Костёр. вечер четвёртый

КОСТЁР

Вечер четвёртый

Поле русской славы

                «Лучше нам убитым быть,
                нежели полонёным быть»
                — Слово о полку Игореве

После вчерашнего рассказа Мишка спал плохо. Снились горящие города, кричащие люди. Утром он ходил хмурый, и дед это заметил, но ничего не сказал. Только вечером, когда костёр уже горел ровно, положил руку ему на плечо.
— Тяжело было слушать?
Мишка кивнул.
— Тогда сегодня — другое. Сегодня про то, как встали с колен.
— Куликово поле?
— Оно. Тысяча триста восьмидесятый год. Сто сорок три года после Батыя. Три поколения выросло под игом. Деды не помнили свободы, отцы не знали её, дети не верили, что она возможна.
— Как в рабстве?
— Не совсем. Я же говорил — вассальная зависимость. Князья правили, церкви стояли, люди жили. Но над всем висела тень Орды. Любой спор между князьями — и обе стороны бегут к хану жаловаться. Хан решает, кому княжить. Хан собирает дань. Хан может в любой момент прислать войско.
— И что изменилось?
— Орда ослабла. Там тоже началась грызня — ханы свергали друг друга, убивали, травили. «Великая замятня» — так это называлось. За двадцать лет сменилось больше двадцати ханов. И вот в этой неразберихе вылез один темник — военачальник — по имени Мамай. Не Чингизид, не законный хан, но сильный. Захватил власть в западной части Орды.
— И с ним воевали?
— С ним. Но сначала — Дмитрий.
Дед сел поудобнее, глядя в огонь.
— Московский князь Дмитрий Иванович. Стал князем в девять лет, когда отец умер от чумы. Вырос в войнах — с Тверью, с Литвой, с Рязанью. Жёсткий, упрямый, властный. И первый, кто решил: хватит кланяться Орде.
— Просто решил — и всё?
— Не просто. Сначала — проверил. В тысяча триста семьдесят восьмом году, за два года до Куликова, была битва на реке Воже. Мамай послал войско, Дмитрий его разбил. Впервые за полтора века русские победили ордынцев в открытом бою.
— И что Мамай?
— Взбесился. Понял, что если не раздавит Москву сейчас — потеряет власть. Собрал огромное войско, договорился с литовским князем Ягайло — тот должен был ударить с запада. Рязанский князь Олег тоже обещал помочь, хотя потом струсил и не пришёл.
— То есть все были против Москвы?
— Почти. Но Дмитрий сделал то, чего не смогли князья перед Батыем: объединил войска. Не один, не два города — больше двадцати княжеств прислали людей. Суздаль, Ростов, Ярославль, Белоозеро... Даже из Новгорода пришли, хотя формально не обязаны были.
Мишка подвинулся ближе.
— Почему в этот раз объединились?
— Хороший вопрос. — Дед задумался. — Может, поняли наконец, что поодиночке всех перебьют. Может, Дмитрий умел убеждать. Может, церковь помогла — Сергий Радонежский благословил поход, это много значило. А может, просто накипело за полтора века. Устали бояться.
— Сергий — это который монах?
— Основатель Троице-Сергиевой лавры. Святой человек, по общему мнению. К нему Дмитрий приезжал перед походом. Сергий благословил и дал двух монахов — Пересвета и Ослябю. Бывшие воины, приняли постриг, но на битву вышли. Пересвет потом начал сражение — сошёлся в поединке с ордынским богатырём Челубеем.
— Кто победил?
— Оба погибли. Разогнали коней, ударили копьями — и оба упали мёртвыми. Но Пересвет удержался в седле чуть дольше, а Челубей вылетел из седла. Это посчитали знаком — Бог на нашей стороне.
— А потом?
— Потом — бойня. Восьмого сентября, день Рождества Богородицы. Поле между Доном и Непрядвой. Русские построились, ордынцы атаковали. Дмитрий бился в первых рядах, в простых доспехах, без княжеских знаков — чтобы враги не охотились за ним специально.
— Рискованно.
— Очень. Его потом нашли без сознания, заваленного трупами. Доспехи были иссечены, но сам жив — каким-то чудом.
— А битва?
— Сначала — плохо. Ордынцы прорвали левый фланг, зашли в тыл. Казалось — всё, конец. Но Дмитрий спрятал в лесу засадный полк. Лучших воинов, под командой Владимира Серпуховского и воеводы Боброка. И когда ордынцы уже праздновали победу, этот полк ударил им в спину.
— И что?
— Паника. Ордынцы побежали. Мамай смотрел с холма и, говорят, сам побежал первым. Его войско преследовали пятьдесят вёрст. Разгром был полный.
Мишка выдохнул.
— Значит, победили?
— Победили. Но, Миш... — Дед замолчал, глядя в огонь. — Это была победа, за которую заплатили очень дорого. Русское войско потеряло больше половины. Восемь дней хоронили мёртвых. Восемь дней.
Костёр трещал. Где-то ухала сова.
— И ещё, Миш. Через два года пришёл хан Тохтамыш — тот самый законный Чингизид, который сверг Мамая. Сжёг Москву дотла. Пришлось снова платить дань, снова кланяться. Иго продолжалось ещё сто лет.
— Тогда зачем? — Мишка растерялся. — Зачем Куликово, если потом всё равно?..
— А вот это самое важное. — Дед повернулся к внуку. — Кланяться продолжили. Дань платили. Но что-то изменилось. Понимаешь? Раньше казалось — Орду победить нельзя. После Куликова — оказалось, можно. Это поселилось в головах. Это передавалось от отца к сыну. «Мы их били. Можем побить снова».
— То есть главное — не победа, а вера в победу?
— Именно. История — она не только про события. Она про то, что эти события делают с людьми. После Куликова русские перестали быть побеждёнными. Даже когда проигрывали — знали, что это временно. Что встанем, соберёмся, дадим отпор.
— И встали?
— Через сто лет. Тысяча четыреста восьмидесятый год. Река Угра. Иван Третий и хан Ахмат стояли друг против друга несколько недель. Потом Ахмат ушёл. Просто ушёл. Больше дань не платили. Иго кончилось — не с грохотом, а с тишиной.
Мишка помолчал.
— Дед, а Дмитрия потом как называли?
— Донским. За Куликово поле. И сына его — Владимира — Храбрым. Они это заслужили.
— А князья, которые не пришли? Рязанский?
— Олег Рязанский? Его потом история осудила. Хотя, если честно, у него были свои причины — Рязань ближе всех к Орде, первая под ударом. Страх — это тоже понятно. Но понятно — не значит простительно.
Дед поднялся, разминая ноги.
— Вот такая история. Победа, которая не отменила поражений. Но дала надежду. Иногда надежда — это всё, что нужно, чтобы выстоять следующие сто лет.
— Дед, а завтра про что?
— Завтра про Ивана Грозного. Про то, как из княжества выросла империя. И какую цену за это заплатили.
— Он был злой?
— Он был... сложный. Как вся наша история. — Дед усмехнулся. — Пойдём спать. Завтра разберёмся.
Они затушили костёр. Мишка шёл к дому и думал о Пересвете — монахе, который вышел на смертный бой. О Дмитрии, который дрался в простых доспехах. О тысячах, которые легли на том поле — за что-то большее, чем своя жизнь.
Небо над головой было чистое, полное звёзд. То же самое небо, что видели те люди шестьсот лет назад. Они смотрели на те же звёзды — и шли умирать за то, чтобы их потомки жили свободными.
И потомки — жили.
* * *