Две хозяйки одного двора

Две хозяйки одного двора
В конце 50-х наш двор был поделен между двумя мирами. Одним заправляла семья Гревцовых. Точнее, две его диаметрально противоположные вершины — две бабушки.

Баба Лена, мать тети Лиды, была женщиной из стали. Бывшая революционерка, внешне — вылитая Фанни Каплан: строгий взгляд, неизменная сумочка в руках и пост председателя Шамхорского горсовета. Она уходила на рассвете и возвращалась поздно вечером, пахнущая государственными делами и партийной дисциплиной.

Баба Муся, мать дяди Олега, была совсем иной. Бывшая помещица, она превратила свою жизнь в бесконечный гастрономический ритуал. Она знала секреты старинной французской кухни и пекла такие бисквитные торты, что аромат разносился по всей округе. Позже мой брат умудрился выведать у неё все тонкости и сам научился печь эти шедевры.

Но главной страстью бабы Муси были кошки. Пока она готовила свои изысканные обеды, каждые двадцать минут на улицу летели обрезки и остатки деликатесов. В доме у неё жили пять «законных» питомцев, но во дворе их было не меньше десяти — в основном коты-женихи, дежурившие под окнами в ожидании милости и еды.

Конец кошачьей вольницы
Спокойствие кошачьего царства нарушил мой старший брат. Конец 50-х был временем неспокойным, со дворов тащили всё, что плохо лежало. Для охраны порядка в доме появился щенок русской гончей.

Когда пёс подрос, иерархия во дворе мгновенно сменилась. Одним рывком он загнал вальяжных котов-женихов на заборы, а домашних любимиц бабы Муси — обратно в комнаты. Так и жили: сверху — шипение, снизу — лай, а посередине — мы, дружившие с соседями вопреки этой вечной суете.

Наследники старой памяти
Прошли годы. Баба Муся ушла из жизни, Гревцовы переехали, но кошачья память оказалась долговечнее людской. Видимо, коты передавали из поколения в поколение легенды о «благословенном дворе», где пахнет французскими бисквитами.

Двор продолжал притягивать бродячих котов. Но однажды у нас поселился Рыжик. Огненно-рыжий, властный, он быстро навел порядок и перестал пускать чужаков. Мы его пожалели и оставили.

А потом Рыжик привел «даму». Это была жутковатая кошка: серая, хромая, с одним глазом. Рыжик проявлял к ней рыцарское благородство: подводил к миске и смиренно смотрел, как она уплетает его порцию. Мы пытались её прогнать, но Рыжик каждый раз возвращал её назад с таким видом, будто говорил: «Без неё я не останусь».

Коты-гиены
Вскоре у серой кошки появилось потомство — четверо котят. Это были не милые пушистые комочки, а существа из ночных кошмаров. Страшные, с повадками диких зверей, они напоминали маленьких гиен.

Их боялись даже соседские собаки. Стоило какому-нибудь псу забежать к нам, как этот «выводок» принимал боевую стойку, и собаки, поджав хвосты, с визгом удирали. Ночью выходить во двор стало неуютно: в темноте горели их недобрые глаза, а сам вид этой стаи внушал суеверный ужас.

Великое переселение
Терпение лопнуло, когда страх перед «гико-котятами» стал перевешивать жалость. Было решено: вывозим всех в горы.

Ловля превратилась в комедию положений. Пока ловили одного и запихивали в коробку, второй, уже пойманный, умудрялся выскользнуть наружу. С грехом пополам упаковав «страшное семейство», решили за компанию забрать и Рыжика, чтобы окончательно очистить двор от кошачьего духа.

В горах, подальше от жилья, я открыл багажник. Котята среагировали мгновенно: стоило приоткрыть крышку коробки, как они брызнули в разные стороны — кто в гору, кто под гору, исчезнув в зарослях за секунды.

Рыжик же вышел последним. Медленно, не спеша, он спрыгнул на землю и, ни разу не оглянувшись, побрел вдоль дороги. В его походке было столько достоинства и скрытой обиды, что сердце у меня сжалось.

Возвращение домой
Двор опустел. Без Рыжика стало тихо, но как-то неуютно и тоскливо. Мы уже начали жалеть о своем решении, как вдруг наступило утро пятого дня.

Выйдя на балкон, мы ахнули. Там, с самым важным и невозмутимым видом, будто он просто отлучался на недолгую прогулку, лежал Рыжик. Он преодолел километры горных дорог и опасностей, чтобы вернуться в свой двор, к своему дому.

Мы поняли: этот двор принадлежит ему так же, как когда-то бабе Мусе и её французским тортам. Больше Рыжика никто не прогонял.