверие, вы решили продолжить  допрос? Удивительная последовательность , честно скажу – бредовая.
       Ларей разложил перед ней фотографии подозреваемых. К своему изумлению, Сьюзи видела каждого человека на снимках с такой поразительной точностью, словно лично знала их. Ларей, подавив смущение, тщательно фиксировал каждое ее слово.
      Но, разумеется, тот факт, что лица на фотографиях никак не относились к делу , по какому она давала показания, не прибавлял Ларею оптимизма. Изучая некоторые снимки, Сьюзи видела в них отблески преступлений, в большинстве своем надуманных следствием – «притянутые за уши» , как  о них говорят..
       – Хотите верьте, хотите нет, нравится вам или нет, – бросила она, в ее голосе звучала усталость. – В конце концов, это вы меня допрашиваете, а не я явилась к вам на чашку чая.
       Ларей кивнул, его внимательный взгляд скользил по исписанным листкам. Слова Сьюзи, казалось, проникали сквозь бумагу, оживляя в воображении Ларея, пугающие образы, которые он сам еще не мог разглядеть. Эти «отголоски преступлений», увиденные Сьюзи, могли стать ответом к пониманию происходящего. Ларей чувствовал, как в его голове начинает складываться полная неразбериха, где каждая, даже мельчайшая деталь, меняет значение. Он осознал, что Сьюзи – не просто художница, случайно вовлеченная в дело о маньяке, а, возможно, сама может стать частью этой мрачной головоломки, или, по крайней мере, обладать  уникальной способностью заглядывать в те темные уголки, что скрыты от обычного взгляда.
      – Я верю вам, Сьюзи, – тихо произнес Ларей, в его голосе звучала искренняя забота, отцовская теплота. – Я записываю все, что вы говорите, потому что это может помочь нам остановить очередного безумца. Я хочу понять, что именно вы видите в этих фотографиях. Опишите мне эти преступления. Что именно вас тревожит в этих людях?
        Сьюзи оглядывала Ларея с явным негодованием. Она вздохнула, ее взгляд скользнул к телефону.
       – Я могу позвонить? – с упорством она глядела на следователя.
       – Кому? – неожиданно для себя, спросил Ларей.
       – Вы только со всем с ума не сходите? Я не обязана вам постоянно докладывать о своих планах. Я не у вас на службе! – негодовала Сьюзи. – Надеюсь вам фамилия Панина знакома, Елизавета? Думаю, что вы надолго запомните этот допрос!
       – Но позвольте Сьюзи… – заволновался Ларей, которому как раз Панина и вынесла последнее предупреждение, по Шнайдеру. Мысли путались. Его словно молния ударила: Сьюзи, конечно, как я не догадался раньше – две красотки, могли быть знакомы, в своем гламурном мире. Вот я старый осел. То-то она так лихо себя ведет на допросе. Совсем ничего не боится.
      – Голубушка, да я вас собственно и не допрашивал вовсе, вот, видите, это даже не протокол, первичное знакомство. Хотите можем прерваться в любое время.
      Сьюзи была тронута таким преображением следователя. Она разложила фотографии совсем не так, как они находились в пачке Ларея.
     – Вот этот, но других на фото нет. Он и еще двое. И они что-то грузят. Что-то тяжелое. И они явно остерегаются, что их могут увидеть. Я чувствую их страх. Но это не жертвенный ужас. Да, они избавляются от свидетеля.
      Ларей, затаив дыхание, ловил каждое ее слово. Он не верил в видения, в то, что кто-то способен видеть прошлое или будущее, но ее слова звучали настолько убедительно, настолько живо, что казалось, будто она сама была свидетельницей описываемых событий.
      – А что насчет других? – спросил Ларей, указывая на следующую фотографию. Сьюзи отрицательно покачала головой.
       – Этот… он другой. Он не участвует напрямую. Но он знает… Он наблюдает. И он одобряет. В его глазах нет ни капли ужаса, только холодное, расчетливое удовлетворение. Он словно наслаждается происходящим, но издалека. Он… похож на вас. Может, он тоже из милиции?   
       Ледяной озноб прошелся по спине Ларея. Эти описания были пугающе точными, даже если не содержали прямых улик. Они рисовали портрет не просто одинокой банды, которую искали оперативники. Ему стало ясно, что целый отдел, с его скрупулезностью и архивами, искал материальные доказательства, в то время как девушка видела нечто гораздо более глубокое, нечто, что ускользало от обычного расследования.
      – Спасибо, Сьюзи, – произнес Ларей, поднимаясь. – Вы нам очень помогли. Надеюсь, что, когда у вас появится возможность , вы поделитесь своими мыслями. Признаться, вы меня озадачили своим видением моего будущего.
       Он смял написанный протокол, как ненужную бумагу, чувствуя, как над головой пронеслась смертельная опасность. Теперь он понимал, что ему предстоит искать только прямые доказательства с маньяком, а не мнимых «подставных» сообщников, которые уже были на примете, тех, кто разделял извращенные идеи жертвенного огня, возможно, даже находил удовольствие в кровавых ритуалах.
       Пан