Костёр. вечер второй

КОСТЁР

Вечер второй

Огнём и водой

             «Если не придёт кто завтра на реку —
              богатый или нищий, раб или свободный —
              противником мне будет»
             — Князь Владимир, 988 год

Дождь шёл весь день, но к вечеру небо очистилось, и они всё-таки вышли к костру. Земля была сырая, дед расстелил старый брезент, и они сели на него, глядя, как неохотно разгорается влажный хворост.
— Дед, ты обещал про крещение.
— Помню. — Дед подкладывал сухие щепки под дымящиеся ветки. — Только сначала скажи мне: ты крещёный?
Мишка кивнул.
— Бабушка в детстве крестила.
— А сам веришь?
Мишка помолчал. Вопрос был неожиданный.
— Не знаю. Наверное, не очень. В школе никто не верит, это как-то... не модно, что ли.
— Вот. — Дед наконец раздул пламя и сел, отряхивая руки. — Ты крещёный, но не веришь. А теперь представь: тысячу лет назад всё было наоборот. Люди верили в своих богов — Перуна, Велеса, Мокошь. Верили по-настоящему, всей душой. И вдруг им говорят: завтра идите все к реке, будем крестить.
— И они пошли?
— Пошли. Потому что князь сказал. А князь — это власть. А власть тогда спорить не приглашала.
— То есть их заставили?
Дед поморщился, как будто вопрос был болезненный.
— И да, и нет. Понимаешь, Миш, это сложнее, чем кажется. Давай по порядку.
Он вытащил из кармана горсть семечек — ещё одна его костровая привычка — и начал лузгать, глядя в огонь.
— Князь Владимир. Внук Ольги, сын Святослава. Пришёл к власти через кровь — убил брата. Был язычником, да ещё каким: капища строил, жертвы приносил, наложниц держал сотнями. Летопись говорит — «ненасытен был в блуде». И вот этот человек в какой-то момент решает: нужна новая вера.
— Почему?
— А вот это самый интересный вопрос. — Дед повернулся к внуку. — Историки спорят до сих пор. Одни говорят — политика. Византия была тогда как сейчас Америка: самая богатая, самая сильная, самая культурная. Принять их веру — значит стать частью этого мира. Торговля, союзы, династические браки.
— Как в Евросоюз вступить?
— Примерно. Только без бюрократии. — Дед усмехнулся. — Другие говорят — Владимир и правда уверовал. Совесть замучила за убитого брата, за всю кровь, которую пролил. Искал искупления.
— А ты как думаешь?
— Я думаю — и то, и другое. Люди сложные, Миш. В одном человеке может жить и холодный расчёт, и искренняя вера. Одно не мешает другому. Владимир был умный — он понимал, что язычество тянет Русь назад. У каждого племени свои боги, свои обряды. А единый Бог — это единый народ.
Мишка задумался.
— Дед, а в летописи есть история, как он выбирал веру. Что к нему приходили от разных религий, и он выбрал православие, потому что в храме было красиво. Это правда?
Дед рассмеялся — негромко, в усы.
— «Выбор веры» — это, скорее всего, легенда. Красивая. Мол, пришли мусульмане — Владимир спросил про вино, они сказали «нельзя», он сказал «веселие Руси есть питие». Пришли иудеи — он спросил, где их земля, они сказали «Бог отнял за грехи», он сказал «и нам того же хотите?». Пришли немцы-католики — «вера ваша скудна». И только греки показали картину Страшного суда, и Владимир задумался.
— Но это сказка?
— Сказка, которая объясняет выбор. Реальность была проще: Византия — рядом, Византия — сильна, с Византией уже сто лет торгуем и воюем. И ещё: Владимир хотел жениться на сестре византийского императора. А тот сказал: только если крестишься.
— То есть он крестился из-за женщины?
— Из-за принцессы Анны. Из-за союза с империей. Из-за того, что хотел, чтобы Русь стала частью большого христианского мира. Из-за всего сразу. — Дед бросил шелуху в огонь. — История редко бывает про что-то одно.
Костёр разгорелся, и Мишка подвинулся ближе. Сырая земля холодила даже через брезент.
— А как крестили? Правда всех загнали в реку?
— В Киеве — да. Согнали народ к Днепру, вошли в воду, священники прочитали молитвы. Кто не пришёл — тот враг князю. А перед этим идолов порубили и сожгли. Перуна — главного бога — привязали к хвосту коня, протащили через весь город и сбросили в реку. Двенадцать человек шли рядом и били его палками.
— Зачем?
— Чтобы показать: старые боги бессильны. Не могут защитить даже себя. Это было жестоко, но по-своему логично. Люди должны были увидеть: прежний мир кончился.
Мишка поёжился.
— А если кто-то не хотел креститься?
— В Киеве, похоже, особого сопротивления не было. Князь в городе, дружина рядом, спорить опасно. А вот в Новгороде... там была другая история. Туда пришлось посылать воеводу Добрыню с войском. Новгородцы сопротивлялись. Была резня. «Путята крестил мечом, а Добрыня — огнём» — так потом говорили.
— То есть убивали?
— Да. — Дед сказал это прямо, без смягчения. — Это было насилие. Не спрашивали, хотят ли люди менять веру. Не объясняли, не убеждали. Приказали — и заставили. Это тёмная страница, Миш. Одна из многих в нашей истории.
Он помолчал.
— Но есть и другая сторона. Христианство принесло с собой письменность — Кирилл и Мефодий создали азбуку для славян. Принесло книги, школы, каменное строительство. Софийский собор в Киеве, Софийский собор в Новгороде — это всё оттуда. Принесло идею, что все люди равны перед Богом — раб и господин, бедный и богатый. Это было революционно для того времени.
— Но ведь рабство не отменили?
— Нет. Идеи — это одно, а жизнь — другое. Церковь говорила о равенстве душ, а не о равенстве людей. Это лицемерие? Может быть. Но зерно было посеяно. Через тысячу лет оно проросло в отмену крепостного права. Идеи живут долго.
Мишка смотрел в огонь. Языки пламени плясали, как будто о чём-то спорили друг с другом.
— Дед, а люди потом приняли новую веру? По-настоящему?
— Постепенно. Поколение, которое крестили силой, наверное, так и не приняло. Молились Христу, а дома держали идолов. Ходили в церковь, а на Купалу прыгали через костёр. Это называется двоеверие — оно держалось веками. Да и сейчас, если присмотришься: Масленица — языческий праздник, колядки на Рождество — тоже оттуда. Вера накладывается слоями, Миш. Старое не исчезает совсем — оно врастает в новое.
— Это плохо?
— Это по-человечески. Нельзя выдрать корни. Можно только привить к ним новую ветку.
Где-то за лесом пророкотал гром — видимо, дождь не совсем ушёл.
— Дед, а ты сам веришь?
Дед долго не отвечал. Поворошил угли палкой, посмотрел на небо, где между тучами проглядывали звёзды.
— Я верю, что есть что-то больше нас. Не знаю, Бог ли это, как его описывает церковь, или что-то другое. Но когда я смотрю на тебя, на огонь, на это небо — я чувствую, что мы часть чего-то огромного. И что это огромное — не равнодушно к нам.
Он повернулся к внуку.
— А веришь ты или нет — это твоё дело. Никто не имеет права заставлять. Это, может, главное, чему нас научила история: нельзя загнать человека в веру силой. Можно загнать в реку, можно прочитать над ним слова — но душу не заставишь. Владимир этого не понимал. Может, в его время и нельзя было понять.
— А сейчас понимают?
— Не все. — Дед тяжело поднялся. — Ладно, пойдём. Гроза идёт. Завтра расскажу про то, как Русь чуть не исчезла.
— Про монголов?
— Про Батыя. Про то, как пришла тьма — и как в этой тьме выжили.
Они забросали костёр и пошли к дому. Гром ворчал всё ближе, и первые капли уже падали на листья.
Мишка думал о людях, которых тысячу лет назад загнали в Днепр. Верили ли они потом? Или просто делали вид? И есть ли разница — для истории?
Он не знал. Может, дед тоже не знал. Но об этом можно было думать — и в этом, наверное, был смысл.
* * *