Костёр. вечер девятый

КОСТЁР

Вечер девятый

Воля и земля

                «Лучше отменить крепостное право сверху,
                нежели дожидаться, пока оно само собой
                начнёт отменяться снизу»
                — Александр II

Вечер был тёплый, душный — перед грозой. Дед всё поглядывал на небо, где собирались тучи.
— Успеем до дождя?
— Постараемся. Сегодня — тысяча восемьсот шестьдесят первый год. Отмена крепостного права. Событие, которое Россия ждала двести лет.
— Двести лет?
— Со времён Петра. Даже раньше. Понимаешь, Миш, крепостное право — это когда человек принадлежит земле. А земля — помещику. Значит, и человек — помещику.
— Как рабство?
— Почти. Формально крестьянин — не раб, а «крепостной». Но помещик мог его продать, купить, обменять на собаку, проиграть в карты. Мог наказывать, ссылать в Сибирь. Браки — только с разрешения барина. Это было рабство во всём, кроме названия.
— И сколько людей были крепостными?
— Больше трети населения. Двадцать три миллиона человек. И это только частновладельческие, а были ещё государственные, удельные... Почти вся страна — несвободная.
— Почему раньше не отменили?
— Хотели. Екатерина Вторая думала, Александр Первый обещал, Николай Первый создавал комиссии. Но не решались. Помещики — опора трона. Обидеть их — опасно. Дать крестьянам волю — ещё опаснее, вдруг бунт?
— А что изменилось?
— Крымская война. Тысяча восемьсот пятьдесят третий — пятьдесят шестой годы. Россия воевала против Англии, Франции, Турции, Сардинии. И проиграла. На своей земле, в Крыму, проиграла.
— Почему?
— Потому что отстали. У врагов — паровые корабли, нарезные ружья, железные дороги для снабжения. У нас — парусный флот, гладкоствольные ружья, дороги, по которым телеги вязнут в грязи. Николай Первый умер, говорят — от горя. Новый царь, Александр Второй, понял: так дальше нельзя.
— И решил освободить крестьян?
— Решил. Но как? Просто отпустить — нельзя. Крестьянам нужна земля, иначе как жить? А земля — помещичья. Отобрать у помещиков — бунт дворянский. Не дать крестьянам — бунт крестьянский.
Дед усмехнулся.
— Пять лет готовили реформу. Комиссии, комитеты, споры. Помещики сопротивлялись: наша собственность, с какой стати отдавать? Радикалы требовали: всю землю крестьянам, помещиков — долой. Александр пытался найти середину.
— И нашёл?
— Компромисс. Девятнадцатого февраля тысяча восемьсот шестьдесят первого года — манифест об отмене крепостного права. Крестьяне получали личную свободу: теперь их нельзя продать, купить, наказать без суда. Это — сразу.
— А земля?
— А вот с землёй — сложнее. Землю надо было выкупить у помещика. Государство давало ссуду, крестьянин возвращал её сорок девять лет — так называемые выкупные платежи. И земли давали меньше, чем крестьяне обрабатывали раньше. «Отрезки» — так называлась та часть, что осталась у помещиков.
— То есть их освободили, но обобрали?
— Грубо говоря — да. Свободу дали, а средства к жизни — урезали. Многие крестьяне говорили: это не настоящая воля, это обман. Ждали другого манифеста, «настоящего». Бывали волнения, их подавляли.
Мишка нахмурился.
— Получается, плохая реформа?
— Получается — половинчатая. Как почти всё в России. Хотели угодить всем — не угодили никому. Помещики были недовольны — у них отняли рабочие руки. Крестьяне были недовольны — им не хватило земли. Но, Миш, важно понимать: это всё равно был гигантский шаг. Двадцать три миллиона человек перестали быть вещью. Впервые за двести лет.
— А в других странах как было?
— По-разному. В Англии крестьян сгоняли с земли веками — жестоко, но постепенно. Во Франции — революция, террор, войны. В Америке — гражданская война за отмену рабства, сотни тысяч погибших. Россия пыталась обойтись без крови. Почти получилось.
— Почти?
— Были волнения. Самое крупное — в селе Бездна Казанской губернии. Крестьяне поверили, что есть другой, «настоящий» манифест. Собрались, не расходились. Войска открыли огонь. Погибло больше ста человек.
Вдалеке громыхнуло. Тучи подползали ближе.
— Дед, а что было потом? После реформы?
— Потом — ещё реформы. Земская — создали местное самоуправление. Судебная — появились суды присяжных, адвокаты, гласность. Военная — всеобщая воинская повинность вместо рекрутчины. Россия менялась.
— К лучшему?
— В целом — да. Промышленность росла, железные дороги строились, города ширились. Но и напряжение росло. Появились революционеры — народники, потом марксисты. Террористы — «Народная воля».
— Которые убили Александра?
— Да. Первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года. Бомба на набережной Екатерининского канала. Царь-освободитель, как его называли, погиб от рук тех, кто считал, что освободил недостаточно.
— Это несправедливо.
— История редко бывает справедливой. Александр готовил конституцию — ограничение царской власти. В день убийства он подписал проект. Его сын, Александр Третий, проект отменил. Испугался. Началась реакция — шаг назад после двух шагов вперёд.
Дед помолчал.
— Вот в чём трагедия, Миш. Россия всегда опаздывала с реформами. Делала их в последний момент, когда уже поджимало. И делала половинчато — чтобы не слишком обидеть верхи. А низы копили обиду. И когда терпение кончалось — взрывалось так, что мало не казалось.
— Это про революцию?
— И про революцию тоже. Но до неё ещё полвека. Пятьдесят лет, за которые можно было многое изменить. Не изменили. Или изменили недостаточно.
Первые капли упали на листья. Дед поднялся.
— Бежим. Гроза.
Они быстро затушили костёр и побежали к дому. Дождь хлынул, когда они были уже на крыльце.
— Дед, а завтра про что?
— Завтра — семнадцатый год. Революция. Самое страшное и самое великое, что случилось с Россией в двадцатом веке.
— Страшное и великое одновременно?
— А как ещё? Миллионы погибших — страшно. Новый мир, который пытались построить — по-своему великий. Даже если не получилось.
Гроза бушевала за окном. Молнии освещали небо. Мишка смотрел на дождь и думал о крестьянах, которые двести лет ждали воли. Дождались. Но воля оказалась не такой, как мечтали.
Может, так всегда бывает с мечтами. Сбываются — но не так.
* * *