Гранатовые косточки. Глава 8. Берег

Молчание стало их привычным видом взаимодействия. Рио не задавал вопросов, Зоя не делала признаний, Ким не извинялся. Они двигались по инерции, исполняя свои роли в этом абсурдном спектакле. Напряжение витало в воздухе. Иногда Ким ловил на себе взгляд тяжёлый, полный презрения взгляд Рио, который тут же сменялся привычным панибратством, стоило Киму обозначить понимание. Будь он в строю, Рио не имел бы права на осуждение. Но он не в строю, а Рио осуждал. Потому что Ким больше не был тем, кто мог это право оспорить.

Очередной провал пришёл с тихим щелчком закрывающегося ноутбука. Ли Джон, его правая рука, его тень, стоял перед столом с лицом человека, принёсшего смертельный приговор.

— Они забрали коридор, — сказал Ли Джон без предисловий.

Коридор — это не улица, не тропа. Это сложнейшая, годами выстраиваемая схема поставок через три балканские страны, приносившая миллионы. Нерв его империи.

Ким медленно поднял на него взгляд. Голова была тяжёлой, а мысли — ватными от лекарств.

—Кто? — единственное слово вырвалось хрипло.

— Маркович. Тот самый, что всегда улыбался тебе в лицо и называл братом. Он просто… перекупил всех наших людей на границе. Предложил им больше. И защиту. Слухи, Ким. Слухи о твоём состоянии сделали его смелым.

Ким откинулся на спинку кресла. Он ждал ярости, а она не приходила. Ждал того всепоглощающего огня, что заставлял его сжигать дома и стирать с лица земли таких, как Маркович. Но ничего не пришло. Лишь тошнота. Он смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Сухие, как пергамент.

Что он мог сделать? Приказать? Его приказы теперь были бумажными тиграми. Поехать и разобраться лично? Он с трудом доходил до туалета, чтобы справить нужду. Устранить Марковича? На это нужны были силы, энергия, железная воля — всё то, что вытекало из него с каждой каплей химии, с каждой таблеткой противосудорожного. А на место Марковича тут же запрыгнул бы другой.

— Я понимаю, — тихо сказал Ли Джон, и в его голосе впервые зазвучала жалость. И это было последней каплей.

— Выйди, — прошипел Ким, глядя в окно на безразличный город.

Ли Джон не спорил. Дверь закрылась.

Ким сидел в гробовой тишине кабинета. Его империя рушилась с тихим шелестом отступающих фигур, с молчаливым переходом счетов в другие руки. Он был королём, которого больше не боялись. А король, которого не боятся, становится просто больным человеком в пустом тронном зале.

Он потянулся было к ноутбуку, чтобы что-то проверить, отдать какой-то приказ, но рука опустилась. В чём смысл? Чтобы отвоевать ещё пару месяцев для того, чтобы умирать богатым, но абсолютно беспомощным? Чтобы до последнего вздоха притворяться, что он всё ещё у руля?

Он сгреб со стола горсть таблеток: обезболивающее, противорвотное, то, что должно было просто сделать существование терпимым. И проглотил, не запивая. Горький вкус на языке был единственным, что он мог чувствовать и контролировать.

Бессилие стало его новой кожей. И он всё меньше верил, что под ней осталось что-то живое.

Зоя вошла без стука, её шаги бесшумны в мягких тапочках. Она не смотрела на него прямо, её взгляд скользнул по экрану ноутбука и вернулся к дверному проёму.

— Время капельницы, — голос ровный, без единой ноты, выдававшей что-либо, кроме профессиональной обязанности.

Ким не ответил. Он медленно, с усилием, оттолкнулся от стола и поднялся и последовал за ней в медицинскую комнату. Молча опустился в кресло, протянул руку. Зоя быстро и эффективно подключила систему. Жидкость начала медленно поступать в его вены, а Зоя занялась своими делами: проверила планшет, разложила инструменты для следующей процедуры.

Ким не сводил глаз с окна. Он смотрел, как ветер гонит по небу рваные облака, как далёкие машины ползут по шоссе, как живёт мир, которому до него больше не было дела.

— Приготовь всё необходимое, — его голос прозвучал тихо и хрипло, вклинившись в тишину. — На пару дней. Для выезда.

Зоя замерла, повернув к нему голову. В её глазах мелькнуло удивление, быстро погашенное.

— Выезд? Это не входит в…

— Входит, — он перебил её, всё так же глядя в окно. — Теперь входит. Завтра утром.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё прямо. Его взгляд был пустым и тяжёлым.

— Ты поедешь со мной. Фернандес останется здесь.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Решение принято. Обсуждению не подлежит.

На следующий день у дверей стоял тёмный внедорожник с тонированными стёклами. Его люди уже погрузили в багажник компактный, но вместительный медицинский арсенал: портативные инфузионные насосы, стерильные наборы, холодильник с препаратами, кислородный баллон. Всё, чтобы поддерживать в нём жизнь ещё несколько дней, вдали от этой стерильной тюрьмы.

Зоя ждала у машины, ссутулившись от прохладного утреннего ветра. В руках она сжимала свою собственную небольшую сумку и медицинский кейс. Она смотрела на землю, избегая взглядов охранников.

Дверь особняка открылась, и на пороге появился Ким. Он выглядел обманчиво — почти вызывающе — собранным. Тёмные очки скрывали синеву под глазами и тот болезненный блеск, что появлялся в них после приступов боли. Ветер трепал его волосы, придавая ему вид уставшего, но всё ещё опасного хищника, выбравшегося из логова. Свободная льняная рубашка и мягкие брюки скрывали, как за последние недели одежда стала ему велика, маскируя истощение тела, которое уже не держала прежняя мускулатура.

Он уверенной, хоть и не быстрой, походкой направился к машине. Его взгляд скользнул по Зое, затем по заднему ряду сидений. Водитель, один из его проверенных людей, уже держал пассажирскую дверь открытой для неё.

Зоя молча направилась к этому месту, но её движение прервал его голос, резкий и не допускающий возражений:

— Сюда.

Он кивнул на кожаное сиденье рядом с собой на заднем ряду. Зоя на мгновение замерла, бросив взгляд на водителя, который бесстрастно отступил, захлопнув переднюю дверь. Повиновение было единственным возможным вариантом. Она обошла машину и села рядом с ним. Ким дождался, когда дверь за ней захлопнется, и откинулся на подголовник.

—Поехали, — бросил он водителю, и внедорожник плавно тронулся с места, оставляя особняк — символ его былой власти и нынешней клетки — позади.

Он снял очки, закрыл глаза, выдавая всю свою усталость, которую так старательно скрывал минуту назад. Они ехали в молчании. Он не смотрел на неё, но его присутствие заполняло всё пространство салона. Это было бегство. И он взял с собой только её.

Зоя смотрела в окно, но не видела проплывающих пейзажей. Перед её внутренним взором стояло лицо Лены, ещё не изможденное наркотиками, а смеющееся, каким она помнила его из детства, юности и совместных радостей и горестей. А потом — текст сообщения от её матери, сухой и безжалостный: “Ленку нашли. Мертва. Передоз. Всё”.

Она не плакала. Слезы требовали энергии, а у неё её не оставалось. Осталось чувство вины. Она должна была сделать больше. Найти её тогда, вытащить силой...

— Расслабься, мы всего лишь на пару дней. Отдохнём и вернёмся к грёбаным капельницам и что вы там ещё придумали с докторами.

Его голос вернул её в салон машины. Он заметил перемену.

— Лучевая терапия, — автоматически ответила она, услышав свой голос со стороны, как будто кто-то другой произнёс эти слова.

— Точно. Прожарка мозгов.

Она больше ничего не сказала, снова уставившись в окно. Её молчание, её отстранённость начали его раздражать.

— Что, опять в себе закопалась? Или уже составила новый протокол мучений на эти два дня? — в его голосе был привычный сарказм.

— Лену нашли, — вдруг сказала она тихо, перебивая его.

— Кого? — он притворился, что не понял. Сотни имён, сотни лиц — её подруга-наркоманка была для него ничем.

— Мою подругу. Наркоманку.

— А... — теперь прозвучало ленивое понимание. — И как?

— Умерла. От передозировки.

Ким знал. Ему доложили трое суток назад. Он кивнул, отнёс эту информацию к разряду решённых проблем и забыл. Услышав это из её уст, он почувствовал лишь лёгкое раздражение. Эмоции. Снова эти бесполезные эмоции.

— Не удивительно, — он безразлично пожал плечами и откинулся на спинку сиденья, закрывая глаза.

Зоя ничего больше не сказала. Она и не ждала сочувствия. Она просто выдохнула это в пространство, чтобы хоть как-то разделить груз, давящий на её грудь. В салоне воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора.

Прошло несколько минут. Ким сидел с закрытыми глазами, но не спал. Он чувствовал её молчаливую боль, как физическое давление. Это раздражало его. Слабость. Глупость. Привязанность.

И всё же.

Его рука, лежавшая на сиденье между ними, вдруг сдвинулась. Медленно, почти нерешительно. Его пальцы коснулись её ладони, лежавшей на коленях, и накрыли её. Движение было грубоватым, лишённым нежности. Не попытка утешить. Его ладонь была тёплой и сухой. Зоя вздрогнула от неожиданности, но не отдёрнула руку. Она сидела неподвижно, глядя в окно, чувствуя вес его руки на своей. Это было ничто и всё одновременно.

Внедорожник свернул с шоссе на грунтовую дорогу, петлявшую среди сосен, и вскоре перед ними открылся вид на небольшой, почти скромный дом из тёмного дерева и стекла, стоявший на самом обрыве. Он буквально парил над океаном.

— Первое, что я купил, когда сюда перебрался, — тихо произнёс Ким, больше для себя, глядя на дом. — Ещё до всего этого.

Он не уточнял, что значит “это” — империю, богатство или болезнь.

Водитель помог выгрузить оборудование и несколько сумок с продуктами, которые Ким лично велел закупить. Не диетические пайки, а нормальная еда. Затем машина развернулась и уехала, оставив их в гулкой тишине, нарушаемой лишь рокотом прибоя.

Зоя молча принялась за дело. Она обустроила маленькую гостевую спальню, превратив её в импровизированный медицинский пост: подключила портативный монитор, разложила шприцы, препараты. Воздух постепенно наполнялся знакомым запахом больницы, чуждым этому месту.

В дверном проёме возникла тень. Ким стоял, опершись о косяк, и наблюдал за ней.

— Брось это, — сказал он. — Идём со мной.

Он не ждал ответа, развернулся и пошёл. Зоя, после мгновения колебаний, последовала. Они спустились по крутой тропинке к воде. Шум волн, разбивающихся о камни, крики чаек, солёный, влажный ветер — всё это обрушилось на них. Ким сделал глубокий вдох, и его плечи, казалось, на мгновение расслабились. Эти запахи напоминали ему о чём-то далёком, о каком-то смутном ощущении дома, которого у него никогда не было.

Они молча побрели по кромке воды. Ким шёл босиком, его брюки были закатаны до щиколоток. Он шёл медленно, почти небрежно, позволяя холодной воде омывать стопы. Зоя шла рядом, лишь на шаг позади.

Они добрались до небольшой скалы, отгораживающей уединённую бухточку. Ким, не задумываясь, опустился на песок, прислонившись спиной к тёплому камню. Он уставился на горизонт, где небо сливалось с водой в ослепительной серебристой полосе.

Зоя осталась стоять рядом, не решаясь нарушить его уединение. Прошло несколько минут. Затем его рука, лежавшая на песке, поднялась. Он не глядя провёл ладонью по её щиколотке, обнажённой из-под закатанных джинсов. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, от него по всему телу Зои пробежали мурашки.

— Сядь, — тихо сказал он, не отводя взгляда от океана. В его голосе звучала усталая просьба.

Зоя медленно опустилась на песок рядом с ним, подтянув колени к груди. Они сидели молча, плечом к плечу, слушая вечный гул океана — звук, который был гораздо старше и мудрее всех их бед, ярости и страхов.

Они сидели в молчании, которое было громче любого разговора. Шум прибоя заполнял собой всё, смывая напряжение последних недель. Казалось, время замедлилось здесь, на краю света.

— Отец, — вдруг начал Ким, — считал, что жизнь — это долг. Долг перед семьёй, перед предками, перед обществом. Любая твоя собственная мысль была предательством. Любая улыбка — слабостью.

Он взял горсть песка и медленно просыпал её сквозь пальцы.

— Мать... она любила нас. Без памяти. Но её любовь была тихой. Как этот шепот волн. Её постоянно одёргивали: “Не балуй детей”, “Не лезь”, “Мужчина должен воспитываться в строгости”. Она пекла нам пирожки с клейким рисом и прятала их, чтобы отец не увидел. А потом стояла и молча смотрела, как мы едим. В её глазах была такая... тоска.

Он замолчал, а Зоя не решалась нарушить тишину, понимая, что любое слово сейчас будет лишним.

— Я рос с одной мыслью, — продолжил он. — Я никогда не буду подчиняться. Ни ему, ни этой их прогнившей системе долга и лицемерия. Но как бунтовать? Кричать? Они бы заткнули меня в один миг. Нужно было найти то, что даёт настоящую силу. Такую, перед которой пасуют все их правила.

Он повернул голову и посмотрел на Зою.

— Оружие. В Корее оно — табу. Запрет. А что может быть сильнее для бунтаря, чем прикоснуться к самому большому запрету? Оно... уравнивало меня с ними. С теми, кто считал себя выше. Пуля не разбирается в твоём происхождении или социальном статусе. Она просто... стирает всё. Делает всех равными. В страхе. И в смерти.

Он снова уставился на океан, а потом его лицо смягчилось, черты стали менее резкими.

— А потом... я вспомнил кое-что другое. Про силу. Мать... она не говорила об оружии. Она говорила о гранатах.

Он произнёс это слово с нежностью.

— Она собирала их, когда они поспевали. Раскрывала, как сундук с сокровищами. И выкладывала эти рубиновые зёрна на маленький домашний алтарь. Говорила, что гранат — это единство. Сотни зёрен под одной кожурой. И что его косточка — символ несокрушимости.

Он горько усмехнулся.

— Я выбрал огонь и сталь. А она... она верила в силу, что скрыта внутри. В этих маленьких, твёрдых зёрнышках.

Он замолк. Кто из них был прав? Он, построивший империю на страхе, или его тихая мать, верившая в стойкость крошечной косточки?

После прогулки Зоя поставила ему капельницу прямо в гостиной, пока он сидел в кресле и смотрел на закат, медленно угасающий за горизонтом. Процедура прошла в мирном, почти ритуальном молчании.

Когда система была отключена, Ким немного посидел, набираясь сил, поднялся и, не говоря ни слова, направился на кухню. Она была маленькой, но уютной, с видом на тот же океан.

Зоя осталась в гостиной, устроившись на диване с книгой, но не читая. Она смотрела в окно, её мысли были далеко — с подругой, с матерью подруги, с собственной жизнью, которая казалась такой же неустроенной и хрупкой, как песчаный замок на берегу. Её обычная сдержанность в этот вечер была глубже, уходя корнями в свежую, невысказанную боль.

С кухни доносились звуки готовки: ровный стук ножа, шипение масла, лёгкий звон посуды. Ким творил. Он двигался медленно, экономно, без привычной резкости. Казалось, он сбросил на эти несколько часов тяжёлый плащ хозяина империи и надел что-то более простое и удобное. Груз ответственности, ярость от бессилия. Они остались в огнях большого города.

Он не боролся. Впервые за долгое время он не боролся ни с болезнью, ни с Зоей, ни с неизбежностью. Он просто… был. Готовил ужин в тихом доме у океана, пока за окном утопал в волнах последний свет.

Через какое-то время он вышел из кухни, держа в руках две простые керамические миски с дымящимся рагу. Пахло чесноком, имбирём и чем-то домашним, уютным.

— Ешь, — сказал он, ставя одну из мисок перед ней на низкий стол.

Он сел в кресло напротив, и они начали ужинать в тишине, нарушаемой лишь шумом океана и тихим звоном палочек. Теперь из молчания они построили мост вместо стены.

Ночь здесь была свежей с запахом соли и водорослей, в отличии от духоты города. Только вместе с ней вернулась боль. Сначала — тупая тяжесть за глазами, знакомая и оттого ещё более отвратительная. Потом боль нарастала, сжимая виски стальными тисками, пульсируя в такт ударам сердца. Ким лежал в постели, стиснув зубы, пытаясь дышать через спазмы, но боль была сильнее. Она вытесняла всё: и покой вечера, и вкус ужина, и тихое перемирие.

Он позвал её когда боль стала сильнее, чем унижение от слабости и необходимость поддержки, когда в глазах поплыли тёмные пятна, он сдался.

— Зоя...

Она вошла почти мгновенно, будто не спала, а ждала этого зова. Без лишних слов, при свете единственной прикроватной лампы, она приготовила шприц с сильным опиоидным обезболивающим. Укол в порт был быстрым и точным.

— Пройдёт через несколько минут, — тихо сказала она, протирая спиртом место инъекции. — Я посижу в кресле.

Она уже сделала шаг назад, к своему сторожевому посту, когда его голос, слабый и хриплый от боли, остановил её.

— Останься.

Она замерла, не понимая.

— Ляг. Рядом.

Отчаянная просьба. Сквозь химический туман, что должен был вот-вот накрыть его сознание, он чувствовал леденящий холод глубоко страха перед одиночеством. Ему было невыносимо холодно, и дело было не в температуре в комнате.

Нужно было тепло. Просто тепло другого живого существа. Подтверждение, что он не один остался в этой чёрной, болящей пустоте.

Зоя постояла в нерешительности секунду, другую. Потом, молча, погасила свет. В темноте слышно было, как она снимает тапочки. Одежда мягко зашуршала. Край матраса прогнулся под её весом.

Она легла рядом, поверх одеяла, оставив между ними сантиметры пространства. Они лежали в темноте, плечом к плечу, не касаясь друг друга.

Через несколько минут его дыхание стало глубже, ровнее. Обезболивающее делало своё дело. Его рука, лежавшая на одеяле, бессильно шевельнулась. Кончики его пальцев коснулись её руки.

Зоя не отодвинулась. Она лежала неподвижно, глядя на его профиль, ощущая слабое тепло его кожи на своей. Это было странно, неловко и до слёз просто. Не было власти, не было подчинения, не было болезни, медсестры и пациента. Были просто два человека в тёмной комнате, и один из них просил другого быть рядом, чтобы не сойти с ума от одиночества перед лицом небытия.

И она оставалась.

Обратная дорога в город прошла в том же молчании, но его качество изменилось. Ким снова надел свои солнцезащитные очки, его плечи вновь ссутулились под невидимым грузом.

Машина остановилась у особняка. Прежде чем выйти, Ким, не глядя на Зою, коротко бросил:

— Бери выходные. Сегодня и завтра.

Она удивлённо посмотрела на его профиль.

— Но процедуры...

— Фернандес справится, — отрезал он, наконец повернув к ней голову. Его лицо было непроницаемым. — Поезжай к той... матери. Сделай что должно.

Он знал. Конечно, знал. Ни капли сочувствия, лишь холодное, практическое понимание: нерешённые дела её прошлого — это слабое место, точка напряжения. И чтобы она могла дальше работать, это напряжение нужно снять. Ким вышел из машины и скрылся в доме, не оглянувшись. Он поднялся в кабинет, где его уже ждал Ли Джон. Новости были такими, какими он их и ожидал, отчего они становились лишь горше. Ещё один канал поставок, на этот раз через Восточную Европу, дал сбой. Старый партнёр, десятилетиями бывший на побегушках, внезапно пересмотрел условия сотрудничества в одностороннем порядке. Деньги, которые должны были поступить на счета к утру, зависли. Вежливые, уклончивые письма и внезапная недоступность по телефону.

Они чуют. Стая начинает смыкаться, чтобы отхватить свой кусок.

Ким стоял у панорамного окна, глядя на свой город, который понемногу переставал быть его. Власть, которую он выстраивал кровью и железом, таяла на глазах, как лёд под весенним солнцем. И он мог лишь наблюдать, чувствуя, как песок окончательно утекает сквозь пальцы, обнажая жалкую, голую правду: всё, чего он добился, было зыбким. Настоящей оставалась только боль.