Солнце на асфальте

 
  Она родилась в небогатой семье. Мало — это не абстракция. Это четыре квадратных метра на человека, запах плесени под обоями и ужин под названием «чай»: кусок вчерашнего хлеба, посыпанный щепоткой сахарного песка. Изабель научилась есть это бесшумно, маленькими кусочками, растягивая сладость, глядя в окно на огни чужого, тёплого дома.

  Но едва научившись ходить, она поняла,что хочет изменить всё. Не физически — словом. Она начинала рассказывать сказки. Не из книжек — из головы. Про страну, где ванны из розового мрамора и где едят персики круглый год. Голос у неё был тихий, но он заставлял замолкать ссоры. Отец переставал хмуриться. Мать на миг забывала про усталость. Это было восхищение. Первая, самая ценная монета в её копилке. И первый долг, который предстояло отдать — самой себе.

  Нельзя было винить её за красоту. Она явилась внезапно, в пятнадцать, как диагноз. Из угловатого подростка выросла девушка с лицом героини декадентского романа: бледная кожа, тёмные волосы, собранные в тугой, болезненный узел, и губы, которые, казалось, вот-вот произнесут приговор. Она побеждала, не прилагая усилий. Молчанием. Взглядом, в котором читалась не просьба, а тихий ультиматум.
«Изабель, какая красавица!» — шептались на выпускном. Она стояла в платье, которое мама ночами перешила из старой бархатной портьеры. Но на Изабель оно не выглядело жалким. Оно выглядело как доспехи. Как вызов залу, пахнущему дешёвым одеколоном и безнадёжностью. В этом платье она была похожа на принцессу, изгнанную из своего королевства и составившую план контрнаступления.

  «Откуда у тебя это?» — спросила одноклассница Света, в глазах которой плескалась зависть, разбавленная восхищением.

  «Ты действительно хочешь знать?» — ответила Изабель, и её улыбка была тонкой, как след от лезвия. Она смотрела куда-то поверх голов, туда, где уже маячил контур её настоящей жизни. Может показаться, что она нашла свой путь. Но это не был путь. Это был побег с предварительным разрушением. Побег от хлеба с сахаром, от скрипа табуретки, от тишины, в которой слышно, как отслаивается штукатурка. Мечта — это для слабых. У неё был план операций.

  Она устроилась куда придётся. Копила. Носила чулки с бегущей стрелкой и туфли, стиравшие кожу до крови. Но каждый вечер, стоя перед зеркалом в ванной, она отрабатывала манеры. Как держать спину, чтобы это выглядело естественно, а не как вытягивание по струнке. Как смотреть сквозь человека, не моргая. Как улыбаться только уголками глаз, оставляя губы строгими — это производило неизгладимое впечатление. «Мне нечего терять, — шептала она отражению, всё меньше узнавая в нём ту девочку. — Оно того стоит. Достигни вершины — и засияет солнце».

 «Каждая зима была войной, — думала она, лёжа под холодным одеялом и слушая, как за стеной ругаются соседи. — Но я получу то, что принадлежит мне».

 Её шансом стал бутик «Eclat». Не продавцом — уборщицей. Она мыла полы так, будто натирала паркет в Версале. Запоминала не только имена клиенток, но и их слабости: та боится выглядеть старо, эта — слишком моложаво, третья покупает вещи на два размера меньше, чтобы «был стимул».
 Её заметили. Перевели в продавцы. Она не улыбалась навязчиво, не льстила. Она смотрела на женщин оценивающе, как хирург на рентгеновский снимок, и говорила: «Это — ваше. Только ваше». Они верили. Платили.

 Её звали Изабель. Она сама сплела себе биографию: «отец-дипломат, детство в Женеве, теперь сама прокладывает путь». О хлебе с сахаром — ни слова. Это читалось в другом — в её гордости, не допускающей панибратства. И в глазах. В её тёмных глазах, как сказал один влюблённый поэт, «поселился чёрный ворон». Не сказочный, а городской, умный и беспощадный.

 Таким она и встретила Андрея, владельца сети ресторанов. Он был очарован её недоступностью, принимая её холод за глубину, а расчёт — за загадку.
«Изабель, хватит играть в Железную леди, — говорил он, наливая вино за 300 евро бокал. — Позволь себе быть счастливой».

 Она отодвигала бокал, едва пригубив. Вкус был сложным, но он не радовал.
«Ты не знаешь, что такое счастье. Ты не знаешь, каково это — молиться о простом тепле».

 Он не понимал. Её отстранённость он принимал за философию. Он не видел, что она его не слышит. Она слышала только старый, набатный звон: Достигни вершины. И засияет солнце.

 Она достигла. Её собственный showroom «ISABELLE» открывался сегодня. Пространство было выдержано в цветах «пудровый бетон» и «чёрный графит». Витрины — прозрачные кубы, в которых по одному висели артефакты будущего. В воздухе висел запах японского хиноки. Вечер. Блеск. Лёгкий гул голосов, в котором слышен шелест купюр. Она в платье, за которое можно было бы кормить весь её старый дом — годами. Она получила своё. Она стояла на вершине.

 И тут к ней подошла девушка. Очень юная. В платье, которое явно было сшито собственными руками — дерзко, талантливо, но из дешёвого креп-сатина. В её горящих глазах Изабель увидела себя. Точную копию. Тот же голод, та же ярость, тот же расчётливый блеск.

 «Изабель… Я Марго. Для меня большая честь. Ваша история… Вы же всего добились сами. С нуля. Это невероятно».

 Изабель смотрела на неё. Не на зеркало, а на призрак. Призрак той, кем она была и кем больше никогда не будет. И кем, как она с ужасом поняла, не хотела бы быть снова.

 «Всё имеет свою цену, Марго, — сказала она, и собственный голос прозвучал для неё отдалённо, как из плохого динамика. — И расплата всегда приходит. Просто не тогда, когда её ждёшь. Она приходит, когда ты уже забыл, за что платил».
«Я готова!» — выпалила Марго, и в этом «готова» был весь огонь юности, не ведающей, чем именно она готова пожертвовать. Изабель вдруг вспомнила, что больше не может плакать. Слёзные протоки, казалось, атрофировались от лет сухого, оценивающего взгляда.

 В этот момент свет софита упал на огромную зеркальную панель стены. Изабель увидела их отражение. Две фигуры в чёрном. Два силуэта на фоне бетонной стены. Юная Марго, только затачивающая когти. И она сама — Изабель, с когтями, ставшими частью скелета,навсегда сросшись с костями.

 Она не двигалась. Руки висели вдоль тела, тяжелые и чужие, будто их прикрепили к плечам. тяжелые и чужие — будто их намертво прикрутили к плечам чужими, неловкими руками. Война была выиграна. Полная, безоговорочная капитуляция врага под названием «прошлое». И теперь её королевством правила тишина. Та же самая, что была в детской квартире, только теперь она стоила миллионы и пахла японским хиноки. Солнце софитов било в лицо, но внутри, в самой глубине, откуда когда-то смотрела на мир девочка Изабелла, лежал вечный лёд.

 Она поймала своё отражение в чёрном стекле инсталляции — победоносное, безупречное, окончательное. И в этой окончательности, как в глухом колодце, отозвалось эхо — не чувства, а простого, животного воспоминания о желании согреться. Не сейчас. Тогда.

 «Знаешь, что самое страшное?» — спросила она так тихо, что Марго наклонилась, и Изабель почувствовала исходящий от неё запах дешёвого цветочного парфюма и юношеского задора. — «Самое страшное — не то, что ты становишься вершиной. А то, что ты понимаешь: ты не гора. Ты — ледяная корка на асфальте. Блестишь на солнце, а под тобой — холодный камень. И греть некого. Даже себя не согреть».

 Марго смотрела, не понимая. В её глазах по-прежнему полыхала вера в священную войну, в которую она только вступала. Она видела в Изабель цель. А Изабель видела в ней начало.

 Изабель кивнула ей — это был не жест наставницы, а жест прощания с собой прежней, которую она только что узнала в этой девушке.

 Она развернулась и пошла. Не торжественно, просто быстрым, целенаправленным шагом, каким всегда шла к своей цели. Только теперь цель была — дверь. Мимо гостей, мимо шепота, мимо своего отражения в зеркальных колоннах, которое дробилось и убегало от неё. Она выскочила на улицу, на прохладный, пахнущий ночью асфальт. Остановилась и сделала глубокий вдох. Затем, с почти ритуальной медлительностью, наклонилась, отстегнула брелоки-шпильки и сбросила туфли. Поставила их аккуратно, парой, у стены чужого, сверкающего здания.

 Она пошла босиком. По холодному, твёрдому асфальту. Камешек впился в подъём стопы — боль была острой, простой и чистой. А где-то там внутри, в сверкающем саркофаге её триумфа, осталась только Изабель. Бренд. Легенда. Пустота в дорогом платье.

 А она, та, что шла сейчас, ещё не знала, кто она. Маргарита? Слишком поздно. Изабель? Уже нет. Быть может, просто женщина, идущая по ночному городу, у которой наконец-то просто болели ноги, а не душа.

 Но она шла. Не к вершине. Просто вперёд. На восток, где небо начинало светлеть самым что ни на есть настоящим, бесплатным рассветом.

 А где-то позади, в ослепительном, стерильном свете фальшивого солнца, оставалась юная Марго. Она уже фотографировала на телефон интерьер showroom «ISABELLE», чтобы показать подругам. Она только начинала свой долгий путь вверх. Повторяя чужой маршрут к той же пустой точке на карте.