Миросозерцание и поэзия Тютчева

О вещая душа моя,
О сердце, полное тревоги,
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..
Так ты – жилица двух миров,
Твой день – болезненный и страстный.
Твой сон – пророчески-неясный,
Как откровение духов...
Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые –
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.
Ф.И. Тютчев

В истории русской словесности Тютчев останется навсегда одним из самых блестящих и своеобразных проявлений русского поэтического гения; его значение не померкнет…  Его  стихи, хотя бы даже устарела их внешняя  форма, не перестанут чаровать нестареющей прелестью поэзии и мысли; они плодотворно питают ум,  захватывают все струны сердца,  будят  и просветляют  русское  чувство. Они – неиссякаемый источник духовно-изящных наслаждений. 
И.С. Аксаков

                В наши дни уже не нужно доказывать, что Федор Иванович Тютчев – один из самых проникновенных и волнующих русских лириков и один из самых замечательных и самобытных продолжателей пушкинской эпохи, перу которого принадлежат такие поэтические шедевры как «Цицерон», «Silentium!», «Дума моя – Элизиум теней…», «День и ночь»,  «Наш век», «О, как убийственно мы любим…», «Певучесть есть в морских волнах…» – почти каждая строка в его самых лучших и бесподобных стихах поражает искренностью и силой чувств, завораживающей глубиной мысли и экзистенциальной пронзительностью, затрагивающей все существо вдумчивого и чуткого читателя. Литературное наследие Тютчева изучают в российских школах и университетах, его стихами зачитываются все подлинные ценители поэтического искусства, для которых очевидна истина, заключенная в словах Льва Толстого о том, что без Тютчева «нельзя жить». Лев Толстой вспоминал, что когда-то Тургенев и Некрасов едва смогли уговорить его прочесть стихи Тютчева, но зато когда он их прочел, «то просто обмер от величины его творческого таланта». Лирическая поэзия Тютчева с ее философским глубокомыслием и совершенством художественного выражения чувств, ритмическим разнообразием и изысканностью форм – одно из самых драгоценных явлений в истории русской поэзии, а сам поэт – бесподобный мастер в искусстве стихосложения. По великолепной характеристике И.С. Аксакова: «Стихи  Тютчева  представляют тот же характер внутренней искренности и необходимости, в котором мы видим исторический признак прежней поэтической эпохи. Вот почему он и должен быть причислен к пушкинскому периоду, хотя, по особенной  случайности,  его стихи проникли в русскую печать уже тогда, когда  почти отзвучали песни Пушкина и прочих наших поэтов, когда время властительства поэзии над умами уже миновало. Десятками лет пережил Тютчев и Пушкина, и весь его поэтический период, но оставался верен себе и своему таланту. Не  переставая быть «современнейшим  из современников» по своему горячему  сочувствию к совершающейся кругом его жизни, он, среди диссонансов новейшей  поэзии,  продолжал  дарить нас гармонией старинного, но никогда не стареющего, поэтического строя. Он был среди нас подобно мастеру какой-либо старой  живописной  школы, еще живущей  и творящей в его лице,  но не допускающей ни повторения, ни подражания». Родившись в высококультурной дворянской семье, Тютчев с ранних лет проявил необыкновенные способности к учению и получил превосходное домашнее образование, которым руководил известный поэт, переводчик и литературный критик С.Е. Раич – знаток классической древности и итальянской литературы, оказавший заметное и благотворное влияние на будущего поэта. Под руководством Раича уже в возрасте двенадцати лет Тютчев успешно переводил Горация, одно из его подражаний – ода «На новый 1816 год» – было прочитано А.Ф. Мерзляковым в Обществе любителей российской словесности в 1818 году, а в 1819 году в «Трудах» Общества было опубликовано вольное переложение «Послания Горация к Меценату»  – первое печатное произведение Тютчева. В 1819 году Тютчев поступил на словесное отделение Московского университета, слушал лекции профессора Мерзлякова по теории словесности и истории русской литературы, лекции издателя журнала «Вестник Европы» М.Т. Каченовского по археологии и истории изящных искусств, а его университетским товарищем был М.П. Погодин, ставший известным историком. В университетские годы Тютчев сблизился с будущими участниками кружка Раича – с поэтом и теоретиком литературы С.П. Шевыревым, с писателем-романтиком и философом князем В.Ф. Одоевским, с религиозным мыслителем и писателем А.Н. Муравьевым. По свидетельству Ивана Аксакова, Тютчев был высококультурным интеллектуалом и с самых ранних лет постоянно расширял свой умственный кругозор, жадно стремился к познаниям, обладал способностью читать с поразительной быстротой и удерживать прочитанное в памяти до мельчайших подробностей. Когда перечитываешь стихи Тютчева и его письма, то убеждаешься в его широчайшей культуре – его строки отсылают нас к вольнолюбивой лирике Пушкина и манере поэтического письма Гейне и Вяземского, к романтическому стилю и одической традиции XVIII века, представленной именами Ломоносова и Державина, к сюжетам античной мифологии и к Библии, к философским идеям Шеллинга и Шопенгауэра, Платона и Паскаля, к эпическим творениям Гомера и к трагедиям Шекспира, к публицистике Герцена и славянофильским идеям – все Тютчев пропускает через «внутренний мир» своей всемирно отзывчивой души и все прочитанное и воспринятое приобретает высокую лирическую тональность в его стихах. Духовно возрастая среди будущих деятелей русской науки и культуры, Тютчев оставался независим в суждениях и живо интересовался вопросами художественными и эстетическими, философскими и политическими. Будучи сам «верующим вольнодумцем» и «певцом свободы» (это роднит Тютчева со всеми независимыми и самобытными религиозными мыслителями, такими как М.Ю. Лермонтов и Н.А. Бердяев), Тютчев откликнулся на пушкинскую оду «Вольность», призывая поэта смягчать, а не тревожить сердца сограждан:

Огнем свободы пламенея
И заглушая звук цепей,
Проснулся в лире дух Алцея –
И рабства пыль слетела с ней.
От лиры искры побежали
И вседробящею струей,
Как пламень божий, ниспадали
На чела бледные царей.

Счастлив, кто гласом твердым, смелым
Забыв их сан, забыв их трон,
Вещать тиранам закоснелым
Святые истины рожден!
И ты великим сим уделом,
О муз питомец, награжден!

Воспой и силой сладкогласья
Разнежь, растрогай, преврати
Друзей холодных самовластья
В друзей добра и красоты!
Но граждан не смущай покою
И блеска не мрачи венца,
Певец! Под царскою парчою
Своей волшебною струною
Смягчай, а не тревожь сердца!

                Русский религиозный философ, поэт и публицист Владимир Соловьев считал лирическую поэзию Тютчева одним из самых драгоценных кладов в нашей отечественной культуре, а «несравненного поэта» – бесспорным гением, «которым гордилась бы любая литература» и о котором оставили восторженные отзывы такие деятели нашей литературы как Лев Толстой и А.А. Фет, Аполлон Григорьев и И.С. Аксаков, написавший превосходное сочинение о жизни и личности Тютчева, его характере и убеждениях. На творчество поэта обратил внимание и русский философ и литературный критик Николай Страхов, произносящий имя Федора Ивановича Тютчева с высоким почтением, видя в нем – «одного из замечательнейших русских людей по уму и убеждениям», «поэта пушкинской плеяды», горячего патриота, близкого к славянофильским убеждениям и верящего в великое предназначение России в исторических судьбах мира. С эстетическим восторгом читая тютчевские стихи, Иван Тургенев утверждал, что Тютчев – «один из самых замечательных русских поэтов», вдохновенный язык его поэзии «часто поражает читателя счастливой смелостью и почти пушкинской красотой своих оборотов». «Легко указать на те отдельные качества, которыми превосходят его более даровитые из теперешних наших поэтов: на пленительную, хотя несколько однообразную, грацию Фета, на энергическую, часто сухую и жесткую страстность Некрасова, на правильную, иногда холодную живопись Майкова; но на одном Тютчеве лежит печать той великой эпохи, к которой он принадлежит и которая так ярко и сильно выразилась в Пушкине; в нем одном замечается та соразмерность таланта с самим собою, та соответственность его с жизнью автора – словом, хотя часть того, что в полном развитии своем составляет отличительные признаки великих дарований». Когда читаешь рассуждения Ивана Тургенева о том, что «язык Тютчева часто поражает смелостью и красотой своих  оборотов», то сразу вспоминается тютчевское стихотворение радуга и то, как им описан процесс ее постепенного исчезновения – с присущей ему поэтической чуткостью и стремлением к точности и естественности выражения, поэт говорит, что радуга – «в высоте изнемогла»:

Как неожиданно и ярко
По влажной неба синеве
Воздушная воздвиглась арка
В своем минутном торжестве.
Один конец в леса вонзила,
Другим за облака ушла;
Она полнеба обхватила
И в высоте изнемогла...

                Размышляя о своеобразии стихосложения у Пушкина и Тютчева, Валерий Брюсов писал: «Пушкин умел определять предметы по их существу; Тютчев стремился их определять по впечатлению, какое они производят в данный миг. Именно этот прием, который теперь назвали бы «импрессионистическим», и придает стихам Тютчева их своеобразное очарование, их магичность». Находя в лирических стихах Тютчева «отблеск» блистательной пушкинской эпохи, Иван Тургенев решительно заявлял: «О Тютчеве не спорят, кто его не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии». Прочтя «Записки охотника» Ивана Тургенева, Тютчев с восторгом писал: «Редко встречаешь в такой мере и в таком полном равновесии сочетание  двух начал: чувства художественности и чувства глубокой человечности. С другой стороны, не менее поразительно сочетание реальности в изображении человеческой жизни со всем, что в ней есть сокровенного, и сокровенного природы со всей ее поэзией». Эти строки можно с полным правом отнести и к творчеству самого Тютчева, которое проникнуто «чувство глубокой человечности», столь пронзительно звучащего в строках стихотворения «Слезы людские, о слезы людские...»:

Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой,
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые,-
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую порою ночной.

                Как верно подметил И.С. Аксаков: «Стихи Тютчева отличаются такой непосредственностью творчества, которая, в равной степени по крайней мере, едва ли встречается у кого-либо из поэтов. Поэзия не была для него сознанной специальностью, своего рода литературным. Он был поэт по призванию, которое было могущественнее его самого,  но не по профессии. Он священнодействовал, как поэт, но, не замечая, не сознавая сам своего священнодействия, не облекаясь в жреческую хламиду, не  исполняясь некоторого благоговения к себе и своему жречеству. Его ум и его сердце были, по-видимому, постоянно заняты: ум витал в области отвлеченных, философских или исторических помыслов; сердце искало живых ощущений и треволнений; но прежде всего и во всем он был поэт, хотя собственно стихов он оставил по себе сравнительно и не очень много. Стихи у него не были плодом труда, хотя бы и вдохновенного, но все же труда, подчас даже усидчивого у иных поэтов. Когда он их писал, то писал невольно, удовлетворяя настоятельной, неотвязчивой потребности, потому что он не мог их не написать: вернее сказать, он их не писал, а только записывал. Они не сочинялись, а творились. Они сами собой складывались в его голове, и он только ронял их на бумагу, на первый попавшийся лоскуток». Пламенным поклонником поэзии Тютчева был А.А. Фет – величайший русский «жрец чистого искусства», переводчик Горация, Овидия, Гете, Шиллера и Байрона, наш самобытный и тончайший лирик, ценитель красоты стиха, певучести и гармонии мировосприятия, выразивший свой восторг в послании к «обожаемому поэту» – в надписи «На книжке стихотворения Тютчева»:

Вот наш патент на благородство,
Его вручает нам поэт:
Здесь духа мощного господство,
Здесь утонченной жизни цвет.
В сыртах не встретишь Геликона,
На льдинах лавр не расцветет,
У чукчей нет Анакреона,
К зырянам Тютчев не придет.
Но Муза, правду соблюдая,
Глядит: а на весах у ней
Вот эта книжка небольшая –
Томов премногих тяжелей.

                Странным, таинственным и удивительным образом складывалась литературная судьба Тютчева – при жизни поэта его стихи не пользовались популярностью – ни отдельные публикации в альманахах и журналах, ни опубликованные А.С. Пушкиным в журнале «Современник» тютчевские стихотворения, «присланные из Германии», не два отдельных издания его стихотворений – под редакцией Ивана Тургенев в 1854 году и под редакцией И.С. Аксакова в 1868 году – не произвели сильного впечатления на литературных критиков и читающую публику. Как констатировал В.Ю. Тынянов: «Историческая перспектива оказывается в отношении Тютчева изломанной, неровной. Особый характер литературной деятельности – перерывы в печатании; глубокие и длительные перерывы интереса к нему, забвения и толчками идущие воскрешения…». При жизни Тютчева и долгое время после его кончины почитателями его поэзии были те, кто являл собой цвет русской культуры – избранный круг ценителей тютчевского творчества – Пушкин и Некрасов, Иван Тургенев и Фет, Аксаков и Хомяков, Достоевский и Толстой, в то время как большинство современников не смогли по достоинству понять и оценить его лирические шедевры – «Проблеск», «Видение», «Цицерон», «Душа хотела б быть звездой…», «Бессонница», «Утро в горах», «Сон на море», «Как океан объемлет шар земной…», «О чем ты воешь, ветр ночной?..». В широких читательских кругах не заинтересовались тютчевским творчеством даже когда в 1850 году Некрасов в январском номере журнала «Современник» опубликовал свою знаменитую статью «Русские второстепенные поэты», в которой  дал высокую оценку поэзии Тютчева, отнеся его к «первостепенным поэтическим талантам» и с негодованием отметил, что в тридцатые годы литературные критики не обратили внимание на превосходного поэта. В статье «Русские второстепенные поэты» Некрасов пояснял, что именует поэтов «второстепенными» «не по степени достоинства, а по степени известности», и, размышляя по поводу тютчевского стихотворения «Осенний вечер» и строк «есть в светлости осенних вечеров умильная, таинственная прелесть…», писал, что каждый стих Тютчева «хватает за сердце,  как хватают за сердце в иную минуту беспорядочные, внезапно набегающие порывы ветра; их слушать больно, и перестать слушать жаль». Стихотворение «Осенний вечер» неоспоримо свидетельствует о поэтической силе и изумительной зоркости Тютчева – его умение видеть и передавать в созвучиях слов тончайшие оттенки своего поэтического созерцания и касаться сокровенных струн души человеческой:

Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть...
Зловещий блеск и пестрота дерев,
Багряных листьев томный, легкий шелест.
Туманная и тихая лазурь
Над грустно-сиротеющей землею,
И, как предчувствие сходящих бурь,
Порывистый, холодный ветр порою,
Ущерб, изнеможенье, и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Возвышенной стыдливостью страданья.

                Русский религиозный мыслитель, поэт и литературный критик Дмитрий Мережковский впоследствии отмечал, что «недаром услышал Некрасов у Тютчева эти звуки ветра осеннего: ведь его же собственная песнь родилась из той же музыки: «Если пасмурен день, если ночь не светла, если ветер осенний бушует…» Из той же музыки ветра ночного: «О чем ты воешь, ветр ночной, о чем ты сетуешь безумно?» Для Некрасова – о муке рабства, о воле человеческой; для Тютчева – тоже о воле, но иной, нечеловеческой – о древнем хаосе». По мысли Мережковского, сравнивая впечатление при чтении стихов Тютчева с чувством, которое испытывает человек «у постели молодой умирающей женщины, в которую он был влюблен», и, намекая «на бурю смерти, бурю хаоса, и на влюбленность, начало космоса, - проникает Некрасов в тайну Тютчева, как никто из критиков». С изумлением читая лирические стихи Тютчева, Некрасов без сомнений поставил его в один ряд с Пушкиным и Лермонтовым: Пушкин, Лермонтов и Тютчев – три вершины русской поэзии. Лев Толстой с печалью сетовал на то, что интеллигенция наша забыла Тютчева и не смогла понять ни идейно-смысловой глубины содержания его стихов, ни их оригинальной художественной формы – все у Тютчева строго – и содержание и форма. Можно сказать, что Тютчев воплотил в своем творчестве непреходящий пушкинский завет, данный всем творцам искусства: «Служенье Муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величаво». Размышляя о «великих и страшных традициях русского духа и русского искусства», русский религиозный мыслитель Иван Ильин ставил Тютчева в один ряд с Пушкиным, Гоголем и Достоевским, видя в нем истинного художника – жреца мировых тайн, постигаемых сердцем, умеющего петь о муках и созерцаниях. Касаясь темы необычной литературной судьбе Тютчева и неблагосклонности к его поэзии массового читателя, Иван Тургенев проницательно указывал на то, что Тютчев – высококультурный и утонченный поэт-мыслитель с тонким эстетическим вкусом – плодом многостороннего образования, начитанности и богатого жизненного опыта, а его творчество не обращено к толпе и не ждет ее одобрения. «Для того чтобы вполне оценить Тютчева, надо самому читателю быть одаренным некоторою тонкостью понимания, некоторою гибкостью мысли, не остававшейся слишком долго праздной». Находя в лице Тютчева истинного художника слова, создавшего речи, «которым не суждено умереть», Тургенев предрекал, что его стихи в грядущих эпохах найдут теплое сочувствие всех, кому дорога русская поэзия, они «переживут многое в современной литературе, что теперь кажется долговечным и пользуется шумным успехом». Слова Тургенева оказались пророческими. Поэзия Тютчева навсегда вошла в сокровищницу русской и мировой культуры, что интуитивно предчувствовал и сам поэт, прозорливо писавший:

Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,-
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...

                В исследовательской литературе о жизни и творчестве Тютчева распространено воззрение, что поэта мало трогала судьба его поэтических созданий, что он самоустранился от непосредственного участия в литературной жизни и неохотно отдавал стихи в печать. Однажды Тютчев вместе с ненужными бумагами нечаянно бросил в камин листы со своими стихи и переводами, а когда заметил это, то иронично утешил себя мыслью, что в истории человечества случались и более грандиозные катастрофы – сгорела даже знаменитая Александрийская библиотека. Если мы внимательно и вдумчиво изучим все дошедшие до нас отзывы Тютчева о своей поэзии, то нам станет ясно, что поэт ставил перед собой грандиозные замыслы и не находил удовлетворениях в своих стихах – сдержано, а порой и пренебрежительно называя все написанное – «бумагомараньем», «мнимопоэтическими профанациями внутреннего чувства», «постыдной выставкой напоказ своих язв сердечных». Если мы глубже вникнем в миросозерцание Тютчева и его мысли о творчестве, в те горькие жалобы, раздающиеся со страниц его писем, на то, что он не может высказать во всей глубине и во всем размахе свои мысли и чувства, то мы поймем причину его неудовлетворенности своими стихами. В своих письмах Тютчев сокрушался о том, что, дабы ясно выразить свои мысли ему понадобились бы целые тома, а как только он берется за перо – ничего не выходит. В письме к А.И. Георгиевскому поэт в отчаянии восклицал: «Боже мой, Боже мой, да что общего между стихами, прозой, литературой, целым внешним миром и тем... страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит –  этой жизнью, которою вот уже пятый месяц я живу и о которой я столько же мало имел понятия, как о нашем загробном существовании». С горечью в сердце Тютчев признавался, что не в силах высказать самое сокровенное: «Я чувствую, что все, что я… говорю… туманно, отрывочно, бессвязно и передает… лишь душевную тревогу». По наблюдению Ивана Аксакова, Тютчев «казался  влачившим тяжкое бремя собственных дарований, страдавшим от  нестерпимого блеска своей собственной, неугомонной мысли. Понятно теперь, что в этом блеске тонули для него, как звезды в сиянии дня, его собственные поэтические творения. Понятны его пренебрежение к ним и так называемая авторская скромность. Таков был этот своеобразный,  высокодаровитый, смелый  и смиренный мыслитель и поэт;  таков был этот замечательный человек, неотразимо привлекательный  изяществом  всех проявлений своего духа, - самым сочетанием силы и слабости». Все, что свершалось в духовном мире Тютчева во всем своем  исполинском объеме и во всей неизмеримой глубине и размахе его напряженной и драматичной внутренней жизни и все то, что в минуту прозрения открывалось его «вещей душе», не находило полного выражения даже в его исповедально-лирических стихах – в них были лишь бледные намеки и отзвуки его поэтических откровений. Как все величайшие поэты – от Данте, Шекспира и Новалиса до Лермонтова, Фета и Блока, Тютчев  со всей силой прочувствовал невыразимость сокровенной душевной жизни и испытал тайный трепет перед тем неизъяснимым и неизреченным, что открывается не только в природе с ее великолепной и загадочной картиной звездного неба, но и в безднах души человеческой:

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои-
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи,-
Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи,-
Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей-
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи,-
Внимай их пенью – и молчи!..

                В изумительном стихотворении«Silentium!» Тютчев виртуозно возвещает о том, как непостижимое в нас самих вызывает священный трепет – поэт прозревает в душе человека целый мир «таинственно-волшебных дум» – мир более таинственный и грандиозный, чем вся видимая нами вселенная с ее звездами и галактиками. Для мистически настроенной души Тютчева очевидно, что непостижимое есть не только в бурной жизни природы и в драматичном ходе мировой истории, не только в космосе и его иконе – звездном небе, но и в душе человека, в которой есть нечто сокровенное, что нельзя высказать никаким словом: «Мысль изреченная есть ложь!». В своей замечательной книге «Самопознание» великий русский религиозный мыслитель Николай Бердяев обратил внимание на то, что личность человека с ее внутренним миром – более таинственна, чем внешняя вселенная, отсюда – «мучительное несоответствие между мыслью и ее словесным выражением», что превосходно запечатлел Тютчев в своей «апофатической лирике». Я бы сказал, что в стихотворении Silentium!» Тютчев поэтически наметил то, что русский философ Борис Вышеславцев впоследствии назовет «апофатической антропологией», провозглашающей, что созданный по образу и подобию Божиему человек со всеми падениями и взлетами его духа, со всей драмой его земного бытия, с его метаниями и исканиями, думами и чувствами, страстями и идеалами есть непостижимая и неизъяснимая тайны – таинственна как духовная сущность человека, так и его высшее предназначение и его уникальная личность – каждый человек есть создание небывалое и неповторимое. Во всей русской поэзии и литературе именно Тютчев со всей лирической силой и экзистенциальной остротой прочувствовал и поэтически выразил невыразимое в душе человека. Как христианский поэт-романтик и религиозный экзистенциалист в русской лирике, Тютчев прекрасно понимал насколько неописуемо трудно передать точными словами внутреннюю жизнь души во всей ее неизмеримой полноте и завораживающей таинственности. Можно сказать, что апофатизм – экзистенциальная позиция христианского миросозерцания Тютчева, ощущающего таинственность природы с ее стихийной мощью и таинственность внутреннего мира человека, который можно выразить в стихах лишь поэтическими намеками – лишь берущими за душу созвучиями строк, запоминающимися образами и волнующими изречениями. Надо сказать, что еще Лермонтов риторически вопрошал: «А душу ль можно рассказать?». Видя в своей душе – «Элизиум теней», не находящий полного выражения в словах, Тютчев не мог найти удовлетворения в своих стихах, но, несмотря на необычайно суровую самооценку Тютчева и иронические высказывания о своей поэзии, нельзя сказать, что поэта не волновала судьба его творчества. Когда Иван Гагарин в своем письме от 12 июня 1836 года сообщил Тютчеву о том, что его стихи высоко оценили Вяземский, Жуковский и Пушкин, то обрадованный поэт признался, что испытал удовлетворение оттого, что нашел подтверждение своим мыслям в согласии ближних и обрел духовную связь с великими поэтами России – ту жизненную и сокровенную связь, на которой «основаны все религии, все общества, все языки». Ни один поэт не может быть равнодушен к тому, как отзовется его слово. Тютчев не мог отнестись равнодушно к публикации двадцати четырех своих стихотворений в пушкинском «Современнике», но он видел, что его поэтическое слово нашло отклик только в узком кругу избранных лиц, в то время как широкая читающая публика и литературная критика не смогла понять и оценить его «истинно-поэтических» стихотворений. По разъяснению Вадима Кожинова, в конце 1830 – в начале 1840 годов в русской культуре происходил существенный и резкий перелом – смена системы ценностей, а потому нет ничего удивительного в том, что не только лирические стихи Тютчева, но и великая книга стихов «Сумерки» нашего поэта-мыслителя Евгения Баратынского, вышедшая в свет в 1842 году, не нашла сочувствия и понимания в читательской среде. Приехав в Петербург через девять месяцев после публикации своих стихов на страницах пушкинского «Современника», Тютчев не обнаружил никаких печатных и устных откликов – за исключением восхищенного сочувствия Жуковского и Вяземского. Впоследствии, с изумлением зачитываясь стихами Тютчева, Аполлон Майков посвятил поэту свое чудное и проникновенное стихотворение:

Народы, племена, их гений, их судьбы
Стоят перед тобой, своей идеи полны,
Как вдруг застывшие в разбеге бурном волны,
Как в самый жаркий миг отчаянной борьбы
Окаменевшие атлеты...
Ты видишь их насквозь, их тайну ты постиг,
И ясен для тебя и настоящий миг,
И тайные грядущего обеты...
Но грустно зрячему бродить между слепых,
«Поймите лишь, - твердит, - и будет вам прозренье!
Поймите лишь, каких носители вы сил, -
И путь осветится, и все падут сомненья,
И дастся вам само, что жребий вам судил!»

                По слову русского писателя Бориса Зайцева, бесподобными лирическими стихами Тютчева восхищались лучшие люди XIX века – ярчайшие представители русской культурной элиты – Аполлон Григорьев и Полонский, Некрасов и Фет, Достоевский и Владимир Соловьев, а Лев Толстой «для себя» даже ставил его «выше Пушкина», в то время как читатели и литературные критики словно не заметили тютчевское творчество – «и так вплоть до Владимира Соловьева, в девяностых годах XIX века вновь и окончательно открывшего и прославившего его главным образом как поэта философского и мистического прозрения… Русские символисты приняли и передали славу его в XX век, как провозвестника символизма». Русские поэты-символисты Серебряного века провозгласили Тютчева своим предтечей и видели в нем подлинного классика русской литературы, стоящего в одном ряду с величайшими поэтами России – с Пушкиным и Лермонтовы, Некрасовым и Фетом. Среди поэтов Серебряного века внутренне ближе всех был к Тютчеву поэт-символист Александр Блок, которому была свойственна «безумная любовь» к жизни и «неотступное чувство катастрофы», умение чувствовать ритм своей исторической эпохи и экзистенциальная тревога, пронизывающая его творчество. Для лирики Тютчева характерно не только задумчиво-величавое, но и тревожное звучание: «О вещая душа моя, о сердце полное тревоги!..». Эта «душевная тревога» Тютчева, умевшего охватывать чувством и мыслью жизнь «во всем ее исполинском объеме и развитии», имела таинственный и мирообъемлющий характер, являясь тревогой о судьбе России и всей драме всемирной истории, о русском народе, о всем человечестве и о каждой отдельной и уникальной душе человеческой. Стремясь понять смысл творчества Тютчева, выявить ее философское содержание и оценить ее чисто художественное достоинство, считая, что тютчевская поэзия – «принадлежит к самым значительным и замечательным созданиям русского духа», ведь в ней русский стих достиг той утонченности – той «эфирной высоты», как говорил А.А. Фет, которой ранее не было, русский поэт-символист и декадент Валерий Брюсов находил в Тютчеве – «одного из величайших мастеров русского стиха» и «учителя поэзии для поэтов». Надо сказать, что сам Тютчев словно предвидел свою поэтическую судьбу, о чем свидетельствует его чудное стихотворение «Душа хотела б быть звездой…»  – не звездой, ярко горящей на темно-синем полуночном небе, а звездой, как дымом, сокрытой палящими солнечными лучами:

Душа хотела б быть звездой,
Но не тогда, как с неба полуночи
Сии светила, как живые очи,
Глядят на сонный мир земной,-

Но днем, когда, сокрытые как дымом
Палящих солнечных лучей,
Они, как божества, горят светлей
В эфире чистом и незримом.

                В религиозно-философском прочтении лирическое стихотворение Тютчева «Душа хотела б быть звездой…» имеет глубокий богословский смысл – оно обращает нас к стихам Библии, где сказано, что души праведных воссияют как звезды в Царстве Небесном, а спасенные будут осенены сиянием вечного и нетварного Божественного Света – достигнут обожения и будут сынами Всевышнего и «богами по благодати», как пророчески и вдохновенно пояснял преподобный Максим Исповедник. В вечном сиянии ослепительных и животворящих лучей Христа Спасителя, именуемого «Солнцем Правды», души праведников – как звезды «горят светлей в эфире чистом и незримом», а их «сокрытость» – знак смирения, верности Богу и любви к Нему, ибо верные Христу ищут не своей, но Божьей славы. Если с позиции религиозной метафизики и христианской сотериологии стихотворение «Душа хотела б быть звездой…» возвещает на образном языке поэзии о тайне спасения и свидетельствует о глубокой религиозности Тютчева и его устремленности к горнему миру, то в историческом аспекте, это стихотворение рассматривалось Вадимом Кожиновым как выражение сокровенных дум поэта и пророческое предвидение поэтической судьбы Тютчева, предугадавшего грядущий всенародный отзыв на свою поэзию: «Именно такой была в течение долгого ряда десятилетий судьба воплотившей его душу поэзии. Палящие лучи бурных стихий русской жизни сокрывали ее как дымом – в сущности, вплоть до наших дней… Тютчев долго был такой – светлейшей, но незримой – дневной звездой. Палящие лучи грандиозного пожарища, охватившего Россию, сокрывали эту звезду… Но теперь мы все видим ее проникновенный и неиссякаемый свет».  По историософскому замечанию Николая Бердяева, высказанному его книге «Новое Средневековье», лирическая и метафизическая поэзия Тютчева – его «ночные стихи» с их волнующими экзистенциальными мотивами, грозными пророчествами и глубокими религиозно-философскими смыслами – нашли отклик в читателях в силу того, что мир вступил в «ночную эпоху» истории. Наступила ночь и на небосклоне русской жизни и русской культуры ярко воссияла звезда тютческой поэзии. Не случайно, противопоставляя «дневного поэта» Некрасова и «ночного поэта» Тютчева, Дмитрий Мережковский писал в эпоху Серебряного века, что «во дни Некрасова, в морозно–солнечные дни русской общественности, в рабочие будни 60 годов XIX века, не видно было Тютчева, как дневного месяца: «Весь день, как облак тощий он в небесах едва не изнемог; настала ночь — и светозарный бог сияет…». Настала ночь Некрасова – и засиял Тютчев. Ночью люди спят; бодрствуют и видят немногие. Эти немногие, увидевшие Тютчева –  Пушкин, Тургенев, Лев Толстой, Достоевский, Некрасов и, наконец, мы, «декаденты», «дети ночи» по преимуществу». В нашем литературоведении не раз поднимался вопрос: почему современники Тютчева – русские литературные критики – те самые, которые смогли оценить Пушкина, Лермонтова и Некрасова –  не смогли понять и оценить его поэзию? В статье «Как слово наше отзовется…» Евгений Лебедев высказывал мысль, что в своих стихах Тютчев обращался к разным поколениям русской читающей публики и составить единое представление о его лирике могли лишь немногие, отсюда и феномен Тютчева – «поэта для немногих». Но, во-первых, каждый великий поэт обращается в своих стихах не только к современникам, но и ко всем будущим поколениям, грядущим в мир, а смысл его поэзии имеет вечно актуальный и животрепещущий характер – таковы книга Иова и книга Екклесиаста, древнегреческие трагедии Эсхила и Софокла, «Божественная Комедия» Данте и драмы Шекспира, «Фауст» Гете и поэмы Байрона, таковы и лирические шедевры Тютчева, во-вторых, достаточно прочесть хотя бы одно тютчевское стихотворение – «Цицерон», «День и ночь», «Как хорошо ты, о море ночное…»,  «Как ни тяжел последний час…» или «О вещая душа моя!..», чтобы понять, что это – превосходный поэт, а его лучшие стихи – великолепны и принадлежат вершинам русской и мировой лирики.  По лирической мощи и философской глубине своих лучших поэтических творений Тютчев равен Пушкину и Гете. Задаваясь вопросом – «почему стихи Тютчева долгое время не имели успеха?», Николай Страхов полагал, что разгадка состоит  в том, что поэт «не отдается вольно своему вдохновению и своему стиху. Чудесный язык не довольно певуч и свободен, поэтическая мысль, хотя и яркая и грациозная, не рвется безотчетно и потому не подмывает слушателя. Но это полное обладание собою, эта законченность мысли и формы не исключает поэзии; у Тютчева есть порывы, стоны и крики, тонкости и наивности, не уступающие никаким увлекающимся и заливающимся в своем пении поэтам. Непоэтического, прозы, у него нет в стихах, и всю свою поэзию он дает нам в виде настоящего, чистого золота, каким она явилась у него в душе. Он был человек глубокого образования и тонкого вкуса, и это отразилось и на содержании и на форме его стихов. Кто возьмет его, как он есть, тот испытает самое полное наслаждение, какое может дать поэтическое творчество». Взять хотя бы чудное стихотворение «Сны» – бесспорный шедевр тютчевской лирики, который не только созвучен философским думам Кальдерона о том, что земная жизнь есть сон, но и выражает мироощущение Тютчева и его уникальную и неповторимую манеру поэтического письма:

Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами...
Настанет ночь – и звучными волнами
Стихия бьет о берег свой.

То глас ее: он нудит нас и просит...
Уж в пристани волшебный ожил челн;
Прилив растет и быстро нас уносит
В неизмеримость темных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной,
Таинственно глядит из глубины,-
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены.

                В стихотворении «Сны» великолепно раскрывается поэтическое созерцание Тютчева и его чувство земной жизни – скоротечной и текучей, как воды реки, в которую не ступить дважды, уносимой «в неизмеримость темных волн» – в вечность, его живое чувство бесконечности пылающей бездны звезд, окружающей нашу планету. Как верно подметила Н.Ю. Буровцева, «так мог бы сказать человек, взглянувший на нашу планету из космоса». Когда я читаю тютческое стихотворение «Сны», то живо ощущаю таинственность и величие Божьего мира и в душе моей зреет вопрос: Что такое эта окружающая нас со всех сторон бездна непознанного и какой смысл на ее фоне имеет наша скоротечная жизнь со всеми ее скорбями и надеждами, печалями и радостями, думами, желаниями и молитвам – что мы все перед лицом невозмутимого молчания бесконечных звездных пространств, повергавших Паскаля в неизъяснимый трепет?  В одном из своих стихотворений Тютчев опишет всю драму скоротечной человеческой жизни всего в пяти животрепещущих строках, заявляя, что наша земная жизнь – это даже не дым, а лишь «тень, бегущая от дыма». Гениальное выражение «тень, бегущая от дыма» усиливает и углубляет мысль Тютчева о мимолетности и неуловимости жизни, но в то же время как глубоко религиозный и христианский поэт, он возвещает, что жизнь «светлеет в вышине» – обретает смысл и озаряется радостью, возносясь к небесному и вечному. Как и древнегреческий философ Платон, Тютчев понимал, что наше земное мимолетное и бренное существование – это не вечное бытие, а лишь временное бывание. Всех живущих ожидает смерть – земная жизнь мелькнет как тень, бегущая от дыма, а дух – как дым вознесется ввысь – в вечность. По замечанию Валерия Брюсова, «Тютчев с исключительным пристрастием относился к мечте, к фантазии, ко сну. Он говорит, что поэт в мире живет «как в царстве снов» («На камень жизни роковой»). Он клянет «рассудок», который «все опустошил» («А.Н.М.»). В стихотворении «Как океан объемлет шар земной» сны названы особой «»стихией», неодолимо влекущей к себе человека. В замечательном стихотворении «Сон на море» Тютчев рисует новый мир, открывающийся в сновидениях: сады, лабиринты, чертоги, столпы, неведомые лица, волшебные твари, таинственные птицы... В послании «Е. Н. Анненковой» Тютчев прямо прославляет мир фантазии, в котором «другую видим мы природу», говоря:

И в нашей жизни повседневной
Бывают радужные сны,
В край незнакомый, в мир волшебный,
И чуждый нам и задушевный,
Мы ими вдруг увлечены.

Мы видим: с голубого своду
Нездешним светом веет нам,
Другую видим мы природу,
И без заката, без восходу
Другое солнце светит там...

Все лучше там, светлее, шире,
Так от земного далеко...
Так розно с тем, что в нашем мире,-
И в чистом пламенном эфире
Душе так родственно-легко.

Проснулись мы,- конец виденью,
Его ничем не удержать,
И тусклой, неподвижной тенью,
Вновь обреченных заключенью,
Жизнь обхватила нас опять.

Но долго звук неуловимый
Звучит над нами в вышине,
И пред душой, тоской томимой,
Все тот же взор неотразимый,
Все та ж улыбка, что во сне.

                Наконец, в стихах о «Безумии» есть темное влечение к этому состоянию души, которое хотя и названо «жалким», но при котором все же возможно «мнить», что слышишь, угадываешь тайную жизнь природы...». Таинственный мир грез – «тихая область видений и снов» –  всегда приковывал к себе мысль Тютчева – поэта-мыслителя, гордо шагающего «по высям творенья» и «над хаосом звуков», о чем свидетельствует его стихотворение «Сон на море» – высокий образец лирической мощи и гигантского вдохновения,  отличающийся смелостью образов и музыкальной красотой:

И море и буря качали наш челн;
Я сонный был предан всей прихоти волн,
И две беспредельности были во мне,
И мной своенравно играли оне.
Кругом, как кимвалы, звучали скалы,
И ветры свистели, и пели валы.
Я в хаосе звуков летал оглушен,
Над хаосом звуков носился мой сон:
Болезненно-яркий, волшебно-немой,
Он веял легко над гремящею тьмой.
В лучах огневицы развил он свой мир:
Земля зеленела, светился эфир,
Сады, лабиринты, чертоги, столпы,
И чудился шорох несметной толпы.
Я много узнал мне неведомых лиц,
Зрел тварей волшебных, таинственных птиц,
По высям творенья я гордо шагал,
И мир подо мною недвижно сиял.
Сквозь слезы, как дикий волшебника вой,
Лишь слышался грохот пучины морской,
И в тихую область видений и снов
Врывалася пена ревущих валов.

                Мысль о том, что вся наша жизнь объята снами – навевает печальные раздумья об эфемерности нашего бытия, о скоротечности нашего существования и несбыточности наших мечтаний, а образ океана с его «неизмеримостью темных волн»  напоминает мне признание великого ученого и испытателя природы Исаака Ньютона, постигшего законы движения небесных тел, но ощущающего себя ребенком, собирающим ракушки, выброшенные на берег, в то время как необозримый океан с его неведомыми далями и глубинами по-прежнему стоит перед его пытливым взором как великая и неразгаданная тайна. Как поэт с мистическим и апофатическим мировосприятием, близкий святому Дионисию Ареопагиту, Николаю Кузанскому и Семену Франку, Тютчев со священным восторгом и трепетом чувствует, что наше трезвое и рациональное мышление не в силах постичь тайну бытия во всей ее неизмеримой глубине, ведомой одному предвечному Богу. Всякое рассудочное знание обречено на недостоверность, в силу того, что сущность бытия – рационально непостижима. Не случайно в стихотворении «А.Н. М.» как поэт-романтик Тютчев противопоставляет рациональному мышлению и опустошающему все рассудку с его «законами тесными» естественных наук – «златокрылые мечты» и «чудесные вымыслы» творческого воображения, волшебные сны и поэтическую интуицию:

Нет веры к вымыслам чудесным,
Рассудок все опустошил
И, покорив законам тесным
И воздух, и моря, и сушу,
Как пленников – их обнажил;
Ту жизнь до дна он иссушил,
Что в дерево вливала душу,
Давала тело бестелесным!..

Где вы, о древние народы!
Ваш мир был храмом всех богов,
Вы книгу Матери-природы
Читали ясно, без очков!..
Нет, мы не древние народы!
Наш век, о други, не таков.

О, раб ученой суеты
И скованный своей наукой!
Напрасно, критик, гонишь ты
Их златокрылые мечты;
Поверь – сам опыт в том порукой,-
Чертог волшебный добрых фей
И в сновиденье – веселей,
Чем наяву – томиться скукой
В убогой хижине твоей!..

                В своих лирических стихах Тютчев выступает не как отрицатель ценности научного познания и просвещения, и не как иррационалист подобный Шопенгауэру и Ницше, но как мыслитель-интуитивист и поэт-мистик, чувствующий духовную реальность метафизического мира и видящий в истории и природе, а также в сокровенной душевной жизни человека не только действие темных иррациональных и хаотических сил, но и святой Божьей силы и святого вдохновения, осеняющего поэтов и дающего познание сокровенной сущности вещей. В своей обыденной жизни – в «дневном» бытии – поэт напоминает простого смертного, он неприметен как месяц в дневных лучах, рассеян, дик в глазах светского общества и полон тайных дум, но в священный час вдохновения и созерцания поэт преображается – как светозарный месяц, сияющий на небе в тихий час глубокой ночи:

Ты зрел его в кругу большого света:
То своенравно-весел, то угрюм,
Рассеян, дик, иль полон тайных дум –
Таков поэт,- и ты презрел поэта!..

На месяц взглянь: весь день, как облак тощий,
Он в небесах едва не изнемог, -
Настала ночь –  и, светозарный бог,
Сияет он над усыпленной рощей!

                Как поэт Тютчев чувствовал свою душу «жилицей двух миров», он жил на грани двойного бытия – «дневного» и «ночного», обыденного и сакрального, земного и небесного, его сердце билось с пророческой тревогой и неисцелимой тоской, его вещий взор заглянул за грань земного бытия – в бездну роковую, его чуткий слух слышал «страшные песни» ночного ветра о древнем хаосе. В стихотворении «Лебедь» Тютчев описал двойную бездну, окружающую лебедя – дольнюю и горнюю, и, используя излюбленное в европейской и в русской литературной традиции символическое сопоставление орла и лебедя, предпочел гордому полету орла с его неподвижными очами «всезрящий сон» лебедя:

Пускай орел за облаками
Встречает молнии полет
И неподвижными очами
В себя впивает солнца свет.

Но нет завиднее удела,
О лебедь чистый, твоего –
И чистой, как ты сам, одело
Тебя стихией Божество.

Она, между двойною бездной,
Лелеет твой всезрящий сон –
И полной славой тверди звездной
Ты отовсюду окружен.

                Размышляя о тайне вдохновения Тютчева, Валерия Брюсов полагал, что поэт был полон рокового влечения к хаосу и черпал вдохновение из соприкосновения с тем, что за гранью «блеска проявлений дневного мира». Но если мы обратимся к возвышенному стихотворению Тютчева «Поэзия», то увидим, что истоки его вдохновения коренятся не в темном хаосе и не в «страшных песнях» ночного ветра, а в соприкосновении с Богом и горним миром, откуда нисходит к смертным Поэзия, исцеляя их души от клокочущих страстей:

Среди громов, среди огней,
Среди клокочущих страстей,
В стихийном пламенном раздоре,
Она с небес слетает к нам-
Небесная к земным сынам,
С лазурной ясностью во взоре –
И на бунтующее море
Льет примирительный елей.

                В земном мире между людьми царит стихия пламенного раздора, но среди земных народов с клокочущими страстями является Поэзия – как светлый Ангел Господень, не подверженный страстям – «с лазурной ясностью во взоре», слетает она с небес к земным сына и умиротворяет их души, изливая на бунтующее море свой примирительный елей. Как и А.С. Пушкин, Тютчев был убежден, что «не для житейского волненья, не для корысти, не для битв», а «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв» рождаются поэты. Высшее назначение поэзии – смягчать сердца и угашать огонь клокочущих страстей, одолевать стихию пламенного раздора и изливать на души людей небесный елей, примиряющих их между собой, с самими собой и с Богом. В своем поэтическом послании А.А. Фету Тютчев писал, что иным достался от природы «инстинкт пророчески-слепой» – живое и сильное чувство жизни и чуткость к природе и ее красоте, без проникновения в ее тайну, в то время истинный поэт постигает за зримой оболочной внешних явлений природы и истории их сокровенную и духовную суть:

Иным достался от природы
Инстинкт пророчески-слепой,-
Они им чуют-слышат воды
И в темной глубине земной...

Великой Матерью любимый,
Стократ завидней твой удел-
Не раз под оболочкой зримой
Ты самое ее узрел...

                Последние строки стихотворения «Иным достался от природы…» можно отнести к самому Тютчеву, умеющему видеть жизнь и смерть, природу и душу мира не во внешних явлениях, но без покрова. Мало кто умел так живо и тонко чувствовать прекрасное в природе – если творения Пушкина поражают грациозностью его поэтического гения, стихи и поэмы Лермонтова отзываются в сердце пронзительной тоской, содержат грозные пророчества и чарующие «звуки небес», поэтическая арфа Жуковского услаждает слух «пленительной сладостью» волшебных созвучий, лирика Хомякова воспламеняет дух и вдохновляет на высокие нравственные подвиги, мощные и звучные песни жизнеутверждающей поэзии Языкова полны избытком чувств и сил, а элегическая печаль поэтическим дум Баратынского погружает в тихое раздумье, то стихи Тютчева – это чистая поэзия и целое поэтическое откровение, которое соединяет в себе художественную красоту и певучесть, жизненный опыт, философское глубокомыслие и восторженность духа. Можно только изумляться тому печальному факту, что российская читающая публика долгое время не смогла по достоинству оценить даже такое стихотворение как «Весенняя гроза», которое было напечатано в «Галатее» еще в 1829 году:

Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.

Гремят раскаты молодые,
Вот дождик брызнул, пыль летит:
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.

С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной, и шум нагорный,
Все вторит весело громам.

Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.

                В своей статье «Как слово наше отзовется…» Евгений Лебедев обращая внимание на то, что «сто с лишним лет длился «поединок роковой» Тютчева с читателями и закончился его победой». В наши дни Тютчев рассматривается как эталонный классик русской поэзии и почитается наравне с величайшими поэтами России – Пушкиным и Лермонтовым, Фетом и Некрасовым, Жуковским и Блоком, но сущность его поэзии до сих пор окутана тайной, несмотря на все попытки от Владимира Соловьева и Валерия Брюсова до современных литературоведов разгадать и изъяснить ее. Когда вдумчиво читаешь стихи Тютчева, то ощущаешь, будто вглядываешься в завораживающую своей тайной сияющую бесконечность ночного звездного неба, где каждое стихотворение – это сверкающая звезда и поэма в сжатом виде, лирическая исповедь поэта и целый художественный мир «таинственно-волшебных дум». Схожее восторженное чувство испытал А.А. Фет, глубоко вникший в лирику Тютчева и считавший ее – высочайшим образцом, самым превосходным выражением сущности лиризма: «Два года тому назад, в тихую, осеннюю ночь, стоял я в темном переходе Колизея и смотрел в одно из оконных отверстий на звездное небо. Крупные звезды пристально и лучезарно глядели мне в глаза и, по мере того, как я всматривался в тонкую синеву, другие звезды выступали передо мною и глядели на меня так же таинственно и так же красноречиво, как и первые. За ними мерцали во глубине еще тончайшие блестки и мало-помалу всплывали в свою очередь. Ограниченные темными массами стен, глаза мои видели только небольшую часть неба, но я чувствовал, что оно необъятно и что нет конца его красоте. С подобными ощущениями раскрываю стихотворения Тютчева. Можно ли в такую тесную рамку (я говорю о небольшом объеме книги) вместить столько красоты, глубины, силы, одним словом поэзии!». Самое сокровенное в духовном мире Тютчева – это великая и неизъяснимая тайна, которая откроется только в вечности – на Суде Божием и в вечной жизни, ибо ее невозможно охватить мыслью, как невозможно смертному и ограниченному человеку охватить все звездное небо и всю вселенную единым  взором, но подобно тому, как мы можем «читать» звездную книгу, постигая тайны вселенной и изумляясь красоте звездного небосвода, так мы можем читать стихи Тютчев, вникать в его миросозерцание и в драму его жизни, разгадывать его думы и чувства. Творчество было для Тютчева не только самовыражением художника слова, но актом бытия – в стихах он излагал свои философские раздумья и изливал свои душевные переживания. По своему жизненному призванию и дарованию Тютчев – один из превосходнейших наших лирических поэтов, составляющих цвет русской культуры;  он – высокоодаренная натура с глубочайшим внутренним миром «таинственно-волшебных дум»,  гениальный поэт с «вещей душой», чуткой к драматичному ходу всемирной истории и открытой безднам, великий мыслитель и один из творцов монументальной русской историософии. Стихи Тютчева есть лирическая исповедь и излияние сердца, выражение его дум и пророчеств, скорбей, надежд и молитв. Поэт-импрессионист Серебряного века Максимилиан Волошин писал, что в стихах подлинного поэта заключается истинная жизнь его души, она переливается в лирически-исповедальные стихи, а не выражается во внешних фактах его биографии. Лирика Тютчева имеет исповедальный характер, но помня о его экзистенциальной позиции – «апофатизме» – признании в том, что есть нечто сокровенное и невыразимое, что нельзя передать в слове, нужно отметить, что он не перелил в свои стихи всю внутреннюю и сокровенную жизнь – читая стихи Тютчева, мы входим в святилище его внутреннего мира, но Святая Святых его души остается тайной, ведомой одному Богу. Я думаю, что права Т.А. Кошемчук, писавшая в книге «Русская поэзия в контексте православной культуры» о том, что  стихи Тютчева – это «лишь фрагменты, лишь отдельные свидетельства о подлинной, глубинной жизни души», «осколки его внутреннего опыта, это не вся жизнь поэта в ее подлинности и полноте, но отдельные свидетельства о его возвышенных или горестных переживаниях и постижениях, его порой смутных, порой переменчивых состояниях духа,  светлых, мажорных в юности и чаще минорных, порой трагически безысходных – в зрелые и поздние годы. В русле христианской традиции осмыслял поэт то, что ему открывалось в собственной душе и в мире: глубокую жажду горнего, нестерпимость удушливо-земного, инфернальные бездны в себе и в мире, сущность тварного бытия с его красотой, возвышающей дух, и с его холодом и равнодушием к человеку. Загадка природного мира и загадка человека в их полярности, в их острой антиномичности предстояли перед внутренним взором поэта во всей их мучительной неразрешенности. И высокие откровения, и искусы духа, и горькую жалобу найдем мы в стихах поэта. И если взлеты и прозрения духа, явленные в стихах, окрашены в христианские тона, то и искушения и духовный упадок – это отступление христианина, а не нормальное состояние язычника, и для читателя, не бесчувственного по отношению к христианству, явственно звучит, вопреки отдельным трагическим нотам, основной, христианский тон тютчевской поэзии». По признанию Тютчева, стихи слагались его пером под влиянием сильных впечатлений, они запечатлевали его умственную и душевную жизнь с определенный момент его исторического бытия. Многогранная личность Тютчева и его духовный мир – это великая и неизъяснимая тайна, которая во всей ее грандиозной полноте и неизмеримой глубине откроется только в вечности, но вдумчиво читая его стихи – лирику, имеющую исповедальный характер и проникнутую экзистенциальными мотивами, – мы соприкасаемся с внутренним миром поэта, с его философскими думами, отчаянными сомнениями, эстетическими восторгами, светлыми мечтами, роковыми страстями и тихими надеждами, с сокровенной жизнью его души, до конца невыразимой, с горестными падениями и творческими взлетами его духа. По сильному и проникновенному слову Н.В. Гоголя, лирическая поэзия есть исповедь поэта и выражение высшей правды о духовной жизни, разворачивающейся в душе художника слова, отражение высоких движений его души, его самонужнейшие заметки и биография его «восторгновений»: «Гремит ли поэт в оде, поет ли в песне, жалуется ли в элегии, или же повествует в балладе, повсюду высказывает личные тайны собственной души». Лирическая поэзия Тютчева – это зеркало его души, исповедь сердца и свиток, содержащий его думы, чувства и мечты, это – целый художественный мир, где каждое стихотворение несет на себе отпечаток сокровенной духовной и душевной жизни поэта, всех творческих усилий его духа, возвышающегося над обыденной реальностью нашего материального мира. В светлый момент поэтического восторга, когда душа возносится над гнетущей прозой обыденной и суетливой жизни, поэт мог назвать свою душу «Элизиумом теней» и воскликнуть в стихах:

Душа моя, Элизиум теней,
Теней безмолвных, светлых и прекрасных,
Ни помыслам годины буйной сей,
Ни радостям, ни горю не причастных,-

Душа моя, Элизиум теней,
Что общего меж жизнью и тобою!
Меж вами, призраки минувших, лучших дней,
И сей бесчувственной толпою?..

                На духовно-экзистенциальные истоки тютчевского творчества обратил внимание Иван Тургенев, писавший, что его стихи «не придуманы, а выросли сами, как плод на дереве», а сам Тютчев является поэтом-мыслителем, чья мысль всегда образна и проникнута глубоким чувством: «Если мы не ошибаемся, каждое его стихотворение начиналось мыслию, но мыслию, которая, как огненная точка, вспыхивала под влиянием глубокого чувства или сильного впечатления; вследствие этого, если можно так выразиться, свойства происхождения своего мысль Тютчева никогда не является читателю нагою и отвлеченною, но всегда сливается с образом, взятым из мира души или природы, проникается им, и сама его проникает нераздельно и неразрывно.  Исключительно, почти мгновенно лирическое настроение поэзии Тютчева заставляет его выражаться сжато и кратко, как бы окружить себя стыдливо-тесной и изящной чертой; поэту нужно высказать одну мысль, одно чувство, слитые вместе, и он большею частью высказывает их единым образом…». Размышляя о загадке личности и творчества Тютчева и значении его поэзии и дум для России и ее культуры, И.С. Аксаков, верно указывал на то, что «Тютчев был не только самобытный, глубокий мыслитель, не только своеобразный, истинный художник-поэт, но и один из малого числа носителей, даже двигателей нашего русского, народного самосознания…Ум сильный и  твердый – при слабодушии, при бессилии воли, доходившем до  немощи; ум зоркий и трезвый, при чувствительности нервов самой тонкой, почти  женской – при раздражительности, воспламенимости, одним словом, при творческом  процессе  души поэта, со всеми ее мгновенно вспыхивающими призраками и самообманом; ум деятельный, не знающий ни отдыха, ни истомы при совершенной неспособности к действию – при усвоенных с детства привычках лени, при  необоримом  отвращении к внешнему труду, к какому бы то ни было принуждению; ум постоянно голодный, пытливый, серьезный, сосредоточенно проникавший во все вопросы истории, философии, знания; душа, ненасытно жаждущая    наслаждений, волнений, рассеяний, страстно отдававшаяся впечатлениям текущего дня, так что к нему можно было бы применить его собственные стихи про творения природы весной:

Их жизнь, как океан безбрежный,
Вся в настоящем разлита...

                Дух  мыслящий, неуклонно сознающий ограниченность человеческого ума, но в  котором  сознание  и чувство этой ограниченности не довольно восполнялись живительным  началом  веры; вера, признаваемая умом, призываемая сердцем, но не  владевшая  ими  всецело, не управлявшая волей, недостаточно освещавшая жизнь, а потому не вносившая  в  нее  ни гармонии, ни единства... В этой двойственности, в этом противоречии и заключался трагизм его существования. Он не находил ни успокоения своей мысли, ни мира своей душе. Он избегал оставаться наедине с самим собой, не выдерживал  одиночества и как ни раздражался «бессмертной пошлостью людской», по его собственному выражению, однако не в силах  был обойтись без людей, без общества, даже на короткое время». В книге «Русская поэзия в контексте православной культуры» Т.А. Кошемчук писала о том, что Тютчев воспринимался советскими литературоведами как поэт-философ, но если бы она глубже вникла в сочинение И.С. Аксакова и в статьи Владимира Соловьева и Валерия Брюсова, то увидела бы, что Тютчева считали поэтом-мыслителем и поэтом-метафизиком уже в дореволюционные годы, а Владислав Ходасевич – выдающийся поэт Русского Зарубежья, утверждал, что Тютчев «всю жизнь философствовал. Но мысль была для него тоже «златотканным покрывалом» над бездной пророческих снов, подавляющего, но величественного беспамятства, духовного хаоса, оттуда к нему доносились любимые голоса непостижимого, невыразимого». Мысль и вдохновение у Тютчева неразлучны – каждое его стихотворение овеяно мыслью – иногда блистательно-ироничной, иногда торжественно-драматичной, но всегда глубокой – мыслью сильного и свободного ума, проникающего все сферы философских изысканий, но мыслящего образно. Сравнивая поэтическое мышление Тютчева и его философскую лирику с лирикой двух других русских поэтов-мыслителей – А.С. Хомякова и Евгения Баратынского, И.С. Аксаков писал: «Мысль в стихотворениях Тютчева вовсе не то, что у Хомякова или у Баратынского. Поэтические произведения Хомякова – это как бы отрывки целой, глубоко обдуманной, исторически-философской или нравственно-богословской системы. Искренность убеждения, возвышенность духовного строя, жар одушевления придают многим его стихотворениям силу увлекательную. Но если мысль его способна восходить до лиризма, все же она, втиснутая в рифмы и размер, в рамки стихотворения, не вмещается в них, перевешивает художественную форму в ущерб себе и ей; художественная форма ее теснит и сама насилуется. Читая его стихи, вы забываете о художнике и имеете в виду высоко нравственного мыслителя и проповедника. Впрочем, это сознавал и сам Хомяков, как мы видели из вышеприведенного его письма к А.Н. Попову о Тютчеве. Что же касается до Баратынского, этого замечательного оригинального  таланта, то его стихи бесспорно умны, но это ум – остуживающий поэзию. В нем немало грации, но холодной. Его стихи согреваются только искренностью тоски и разочарования. Пушкин недаром  назвал его Гамлетом; у Баратынского чувство всегда мыслит и рассуждает. Там  же,  где мысль является отдельно как мысль, она, именно по недостатку цельности  чувства, по недостатку жара в творческом горниле поэта, редко сплавляется  в  цельный поэтический образ. Он трудно ладит с внешней художественной формой;  мысль иногда торчит сквозь нее голая, и рядом с прекрасными стихами попадаются  стихи нестерпимо тяжелые и прозаические. У Тютчева, наоборот, поэзия была  той  психической средой, сквозь которую преломлялись сами собой лучи его мысли и проникали на свет Божий уже  в виде поэтического представления. У него не то, что мыслящая поэзия, а поэтическая  мысль; не  чувство  рассуждающее,  мыслящее, а мысль чувствующая и живая. От этого внешняя художественная форма не является у него надетой на мысль, как перчатка на руку, а срослась с нею, как покров кожи с телом, сотворена вместе и одновременно, одним процессом: это сама плоть мысли». Как метко подметил Вадим Кожинов, слово в стихах Тютчева – не пустой звук, оно всецело пронизано смыслом, а потому философская поэзия Тютчева, «созидаемая из всего накопленного столетиями богатства русского слова, - поэзия подлинно национальная по самой своей сути. Она вобрала в себя смысловые токи и устного народного творчества, и летописей, и «Слова о полку Игореве», и древнерусского богословия во всем его многообразии, и поэзии восемнадцатого столетия». По складу своего ума и своему дарованию Тютчев был поэтом-мыслителем и величайшим метафизиком в русской поэзии – более глубоким и проникновенным, чем Ломоносов и Державин, чем Веневитинов, Шевырев и Баратынский, Необыкновенно зоркий и глубокий ум Тютчева непрерывно мыслил, поэтому каждое его поэтическое слово и афористичное высказывание «сочилось мыслью», он – непревзойденный мастер поэтического афоризма, о чем свидетельствуют его знаменитые изречения – «мысль изреченная есть ложь», «день пережит – и слава Богу», равно как и бессмертные строки одного из его стихотворений:

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.

                Во всей русской поэзии Тютчев – самый яркий и гениальный представитель философской лирики, в своих волнующих стихах обращающийся к вековечным вопросам человеческого бытия – вопросам о человеке, его жизни и ее смысле, о смерти и бессмертии, о любви и роковых страстях, о счастьи и страдании, о вере и Боге. Размышляя о философских мотивах в поэзии Тютчева, священник Павел Флоренский отмечал, что для его лирики характерны глубокая искренность и подлинность высказывания, сознание тщетности и мимолетности человеческой жизни,  изумление перед красотой природы – как и Гете, Тютчев воспринимал природу во всей ее величественной цельности, как и Шеллинг, он постигал первичную основу ее бытия – темную бездну, наконец, как и славянофилы, он верил в великую будущность России и ее особое религиозное и культурно-историческое призвание в судьбах мира, он провозглашал своеобразие русского духа, призванного возвыситься нал противостоянием Востока и Запада, подняться на новую ступень культурного и исторического бытия. Лирика Тютчева проникнута экзистенциальной тревогой «вещей души», а сердце поэта, бьется на пороге двойного бытия – материального и духовного, поэтому его поэзия изобилует философскими раздумьями, выражая христианскую веру поэта и его романтическое миросозерцание, духовное восприятие природы и экзистенциальные мотивы скоротечности человеческой жизни и зыбкости окружающей нас социальной действительности, колеблемой  «бурями» истории. В самых проникновенных и сильных стихах Тютчев является как философствующий поэт, предчувствующий «минуты роковые» всемирной исторической драмы и стремящийся уловить своим провидческим взором сокровенный смысл ее «высоких зрелищ», он ощущает себя – одиноким скитальцем, стоящим «на краю земли», поставленным «лицом к лицу пред пропастию темной»  – вглядывающимся в темную бездну – в древний хаос, разверзающийся в природе, в истории и в душе человека, наконец, он – поэт-молитвенник, ищущий спасение у ног Иисусовых. Когда в тихий вечерний час угасает закат, заливающий небесную даль золотистым сиянием, и первые звезды вспыхивают на темнеющем небе, я с замиранием сердца перечитываю такие поэтические шедевры Тютчева как «Цицерон», «День и ночь», «Silentium!», «О чем ты воешь, ветр ночной?..», то убеждаюсь, что Тютчев – величайший философ в русской поэзии, а его лирика с ее глубокими думами и душевными переживаниями, излившимися в трепетных строках, с ее темой любви и смерти, страдания и счастья и экзистенциальной ситуацией одинокого человека, стоящего на краю бездны и с мистическим трепетом вглядывающегося в величайшие и неизъяснимые загадки бытия – это целое поэтическое откровение. Будучи не только выдающимся мыслителем, но и поэтом-романтиком и христианским поэтом-интуитивистом, Тютчев лучше Канта и Шеллинга понимал границы познавательных способностей человеческого ума и сравнивал нашу «смертную мысль» с фонтаном, чья струя взмывает в небесную высь, стремясь достичь «заветной высоты» – достичь познания Абсолютной Истины, но затем – она обречена «пылью огнецветной ниспасть на землю»:

Смотри, как облаком живым
Фонтан сияющий клубится;
Как пламенеет, как дробится
Его на солнце влажный дым.
Лучом поднявшись к небу, он
Коснулся высоты заветной –
И снова пылью огнецветной
Ниспасть на землю осужден.

О смертной мысли водомет,
О водомет неистощимый!
Какой закон непостижимый
Тебя стремит, тебя мятет?
Как жадно к небу рвешься ты!..
Но длань незримо-роковая
Твой луч упорный, преломляя,
Свергает в брызгах с высоты.

                По оценке протоиерея Василия Зеньковского: «В Тютчеве очень трудно отделить его поэтические прозрения от работы его мысли; некоторые из самых замечательных его стихотворений представляют превосходную поэтическую обработку мыслей, рождавшихся независимо от поэтических прозрений его. Между прочим это обстоятельство очень затрудняло и затрудняет надлежащую оценку творчества Тютчева. Первоклассный поэтический талант его облекал в удачнейшие стихи то, что рождалось в работе мысли, - поэзия слишком часто была к услугам именно мысли Тютчева. Для нашей цели – раскрытия философских мотивов, которые проявлялись в поэтических интуициях, поэзия Тютчева особенно трудна для анализа. Достаточно, например, прочитать интересную статью Владимира Соловьева о Тютчеве, чтобы сразу почувствовать, что Соловьев (а за ним и другие исследователи Тютчева) просто не различал у Тютчева его поэтической интуиции от поэтической обработки чисто мыслительных построений... Тютчев был, конечно, серьезным и глубоким мыслителем, во многом самостоятельным,  и эта работа мысли наполняла его душу, лишь иногда выражаясь в превосходно сделанных стихах. Не этой ли работой мысли Тютчев и привлекал к себе сердца людей, мировоззрение которых было созвучно с мыслями Тютчева (Лев Толстой, Владимир Соловьев, Тургенев)? Если к этому присоединить совершенство формы, то станет понятным тот ореол, который окружает Тютчева доныне». В отличие от профессиональных европейских философов – Спинозы и Декарта, Канта и Фихте, Шеллинга и Гегеля – философская мысль Тютчева не имеет отвлеченный и рассудочный характер – она не столько конструируется рассудком, сколько вызревает в сокровенной глубине его отзывчивого сердца и облекается в запоминающийся поэтический образ, отсюда – та лирическая мощь и экзистенциальная взволнованность, та грациозность и красота, которая присуща его думам в стихах. Размышляя о поэтической мысли Тютчева, А.А. Фет задавался вопросом – «что такое поэтическая мысль, чем она разнится от мысли философской и какое место занимает в архитектонической перспективе поэтического произведения?», и отвечал следующим образом: Как самая поэзия –  воспроизведение не всего предмета, а только его красоты, поэтическая мысль только отражение мысли философской и опять-таки отражение ее красоты; до других ее сторон поэзии нет дела. Чем резче, точнее философская мысль, тем вернее обозначена ее сфера, чем ближе подходит она к незыблемой аксиоме, тем выше ее достоинство. В мире поэзии наоборот. Чем общей поэтическая мысль, при всей своей яркости и силе, чем шире, тоньше и неуловимей расходится круг ее, тем она поэтичней. Она не предназначена, как философская мысль, лежать твердым камнем в общем здании человеческого мышления и служить точкою опоры для последующих выводов; ее назначение – озарять передний план архитектонической перспективы поэтического произведения или тонко и едва заметно светить в ее бесконечной глубине. Нет в мире предмета без соответственной ему идеи в душе человека, нет перспективы без озаряющего ее света, нет поэтического созерцания без поэтической мысли. Поэтому, приступая к произведению истинно прекрасному, напрасно с такой настойчивостью требуют мысли. Если требования относятся к мысли в чисто философском значении, то от подобных требований надо лечиться, а еще лучше того родиться так, чтобы различать две совершенно различные вещи. Если же поиски за мыслью поэтической, тогда нужно вглядываться в поэтическую перспективу… Придайте поэтической мысли резкость и незыблемость аксиомы – она сейчас станет в ряду великих истин... Изваяйте из мрамора море и поставьте на его волнах каменную нимфу – все захохочут; а придайте у ног этой же нимфы,- одной каменной волне форму движения, и ваша нимфа будет качаться по бурному морю». Находя тайное сродство духа и природы, сравнивая морскую стихию и стихию мысли, уподобляя бегущие думы – волнам с их вечным прибоем и вечным отбоем, Тютчев восклицал:

Дума за думой, волна за волной-
Два проявленья стихии одной:
В сердце ли тесном, в безбрежном ли море,
Здесь – в заключении, там – на просторе,-
Тот же все вечный прибой и отбой,
Тот же все призрак тревожно-пустой.

                По характеру своего таланта Тютчев – самобытный и полновластный властелин поэтической мысль. Смотрит ли поэт на завораживающие картины природы или на «высокие зрелища» роковых минут истории, с тоской ли зовет былое или с тревогой вглядывается в грядущее, обращает ли взор свой к «внешнему миру» или погружается в созерцание внутреннего мира своей задумчивой души, касается ли смерти и любви, счастья и страдания, веры и неверия – всюду его сопровождает яркая и глубокая мысль, выходящая из головы поэта сразу облаченная в поэтический образ, как Афина Паллада вышла во всеоружии из головы Зевса. По глубокомысленному замечанию Валерия Брюсова, «как ни интересны, как ни замечательны те мысли, которые Тютчев прямо высказывает в своих стихах, мысли, продуманные им, осознанные, - гораздо замечательнее то сокровенное содержание его поэзии, которое вложено им в стихи «бессознательно», в силу тайной творческой интуиции. Это, так сказать, те подземные ключи, которыми питается его поэзия, которые ей дают ее несокрушимую силу и ее несравненную красоту. Тютчев в своих статьях, в своих рассудочных стихотворениях – остроумный, хотя немного парадоксальный диалектик; в метафизической основе своей поэзии Тютчев – глубокий мыслитель, самостоятельно, под своим углом зрения, освещающий тайны мира». Процесс мышления для Тютчева никогда не был отвлеченным и холодным логическим процессом, но всегда сопрягался с художественным видением и поэтической интуицией его души, насквозь проникался «тревогой» его души, ее горем и радостями, ее сокровенной внутренней жизнью со всеми муками и волненьями, чаяниями и молитвами, отчаянными сомнениями и высокими христианскими идеалами. Процесс мышления для Тютчева – это всегда драматичный, сокровенный и экзистенциальный процесс, содержащий в себе все вопрошания ума и тревоги сердца, все укоры его совести и нравственные идеалы. Иван Аксаков писал, что «увлечения  сердца не ослабляли деятельности его философской мысли», а я бы сказал, что ум Тютчев мыслил экзистенциально и сердечно, поэтому в его философских стихах звучит крик сердечной боли, невольно рвущийся из груди поэта – все то, что настойчиво и властно тревожило его душу, жгло его сердце и волновало его мысль. По остроте своего ума Тютчев мог бы соперничать с Данте и Шекспиром, с Лермонтовым и Достоевским, а по ироничности натуры он отчасти напоминал Гейне, хотя был благороднее этого немецкого поэта, ведь его ирония – это не ирония едкой насмешки и презрительного сарказма, а скорее – сократическая ирония поэта-мудреца. По свидетельству Ивана Аксакова, уму Тютчева «была в сильной степени присуща ирония, но не едкая ирония скептицизма и не злая насмешка отрицания, а как свойство, нередко встречаемое в умах особенно крепких, всесторонних и зорких, о которых не ускользают, рядом с важными и несомненными, комические  и двусмысленные  черты  явлений. В иронии Тютчева не было ничего грубого, желчного и оскорбительного, она была всегда остра, игрива, изящна и особенно тонко задевала замашки и обольщения человеческого самолюбия… Нередко вслед за, игривым, шутливым словом можно было подслушать как бы невольные стоны, исторгавшиеся из его груди. Его ум сверкал иронией – его душа ныла... А между тем не было, по-видимому, человека приятнее и любезнее. Его  присутствием оживлялась всякая беседа; неистощимо сыпались блестки его чарующего остроумия; жадно подхватывались окружающими его меткие изречения, из которых каждое было в своем роде артистическим изделием самой тонкой, узорчатой, художественной чеканки;  он  пленял и утешал все внемлющее ему общество. Но вот, внезапно, неожиданно скрывшись, он на обратном пути домой; или вот он, с накинутым на спину пледом,  бродит  долгие часы по улицам Петербурга, не замечая и удивляя прохожих... Тот ли он самый?..».  По всеобъемлющей характеристике А. Горнфельда, Тютчев – «блестящий собеседник, яркие, меткие и остроумные замечания которого передавались из уст в уста тонкий и проницательный  мыслитель, с равной уверенностью разбиравшийся в высших вопросах бытия и в подробностях текущей исторической жизни, самостоятельный даже там, где он не выходил за пределы установившихся воззрений, человек, проникнутый культурностью во всем, от внешнего обращения до приемов мышления; он производил обаятельное впечатление особой – отмеченной Никитенко – «любезностью  сердца, состоявшей не в соблюдении светских приличий (которых он никогда и не нарушал), но в деликатном человечественном внимании к личному  достоинству  каждого». Впечатление нераздельного господства мысли – таково было преобладающее впечатление, которое производил этот хилый и хворый старик, всегда оживленный неустанной творческой  работой мысли. Поэта-мыслителя чтит в нем, прежде всего, и русская литература». В светских беседах и философских разговорах Тютчев поражал собеседников блеском своего живого ума, яркими мыслями и остроумными изречениями, тонкими замечаниями и глубокомысленными рассуждениями. Как аристократ по происхождению и по натуре Тютчев любил светское общество – любил его блеск и изысканность, как любил утонченную культуру, но, всю жизнь вращаясь в светских кругах, он так и не стал «светским человеком» и никогда не покорялся «светской морали», оставаясь независимым в суждениях и самобытным в творчестве, далеким от тщеславия. Отдаваясь поэзии в минуту вдохновения, он мгновенно вспыхивал и столь же быстро угасал, выразив в стихах то, что открылось в сокровенных глубинах его творческого духа. За всем блеском остроумия и хлесткой иронией Тютчева таилась тревога его «вещей души», неизбывная грусть от нестерпимого однообразия обыденной жизни и тоска по горнему миру:

Как над горячею золой
Дымится свиток и сгорает,
И огнь сокрытый и глухой
Слова и строки пожирает, -

Так грустно тлится жизнь моя
И с каждым днем уходит дымом;
Так постепенно гасну я
В однообразье нестерпимом.

О Небо! если бы хоть раз
Сей пламень развился по воле,
И не томясь, не мучась доле,
Я просиял бы – и погас!

                Эстетическое восхищение и мистический трепет перед таинственностью и мощью природы и ее грозных стихий, тяготение к архаическому языку, к высокой стилистике, пророческом пафосу и торжественности стиля, столь характерных для од, псалмов и героических поэм – роднило поэзию Тютчева с лирикой Ломоносова и Державина – величайших поэтов XVIII века. В искусстве стихосложения Тютчев проявил себя как наследник монументальных форм лирики Ломоносова и Державина, но восприняв одическую традицию и торжественность ораторского стиля с его вопросами и восклицаниями, он стал творцом новых образных миров и преобразовал классическую оду в совершенное новое произведение – сжал пространство стиха, причем каждое слово и каждый звук в его стихотворениях обрели необычайную значительность – идейно-смысловую, интонационную и душевно-эмоциональную. По глубокомысленному замечанию Дмитрия Мережковского, «там, где Льву Толстому и Достоевскому нужны целые эпосы, Тютчеву достаточно несколько строк; солнечные системы, туманные пятна «Войны и мира», «Братьев Карамазовых» сжимает он в один кристалл, в один алмаз. Вот почему критика так беспомощно бьется над ним. Его совершенство для нее почти непроницаемо. Этот орешек не так-то легко раскусить: глаз видит, а зуб неймет. Толковать Тютчева – превращать алмаз в уголь. Мысль делает его всемирным, ибо существо мысли всемирно. Пушкин, даже в лучших переводах, непонятен для нерусских; он только для нас, изнутри всемирен. Тютчев, если бы его перевести как следует, был бы так же понятен, как Лев Толстой и Достоевский: он и для мира, извне всемирен… Самое сильное – самое тихое. Тише всех, сильнее всех русских поэтов – Тютчев». Как поэт Тютчев по преимуществу лирик; не драматическая и эпическая, а лирическая поэзия – его стихия. По меткой характеристике Ивана Тургенева, «в даровании Тютчева нет никаких драматических или эпических начал, хотя ум его, бесспорно, проник во все глубины современных вопросов истории». Тютчев – бесспорный маэстро и непревзойденный виртуоз в области лирический поэзии: «Чувство природы в нем необыкновенно тонко, живо и верно; но он, говоря языком, не совсем принятым в хорошем обществе, не выезжает на нем, не принимается компонировать и раскрашивать свои фигуры. Сравнения человеческого мира с родственным ему миром природы никогда не бывают натянуты и холодны у Тютчева, не отзываются наставническим тоном, не стараются служить пояснением какой-нибудь обыкновенной мысли, явившейся в голове автора и принятой им за собственное открытие.  Язык страсти, язык женского сердца ему знаком и дается ему…». В сравнении с монументальными одами Ломоносова и Державина тютческие стихи производят впечатление «поэтических осколков» и «оды в сжатом виде», «лирических миниатюр» и «фрагментов», но при этом его самые глубокие и сильные стихотворения вмещают в себя содержание, равное по масштабу державинской оде «Бог» и ломоносовским псалмам. Если лирику Тютчева образно сравнить с ночным небом, то можно сказать, что каждое его стихотворение – это сияющая звезда, самобытный художественный мир со своей композицией, образами, драматургией и мелодией. С одной стороны, лирика Тютчева тяготеет к одической поэтике XVIII века – к классицизму Ломоносова и Державина, а с другой стороны – к жанру элегии, канонизированному в русской литературе Жуковским и Батюшковым. Если с классической одой поэзию Тютчева связывает торжественность тона и изысканная величавость его лирических стихов, то с элегией – экзистенциальные мотивы одиночества человека во вселенной, горестных утрат и щемящих сердце воспоминаний, роковых любовных драм, острого переживания мимолетности жизни, тоски по вечности и предчувствий смерти. В своей статье «Вопрос о Тютчеве» обращая внимание на то, что без Ломоносова и Державина  историческая перспектива по отношению к Тютчеву не может быть верно понята – монументальный образ «колесниц мироздания», катящейся в «святилище небес», тревожные интонации тютчевской лирики – «О вешая душа моя! О сердце, полное тревоги...» восходит к державинским одам с их величавостью и вопрошаниями, Юрий Тынянов утверждал, что «Тютчев –  предельное разложение монументальных форм; и одновременно Тютчев – необычайное усиление монументального стиля…  Но Тютчев – последний этап витийственной «догматической» лирики XVIII века. Его лирика приучает к монументальному стилю в малых формах». По проницательному замечанию Б.М. Эйхенбаума, Державиным был заложен камень русского романтизма, тем самым открылся путь Державина к романтизму, по которому прошел Тютчев  его «одическими фрагментами». Поэтика фрагмента с его непосредственным выражением мыслей и чувств восходит к творчеству немецких романтиков, а это роднит лирику Тютчева с романтической поэзией. В истории русской литературы поэзия Тютчева – это звено, связующее одическую лирику Ломоносова и Державина и монументальный стиль XVIII века с лирикой романтической и символической. В лирике Тютчева скрещивается одическая традиция XVIII века с романтической поэтикой, монументальный стиль торжественной оды сжимается в «одический фрагмент» и сближается с элегиями Жуковского и Батюшкова, приобретая новый поэтический язык и новые оттенки поэтической метафизики с ее темами человек и Бог, человек и вселенная. По своему месту в истории русской поэзии Тютчев – преемник Ломоносова и Державина, наследник монументального стиля и одической традиции XVIII века, но в то же время он – одна из центральных фигур русского романтизма, поэт, стилизующий державинские и ломоносовские поэтические формы и дающий им новую жизнь, отвечая на самые острые и жгучие философские и политические вопросы своей исторической эпохи. Если для Ломоносова и Державина были характерны монументальные формы философской лирики – классические оды, то для лирики Тютчева характерен «фрагмент» как художественная форма – ода в сжатом виде с ее певучестью, грациозностью мысли и ораторскими интонациями, что ярко видно на примере его великолепного стихотворения «Цицерон»:

Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал – и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»
Так!.. но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всем величье видел ты
Закат звезды ее кровавый!..

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был –
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

                В стихотворении «Цицерон» с огромной силой выразилось трагическое чувство жизни Тютчева и его понимание истории. В своей ораторской речи с пророческим пафосом поэт возвещает, что исторический процесс катастрофичен – в истории все зыбко – народы и царства исчезают во «всепоглощающей и миротворной бездне». Это мировосприятие роднит Тютчева как с Державиным и его одой «На тленность», так и с историософией Владимиром Эрном и его идеей «катастрофического прогресса». Ощущая себя «обломком старых поколений», обреченным уступить дорогу «новому младому племени», Тютчев не бежал от «бурь гражданских и тревоги». Когда «твердая и непоколебимая почва» содрогается от гула социальных землетрясений и надвигающихся исторических катастроф, он «чутким ухом припав к растреснутой земле, чему-то внемлет жадным слухом...». То, что Тютчев обладал даром предвидения и был поэтом-провидцем доказывают не только его «профетические стихи», но и его личное признание: «Бывают минуты, когда я задыхаюсь от своего бессильного ясновидения, как заживо погребенный, который внезапно приходит в себя». В книге «Русская идея» Николай Бердяев отмечал, что Тютчев – один из самых глубоких русских поэтов с профетическим даром, он не только выразил в своих стихах метафизически-космическую тему, но и предвидел мировую революцию:. «За внешнем покровом космоса он видит шевелящийся хаос… Этот же хаос Тютчев чувствует и за внешними покровами истории и предвидит катастрофы. Он не любит революции и не хочет ее, но считает ее неизбежной. Русской литературе свойственен профетизм, которого нет в такой силе в других литературах. Тютчев чувствовал наступление «роковых минут истории». В роковые минуту исторических катастроф, когда рушатся прежние социокультурные миры и происходят гражданские смуты и революционные бури, мировые войны, столкновение и крушение цивилизаций человек становится зрителем «высоких зрелищ» всемирно-исторической драмы и приобщается к бессмертию. Для Тютчева было характерно экзистенциальное восприятие истории – он воспринимал исторические события как факты личной судьбы, поэтому поэт так живо откликался на все, что совершалось в мире, а его поэзия – одно из самых глубоких и проникновенных запечатлений событий эпохи – от восстания декабристов 14 декабря 1825 года и польского восстания 1831 года до революций в Европе 1848 года и Крымской войны. По своим политическим взглядам Тютчев был просвещенным монархистом – он мог сетовать на то, что «в России канцелярия и казарма», «все движется около кнута и чина», саркастически отзываться об аракчеевщине, видеть изъяны «самовластье» и с воодушевлением приветствовал отмену крепостного права, но в то же время – он был верным сыном Отечества и отрицательно относился ко всем революционным потрясениям – в том числе к восстанию декабристов, которых поэт расценивал как печальных жертв «мысли безрассудной»:

Вас развратило Самовластье,
И меч его вас поразил, -
И в неподкупном беспристрастье
Сей приговор Закон скрепил.
Народ, чуждаясь вероломства,
Поносит ваши имена –
И ваша память от потомства,
Как труп в земле, схоронена.

О жертвы мысли безрассудной,
Вы уповали, может быть,
Что станет вашей крови скудной,
Чтоб вечный полюс растопить!
Едва, дымясь, она сверкнула,
На вековой громаде льдов,
Зима железная дохнула –
И не осталось и следов.

                По историософскому воззрению Тютчева, ход истории катастрофичен, ведь в ее основе лежит борьба таинственных и грозных сил – бури истории сметают цивилизации с лица земли и ставят человека перед лицом мировых катастроф, давая ему возможность как быть созерцателем ее высоких зрелищ и постигать сокровенный смысл совершающегося, так и быть деятельным участником мировой драмы. Предчувствуя как на мир надвигаются «минуты роковые» истории Тютчев с тревогой в сердце вглядывался в грядущее и стремился уловить сокровенный смысл «высоких зрелищ» истории. Всепоглощающей страстью Тютчева были история и политика – даже на смертном одре, уже исповедавшись и причастившись, он продолжал думать о смысле и значении исторических событий, о ходе истории и судьбе России. Живой интерес Тютчева к истории и политике не был дилетантским – он был одним из самых проницательных публицистов России, а его статьи «Россия и Германия», «Папство и римский вопрос», «Россия и Революция» являются одними из самых значительных памятников русской мысли – наряду с «Запиской о старой и новой России» Карамзина и книгой Константина Леонтьева «Византизм и славянство», «Дневником писателя» Достоевского и книгой «Россия и Европа» Данилевского. Тютчев был близок к славянофилам, верящим в самобытность русской культуры и в особое историческое призвание России, но в отличие от классических славянофилов – от Хомякова, Ивана Киреевского и Аксакова – он остро ощущал катастрофизм мировой истории и предрекал, что революционная стихия грозит захлестнуть всю Европу, а затем обрушиться на Россию, которая должна разбить революционную стихию – подобно тому, как свирепые морские волны, бушующие на морском просторе, бессильно разбиваются о могучий утес:

И бунтует, и клокочет,
Хлещет, свищет, и ревет,
И до звезд допрянуть хочет,
До незыблемых высот...
Ад ли, адская ли сила
Под клокочущим котлом
Огнь геенский разложила –
И пучину взворотила
И поставила вверх дном?

Волн неистовых прибоем
Беспрерывно вал морской
С ревом, свистом, визгом, воем
Бьет в утес береговой,-
Но, спокойный и надменный,
Дурью волн не обуян,
Неподвижный, неизменный,
Мирозданью современный,
Ты стоишь, наш великан!

И, озлобленные боем,
Как на приступ роковой,
Снова волны лезут с воем
На гранит громадный твой.
Но, о камень неизменный
Бурный натиск преломив,
Вал отбрызнул сокрушенный,
И клубится мутной пеной
Обессиленный порыв...

Стой же ты, утес могучий!
Обожди лишь час-другой-
Надоест волне гремучей
Воевать с твоей пятой...
Утомясь потехой злою,
Присмиреет вновь она-
И без вою, и без бою
Под гигантскою пятою
Вновь уляжется волна...

                Как верно и возвышенно писал Аксаков о Тютчеве, «любовь к России, вера в ее будущее, убеждение в ее верховном историческом призвании владели Тютчевым могущественно, упорно, безраздельно, с самых ранних лет и до последнего вздыхания. Они жили в нем на степени  какой-то  стихийной силы, более властительной, чем всякое иное, личное чувство. Россия была для него высшим  интересом  жизни: к ней устремлялись его мысли на смертном одре... Пьеса «Море  и утес» написана в 1848 году, после Февральской революции и, очевидно, изображает Россию, ее твердыню, среди разъяренных волн западноевропейских народов, которые, вместе с всеобщим мятежом, были внезапно объяты и неистовою злобою на Россию… Относительно стремительности, силы, красивости стиха и богатства созвучий  у Тютчева нет другого подобного стихотворения». Трагически восприняв революционные события в Европе 1830 и 1848 годов, как признак надвигающегося апокалиптического крушения Европы и крах ее культуры – того, что Освальд Шпенглер назовет «закатом Европы» и о чем будет писать Константин Леонтьев в своих публицистических сочинениях, Тютчев ощутил грозные социальные сдвиги и, раньше Достоевского, почувствовал, что Европа и весь мир на краю бездны. По заветной мысли Тютчева, «в Европе существуют только две действительных силы – революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу». Убежденный, что «Запад исчезает, все рушится, все гибнет» в пламени революции, поэт возвещал, что историческое назначение России – одолеть революционную стихию – «когда над этим громадным крушением мы видим всплывающую святым ковчегом эту империю – Россию, еще более громадную, то кто дерзнет сомневаться в ее призвании» – усмирить революцию. Полный пламенной любви к России и веры в ее высокую историческую миссию, Тютчев утверждал, что «тысячелетние предчувствия не могут обманывать. Россия, страна верующая, не ощутит недостатка веры в решительную минуту. Она не устрашится величия своего призвания и не отступит перед своим назначением». Веруя в высокое предназначение России и с тревогой вглядываясь в темнеющие дали грядущего, Тютчев глубоко задумывался о ее судьбе – возлагая надежду на Россию в борьбе с революционной стихией, поэт задавался вопросом о том, осознает ли она свое призвание или же русская звезда окажется «оптическим обманом»:

Ты долго ль будешь за туманом
Скрываться, Русская звезда,
Или оптическим обманом
Ты обличишься навсегда?

Ужель навстречу жадным взорам,
К тебе стремящимся в ночи,
Пустым и ложным метеором
Твои рассыплются лучи?

Все гуще мрак, все пуще горе,
Все неминуемей беда –
Взгляни, чей флаг там гибнет в море,
Проснись – теперь иль никогда...

                Для Тютчева всегда было характерно упорное стремление предвидеть будущее России, почувствовать судьбу ее народа и понять ее миссию на земле. Обращая внимание на то, что личные чувства Тютчева к Родине были сложны и многоцветны – она для него предмет веры – «в Россию можно только верить», Владимир Соловьев отмечал, что его вера в Россию «была делом сознательно выработанного убеждения…  Эта вера в высокое призвание России возвышает самого поэта над мелкими и злобными чувствами национального соперничества и грубого торжества победителей. Необычною у патриотических певцов гуманностью дышат заключительные стихи, обращенные к Польше»:

Ты ж, братскою стрелой пронзенный,
Судеб свершая приговор,
Ты пал, орел одноплеменный,
На очистительный костер.
Верь слову русского народа:
Твой пепл мы свято сбережем,
И наша общая свобода
Как феникс возродится в нем.

                В исследовательской литературе не раз высказывалась мысль о том, что Тютчев был панславистом – близкий к убеждениям славянофилов, он ратовал за сближение России со всем славянским миром, но мечтая о том, что Россия объединит всех славянских братьев, поэт подчеркивал, что объединение должно совершиться духовно – на основе братских чувств любви и взаимопонимании:

Вековать ли нам в разлуке?
Не пора ль очнуться нам
И подать друг другу руки,
Нашим братьям и друзьям?
Веки мы слепцами были,
И как жалкие слепцы,
Мы блуждали, мы бродили,
Разбрелись во все концы...

И вражды безумной семя
Плод сторичный принесло:
Не одно погибло племя
Иль в чужбину отошло.
Иноверец, иноземец
Нас раздвинул, разломил:
Тех обезъязычил немец,
Этих турок осрамил...

Вот среди сей ночи темной
Здесь, на Пражских высотах,
Доблий муж рукою скромной
Засветил маяк впотьмах.
О, какими вдруг лучами
Осветились все края!..
Обличилась перед нами
Вся Славянская земля!

Рассветает над Варшавой,
Киев очи отворил,
И с Москвой золотоглавой
Вышеград заговорил.

И наречий братских звуки
Вновь понятны стали нам, -
Наяву увидят внуки
То, что снилося отцам!

                Вера Тютчева в великую историческую миссию России имела религиозный характер – видя в России христианскую страну и целую самобытную цивилизацию, он уповал на то, что Россия сделается всемирною христианскою монархией. Размышляя о судьбе России и ее предназначении в историософии Тютчева, Владимир Соловьев мудро отмечал, что «условие для исполнения ее всемирного призвания есть внутренняя победа добра над злом в ней, а Царьград и прочее может быть только следствием, а никак не условием желанного исхода. Пусть Россия, хотя бы без Царьграда, хотя бы в настоящих своих пределах, станет христианским царством в полном смысле этого слова – царством правды и милости, – и тогда все остальное, – наверное, – приложится ей». Протоиерей Георгий Флоровский обращая внимание на то, что для Тютчева с его катастрофическим мирочувствием и апокалиптической тревогой история превращалась в Апокалипсис, полагал, что весь смысл и основную тему русской истории поэт-мыслитель видел в «собирании православного царства», здесь – с одной стороны, видна его пламенная вера в Россию, а с другой – соблазн теократического империализма – подмена искания Царства Небесного  мечтой о мировой христианской империи, о которой грезили Данте Алигьери и Владимир Соловьев. По задушевной мечте Тютчева, России предстоит собрать воедино «славян родные поколенья» и образовать великое православное царство, распростертое «от Нила до Невы, от Эльбы до Китая», спаянное единой верой и «любовью», а столицей славянского мира должен стать Константинополь. С благоговением воспринимая православную веру как величайшее духовное сокровище России, противопоставляя ее Европе с революционными бурями и болезнями «индивидуалистического века», Тютчев преклонялся перед евангельскими заповедями Иисуса Христа и вечными истинами христианской веры, перед смирением, самоотречением русского народа и его глубокой, живой и самоотверженной религиозностью: «Прежде всего Россия – христианская держава, а русский народ является христианским не только вследствие православия своих верований, но и благодаря чему-то еще более задушевному. Он является таковым благодаря той способности к самоотречению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы»:

Эти бедные селенья,
Эта скудная природа-
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

Не поймет и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.

Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь небесный
Исходил, благословляя.

                Многогранность Тютчева поражает – глубокий философ, проницательный политик и гениальный поэт, блестящий и остроумный собеседник великих умов, утонченный русский европеец и горячий патриот России, учитель поэтов, умевший великолепно чувствовать русский язык и виртуозно владеть русским словом. С восторгом читая стихи Тютчева, Иван Аксаков вопрошал: «Каким же непостижимым откровением  внутреннего духа далась ему та чистая, русская,  сладкозвучная, мерная речь, которою мы наслаждаемся в его поэзии? Каким образом там, в иноземной среде, мог создаться в нем русский поэт – одно из лучших украшений русской словесности?.. Конечно, язык – стихия природная,  и Тютчев  уже  перед  отъездом за границу владел вполне основательным  знанием  родной  речи. Но для того, чтобы не только сохранить это  знание, а стать хозяином  и творцом  в языке, хотя и родном, однако изъятом из ежедневного употребления;  чтобы  возвести свое поэтическое, русское  слово до такой   степени красоты и силы, при чужеязычной двадцатидвухлетней обстановке, когда поэту даже некому  было и поведать своих творений... для этого нужна была такая самобытность духовной природы, которой нельзя не дивиться». Среди жемчужин философской лирики Тютчева есть недосягаемые по размаху вдохновения и глубине мысли, по силе чувств и точности выражений, при этом почти все его стихотворения необыкновенно грациозны и музыкальны, а слова их – трепещут мыслью и чувством. В искусстве стихосложения Тютчев виртуозно использовал не только образы и метафоры, но и звуки – мелодика его лучших стихов бесподобна, более того – в его стихотворении «Весенняя гроза» сами звуки напоминают резвые раскаты первого весеннего грома, а в стихотворении «Как хорошо ты, о море ночное...» ритм стиха вызывает слуховую ассоциацию с грохочущей и волнующейся морской стихией:

Как хорошо ты, о море ночное,-
Здесь лучезарно, там сизо-темно...
В лунном сиянии, словно живое,
Ходит, и дышит, и блещет оно...

На бесконечном, на вольном просторе
Блеск и движение, грохот и гром...
Тусклым сияньем облитое море,
Как хорошо ты в безлюдье ночном!

Зыбь ты великая, зыбь ты морская,
Чей это праздник так празднуешь ты?
Волны несутся, гремя и сверкая,
Чуткие звезды глядят с высоты.

В этом волнении, в этом сиянье,
Весь, как во сне, я потерян стою-
О, как охотно бы в их обаянье
Всю потопил бы я душу свою...

                С какой поэтической грациозностью и лирической нежностью полутонов, с какой пронзительной и светлой грустью о быстротечности земной жизни описана картина летнего вечера у развалин старого замка, озаренного догорающими лучами заката, в знаменитом стихотворении Тютчева «Я помню время золотое…»:

Я помню время золотое,
Я помню сердцу милый край,
День вечерел, мы были двое;
Внизу, в тени, шумел Дунай.

И на холму, там, где белея
Руина замка вдаль глядит,
Стояла ты, младая фея,
На мшистый опершись гранит,

Ногой младенческой касаясь
Обломков груды вековой...
И солнце медлило, прощаясь
С холмом, и с замком, и с тобой.

Ты беззаботно вдаль глядела.
Край неба дымно гас в лучах.
День догорал; звучнее пела
Река в померкших берегах.

И ты с веселостью беспечной
Счастливый провожала день,
И сладко жизни быстротечной
Над нами пролетала тень.

                После блистательного гения А.С. Пушкина русская поэзия Золотого века нашей культуры расцвела с необычайной и грандиозной силой в творчестве таких первоклассных поэтов, как Лермонтов и Тютчев. Поэзия Тютчева – одно из драгоценнейших сокровищ русской  культуры, а сам поэт-романтик – вдохновенный «певец природы», умевший чувствовать «сокровенное» в ее стихийный силах – душу, и поникать ее «язык», что роднило его с великим Гете и немецкими романтиками. В романтической поэзии природа – это не фон человеческой жизни, но грандиозная и таинственная вселенная, ее красота – знак присутствия Божьего в мире, но вместе с тем, в природе есть как изумительная стройность и завораживающие пейзажи, тихая и мирная красота, так и мятежный ропот бушующих морей, грохочущих громов и грозных стихий. Во всей русской и мировой литературе никто не может сравниться с Тютчевым в столь трепетном и всеобъемлющем восприятии двух ликов природы – «темного» и «светлого», равно как в столь пронзительном их запечатлении, которое мы находим в его стихах. По меткому замечанию Ивана Тургенева, у Тютчева было необыкновенно тонкое, живое и верное чувство природы, а Николай Некрасов утверждал, что главное достоинство тютчевской поэзии состоит в живом, грациозном и пластически верно изображении природы. Находя в душе Тютчева созвучие вдохновения с жизнью природы, Владимир Соловьев писал, что «все действительные поэты и художники чувствуют жизнь природы и представляют ее в одушевленных образах; но преимущество Тютчева перед многими из них состоит в том, что он вполне и сознательно верил в то, что чувствовал – ощущаемую им живую красоту принимал и понимал не как свою фантазию, а как истину. Эта вера и это понимание стали редки в Новое время, мы не находим их даже, например, у такого сильного поэта и тонкого мыслителя, как Шиллер. В своем знаменитом стихотворении «Боги Греции» он предполагает, что природа только была жива и прекрасна в воображении древних, а на самом деле она лишь мертвая машина. Смерть эллинской мифологии была для Шиллера смертью самой природы; вместе с прекрасными богами Греции исчезла и душа мира, оставив только свою тень в художественных памятниках классической древности… Тютчев не верил в эту смерть природы, и ее красота не была для него пустым звуком. Ему не приходилось искать душу мира и безответно приветствовать отсутствующую: она сама сходилась с ним и в блеске молодой весны, и в «светлости осенних вечеров»; в сверканье пламенных зарниц и в шуме ночного моря она сама намекала ему на свои роковые тайны. И без греческой мифологии мир был полон для него и величья, и красы, и красок. В этом нет еще ничего особенного. Живое отношение к природе есть существенный признак поэзии вообще, отличающий ее от двоякой прозы: житейско-практической и отвлеченно-научной. В минуты настоящего поэтического вдохновения и Шиллер забывал, конечно, о часовом механизме и о законе тяготения –  и отдавался непосредственным впечатлениям природной красоты. Но у Тютчева, как я уже заметил, важно и дорого то, что он не только чувствовал, а и мыслил как поэт, что он был убежден в объективной истине поэтического воззрения на природу».  В восприятии Тютчева природа полна жизнью, таинственных и грозных сил, величественной красоты. С нравственным возмущением и духовно-эстетическим протестом восставая против материалистического и механистического восприятия природы – вступая в спор как с вульгарными материалистами, так с немецким поэтом Гейне, который с иронией писал о сочинениях Шеллинга, касающихся области философии природы, поэзии Новалиса, видевшего в ее стихиях – «прелестные чудеса», и творений Гофмана, смотрящего на мир сквозь призму фантастических грез, Тютчев с пророческим гневом и пафосом возвещал:

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...

Вы зрите лист и цвет на древе:
Иль их садовник приклеил?
Иль зреет плод в родимом чреве
Игрою внешних, чуждых сил?..

Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах,
Для них и солнцы, знать, не дышат,
И жизни нет в морских волнах.

Лучи к ним в душу не сходили,
Весна в груди их не цвела,
При них леса не говорили,
И ночь в звездах нема была!

И языками неземными,
Волнуя реки и леса,
В ночи не совещалась с ними
В беседе дружеской гроза!

Не их вина: пойми, коль может,
Органа жизнь глухонемой!
Души его, ах! не встревожит
И голос матери самой!..

                По мысли Ю.М. Лотмана, высказанной в его статье «Поэтический мир Тютчева»,  выражение «не слепок, не бездушный лик» – означает имманентность природе сознательного начала. Но я думаю, что тютчевские строки имеют более глубокий смысл – как христианский поэт-романтик Тютчев выступал против материалистического миропонимания и верил в одушевленность природы – «Дух жизни и свободы» веет в ее красоте, его мысль о том, что в природе есть «свобода» и «любовь» – это знак присутствия Бога в мире – в природе можно ощутить любовь, излитую Богом на Его творение, а утверждение, что у природы есть «язык» – это вера в логосность ее бытия и в то, что природа возвещает о бытии Творца своего. В книге «Православие и русская литература» М.М. Дунаев писал о том, что «говоря о языке природы, Тютчев скорее разумеет ее способность свидетельствовать о Божием деянии, он несомненно видит в природе отсвет Божией славы. Способность слушать голос природы есть свойство христианского мировосприятия, когда в каждом проявлении тварного мира человек способен сознавать символическое проявление Божественной премудрости». Глубже и проникновеннее всех остальных поэтов – как русских, так и мировых – Тютчев умел чувствовать таинственную жизнь в природе – вся природа одушевляется под его пером и предстает в невообразимой красоте: звезды – «чуткие», мгла – «очарованная», день – «как бы хрустальный», деревья «поют», луна «очаровывает мглу», дубрава «дрожит широколиственно», фонтаны «брызжут тиховейно» золотой месяц «светит сладко», ветер «понятным сердцу языком твердит о непонятной муке», а море – «баюкает сны тихоструйною волною». Как поэт-метафизик, Тютчев имел властные и гениальные поэтические интуиции – он не только проникал во внутреннюю жизнь души человеческой, но и необыкновенно глубоко чувствовал и воспринимал жизнь природы, понимал язык ее стихий, ощущал в ней живую душу и находил отклик собственным думам и созерцаниям. Как превосходный лирический поэт Тютчев обладал невиданной зоркостью к пейзажу – он чувствовал прелесть ранней осени – «Есть в осени первоначальной…», и любил весну с ее расцветающей природой и первыми грозами, он с глубокой думой вслушивался в певучесть морских волн, с трепетом в сердце внимал завыванию ночного ветра и с молитвенным изумлением созерцал великолепное зрелище звездного неба. Рассматривая Тютчева как «отца» русской пейзажной лирики, умеющего уловить и запечатлеть мимолетные явления природы, Иван Аксаков  утверждал, что Тютчев является совершенным мастером именно в изображении картин природы: «Истинный художник изо всех подробностей выберет одну, но самую  характерную; его взор тотчас угадывает черты, которыми определяется весь внешний и внутренний смысл предмета и определяется так полно, что остальные черты и подробности сами уже собой досказываются в воображении читателя… Следовательно, художественная задача – не в том, чтоб сделать рабский снимок с натуры (что даже и невозможно), а в воспроизведении того же именно впечатления, какое произвела бы на нас сама живая  натура. Это уменье передавать несколькими чертами всю целость впечатления, всю реальность образа требует художественного таланта высшей пробы и принадлежит Тютчеву вполне, особенно в изображениях природы. Кроме Пушкина, мы даже не можем и указать кого-либо из прочих наших поэтов, который бы владел этой способностью в равной мере с Тютчевым. Описания природы у Жуковского, Баратынского, Хомякова, Языкова иногда прекрасны, звучны и даже верны, но это именно описание, а не воспроизведение. У некоторых, впрочем, позднейших поэтов, у Фета и у Полонского, местами попадаются истинно художественные черты в картинах  природы, но только местами». Для пейзажной лирики Тютчева характерна точность выражений, мелодичность и способность запечатлеть в слове ощущение звездной летней ночи, благоухающего весеннего дня или осеннего вечера легкими мазками поэтической кисти – с умилительной нежностью и трогательностью набросать картину в нескольких незабвенных лирических строфах:

Обвеян вещею дремотой,
Полураздетый лес грустит;
Из летних листьев разве сотый,
Блестя осенней позолотой,
Еще на ветке шелестит.

Гляжу с участьем умиленным,
Когда, пробившись из-за туч,
Вдруг по деревьям испещренным
Молниевидный брызнет луч...

Как увядающее мило,
Какая прелесть в нем для нас,
Когда что так цвело и жило,
Теперь так немощно и хило
В последний улыбнется раз.

                При всей своей зоркости к пейзажу и умении грациозно изобразить красоту природы и ее мимолетных явлений, в поэтическом созерцании Тютчева – природа не пейзаж, а космос во всем его грандиозном величии и со всей мощью его стихийных сил, а потому его стихи о природе – это не просто лирические зарисовки ее красоты и поэтические пейзажи, а глубокое интуитивное постижение ее сокровенной жизни, сопровождающееся раздумьями поэта о вековечных философских вопросах. Характеризуя поэзию Тютчева как проникновение в космическую суть природы и ее жизни, русский религиозный мыслитель и метафизик Семен Франк писал, что для Тютчева природа – это «комплекс живых сил, страстей и чувств, а отнюдь не мертвый материал, который повинуется воле художника и в его руках служит послушным средством выражения его собственных чувств». Космический характер поэзии Тютчева выражается в ее метафизическом и мистическом реализме – он осознает одушевленность космоса, воспринимая природу как стройное целое, а каждое ее явление – как «символ великого космического целого». «Это космическое направление, которое проникает всю поэзию Тютчева и превращает ее в конкретную, художественную религиозную философию, проявляется в ней, прежде всего в характере общности и вечности ее тем, предметов ее художественного описания. Вряд ли найдется другой поэт, который в такой мере, как Тютчев, направлял свое внимание прямо на вечные, непреходящие начала бытия… «Поэзия Тютчева есть, так сказать, не простое описание внешнего вида вещей, а проникновение в их космическую глубину, вскрытие, в многообразии внешних явлений, немногих основных и общих сил бытия, ему необходимо наметить эти общие силы смелым, с точки зрения внешнего впечатления парадоксальным –  объединением частных проявлений в широкие стихийные единства». В своей статье «О стихотворениях Тютчева», размышляя о Тютчеве как о поэте мысли и подчеркивая тютчевское стремление не просто к художественному изображению, но и к познанию и осмыслению мира, А.А. Фет отмечал, что почти каждый стих поэта дышит какою-нибудь завораживающей тайной природы, а «по свойству своего таланта, Тютчев не может смотреть на природу без того, чтобы в душе его единовременно не возникала соответственная яркая мысль… Кроме глубины, создания его отличаются неуловимой тонкостью и грацией, вернейшим доказательством силы... Но рядом с подобной дерзостью, в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры. Как ни громадна лирическая смелость, скажу более, - дерзновенная отвага Тютчева – не менее сильно в нем и чувство меры. До какой бы степени ни поразили вас сразу смелый, неожиданный эпитет или бойкая метафора нашего поэта, не верьте первому впечатлению и знайте наперед, что это яркие краски живых цветов; они блестящи, но никогда между собой не враждуют. Присмотритесь попристальнее к поразившей вас метафоре, и она в глазах ваших начнет таять и сливаться с окружающей картиной, придавая ей новую прелесть. И пусть в следующей пьесе:

Сияет солнце, воды блещут,
На всем улыбка, жизнь во всем,
Деревья радостно трепещут,
Купаясь в небе голубом.

Поют деревья, блещут воды,
Любовью воздух растворен,
И мир, цветущий мир природы,
Избытком жизни упоен.

Но и в избытке упоенья
Нет упоения сильней
Одной улыбки умиленья
Измученной души твоей…

                …деревья поют у Тютчева! Не станем, подобно классическим комментаторам, объяснять это выражение тем, что тут поют сидящие на деревьях птицы,- это слишком рассудочно; нет! нам приятнее понимать, что деревья поют своими мелодическими весенними формами, поют стройностью, как небесные сферы. Зато каким скачком рвется вперед, со второго куплета, лиризм стихотворения, и без того погружающего читателя с первого полустишия в море весеннего восторга. Стихотворение – все чувство, все восторг, но и в нем, при последнем куплете, поэт не ушел от вечной рефлексии. Чувствуешь, что и в минуту наслаждения природой, он ясно видит причину своего восторга…». Таинственным образом в отзывающейся на все душе Тютчева до последних дней его жизни горело неугасимое поэтическое чувство, проникающее всю сокровенную его внутреннюю жизнь – он оставался юн и свеж душой даже в старческие годы. Эта благородная черта поэтов, отличающихся высокими дарами Святого Духа Божиего, запечатлена в его превосходном позднем стихотворении:

Впросонках слышу я – и не могу
Вообразить такое сочетанье,
А слышу свист полозьев на снегу
И ласточки весенней щебетанье.

                Как певец природы Тютчев умел созерцать и понимать «сокровенное природы со всей ее поэзией», он видел в природе не «бездушный лик», а воспринимал ее одухотворенной – в его стихах безлиственные деревья  «грезят весной», в волнах слышится то «буйный ропот», то «стоны вещие», то «тихий шепот, полный ласки и любви», осенью «обвеян вещею дремотой, полураздетый лес грустит». Вопреки мнению В.Н. Касаткиной, утверждавшей, что «тютчевское обожествление природы имеет целью под-вить значимость живого материального «тела» природы, как выразился Белинский, а не бесплотного духа», всякому беспристрастному и объективному исследователю очевидно, что Тютчев никогда не был материалистом – он был христианским поэтом-романтиком, верящий в одухотворенность природы, восхищенным ее красотой, с трепетом прислушивающимся к тому, как под покровом ее явлений древний хаос «шевелится». По меткому выражению Валерия Брюсова, «стихи Тютчева о природе – почти всегда страстное признание в любви, Тютчеву представляется высшим блаженством, доступным человеку, - любоваться многообразными проявлениями жизни природы. Его заветное желание – «в бездействии глубоком», весь день «пить весенний теплый воздух» да «следить на высоком небе облака». Он утверждает, что перед «цветущим блаженством мая» ничто самые утехи рая. Он говорит об «умильной прелести» осенних вечеров, об «обаятельной тайне» июньской ночи, об «ослепительной красе» оснеженного леса. О весне восклицает он: «что устоит перед дыханьем и первой встречею весны!», о радуге – «какая нега для очей!», о грозе – «люблю грозу в начале мая!», о море – «как хорошо ты, о море ночное!». Наконец, он и прямо исповедует свою любовь к природе в восторженных стихах: «Нет, моего к тебе пристрастья я скрыть не в силах, мать-земля!». И не только «блаженство», «прелесть», «обаяние» видит Тютчев в явлениях природы, но и нечто высшее, чем человеческая жизнь, нечто божественное, святое… Во вспышках зарниц угадывает он решение какого-то «таинственного дела»; даже осенняя дремота засыпающего перед зимой леса представляется ему «вещей». Вот почему «непорочные лучи» звезд противопоставляет он «смертным взглядам» людских безумных толп; вот почему высоты, на которых «смертной жизни места нет» и где «слышна лишь жизнь природы», считает он странами более «чистыми», нежели наш мир, - странами, где витают Ангелы («Над виноградными холмами», «Хоть я и свил гнездо в долине»)». Все в природе – осенний лес и весенняя гроза, ночное море и звездное небо, щебетанье птиц и вой ветров, цветущая весна и умилительная прелесть осенних вечеров, чародейка-зима и утро в горах, светозарный месяц и грохот летних бурь – все отзывалось в душе поэта и говорило с ним «понятным сердцу языком», а потому он жалел тех, пред кем ночь нема и леса молчат, с кем в дружеской беседе не совещается гроза и кто не замечает певучесть морских волн. Как живо, волнующее и грациозно, с какой неподражаемой проникновенностью и лирической силой Тютчев описал предчувствие грозы в природе:

В душном воздухе молчанье,
Как предчувствие грозы;
Жарче роз благоуханье,
Звонче голос стрекозы.

Чу! за белой душной тучей
Прокатился глухо гром,
Небо молнией летучей
Опоясалось кругом.

Жизни некий преизбыток
В знойном воздухе разлит,
Как божественный напиток
В жилах млеет и дрожит!..

                В своих стихах Тютчев писал о «пророчески-неясных снах», о «тревоги сердца», о «вымыслах чудесных», но самое сокровенное в природе он воспринимал не умом и воображением, а верой и поэтической интуицией, вытекающей из религиозного миросозерцания поэта. В восприятии Тютчева природа – это не мертвое вещество, а живое и симфоническое творение Божией, отражающее премудрость и мощь Творца вселенной. Благоговейное преклонение Тютчева пред сокровенной жизнью природы, ее красотой и грозной стихийной мощью проистекало из его глубокой религиозности и христианской веры. Поэзия Тютчева содержит в себе целую художественную философию природы – более грандиозную, чем натурфилософия Шеллинга, а сам поэт твердо и непоколебимо верил в одушевленность природы, разгадывал тайны ее явлений и сокровенной жизни. Сравнивая Тютчева и Гете, Владимир Соловьев отмечал, что как великий поэт, мыслитель и естествоиспытатель Гете «лучше, чем кто-либо другой, мог видеть всю недостаточность исключительно механического объяснения вселенной, и в целом ряде великолепных стихотворений, под заглавие «Gott und Welt», он прославляет душу мира и жизнь природы», что же касается Тютчева, то он «не рисовал таких грандиозных картин мировой жизни в целом ходе ее развития, какую мы находим у Гете, никто из немецких поэтов – включая и самого Гете – «не захватывал, быть может, так глубоко, как наш поэт, темный корень мирового бытия, не чувствовал так сильно и не сознавал так ясно ту таинственную основу всякой жизни, - природной и человеческой, - основу, на которой зиждется и смысл космической процесса, и судьба человеческой души, и вся история человечества. Здесь Тютчев действительно является вполне своеобразным и если не единственным, то, наверное, самым сильным во всей поэтической литературе. В этом пункте – ключ ко всей его поэзии, источник ее содержательности и оригинальной прелести». Как христианский поэт-романтик Тютчев не мог принять механистическое и материалистическое миропонимание, он верил, что поэзия – это «язык богов», величайшее искусство, сакральный смысл которого – не в том, чтобы украшать действительность вымыслами воображения, а в том, чтобы художественно и интуитивно постигать сокровенные тайны природы – быть подлинным провидцем и тайнозрителем вселенной. Все явления природы – это знаки, образы и символы ее сокровенной сущности – того, что немецкие романтики называли «душой мира», а настоящий поэт – это провидец, способный понимать их таинственный смысл, воспринимать как светлую, так и темную сторону природной жизни. Как величайший тайнозритель природы в русской поэзии и литературе, Тютчев был чуток к двум ликам природы – к светлому и темному, он воспринимал мир целостно во всем динамическом разнообразии его светлых и темных стихийных сил. В лирике Тютчева светлый лик природы великолепно выражен в его поэтическом описаниях весны, принадлежащих к лучшем страницам мировой поэзии – весна есть радостная пора и «цветущее блаженство», «торжество природы», счастливое время любви и восторга:

Любовь земли и прелесть года,
Весна благоухает нам! –
Творенью пир дает природа,
Свиданья пир дает сынам!..
Дух силы, жизни и свободы
Возносит, обвевает нас!..
И радость в сердце пролилась,
Как отзыв торжества природы,
Как бога животворный глас!..
Где вы, Гармонии сыны?..
Сюда!.. и смелыми перстами
Коснитесь дремлющей струны,

Нагретой яркими лучами
Любви, восторга и весны!..
О вы, чей взор столь часто освящен
Благоговения слезами,
Природы храм отверст, певцы, пред вами!
Вам ключ к нему поэзией вручен!
В парении своем высоком
Не изменяйтесь никогда!..
И вечная природы красота
Не будет вам ни тайной, ни упреком!..
Как полным, пламенным расцветом,
Омытые Авроры светом
Блистают розы и горят –
И Зефир – радостным полетом
Их разливает аромат,-
Так разливайся жизни сладость,
Певцы, за вами по следам!
Так порхай ваша, други, младость
По светлым счастия цветам!..

                Но как проницательный поэт-мыслитель и поэт-метафизик с «вещей душой» Тютчев понимал и ощущал, что светлый и дневной облик природы и все ее пленяющие взор явления – это лишь «златотканый покров», наброшенный над безымянной космической бездной – расцвеченная и позолоченная вуаль, а не метафизическая основа мироздания. В стихотворении «День и ночь» поэт писал о том, что на «мир таинственных духов» – на бездонный и непознанный нами духовный мир небесных иерархий и темных духов наброшен «златотканый покров» явлений природы:

На мир таинственный духов,
Над этой бездной безымянной
Покров наброшен златотканый
Высокой волею богов.
День – сей блистательный покров –
День – земнородных оживленье,
Души болящей исцеленье,
Друг человеков и богов!
Но меркнет день, настала ночь, -
Пришла – и с мира рокового
Ткань благодатную покрова,
Собрав, отбрасывает прочь.
И бездна нам обнажена
С своими страхами и мглами,
И нет преград меж ей и нами, -
Вот отчего нам ночь страшна.

                В стихотворении Тютчева «День и ночь» – величественном шедевре русской и мировой философской лирики, поэтическая мысль поэта приобретает космическую масштабность и невиданную философскую глубину. Это – высокий образец художественной метафизики в стихах, где «день» и «ночь» есть символы двух сторон бытия – светлой и темной, рациональной и иррациональной, зримой и незримой. Ночь страшна оттого, что стирает преграды между космической бездной с ее страхами и мглами, между темным хаосом грозных стихий и нашей душой – осознавая хрупкую мимолетность своего бытия, человек задается вопросом – что он есть перед лицом космической бездны – бездны времени и пространства, но в то же время он ощущает, что бездна разверзается внутри его души – внутри самого человека «бушуют страсти роковое» и обнаруживается хаотическое начало – темное, бунтующее и иррациональное, ниспровергающее нравственные нормы и культурные ценности, философские идеи и религиозные заповеди, за которые мы так цепко держимся и без которых немыслим себя быть оправданными перед лицом Бога Судии и перед нашей собственной совестью. По глубокому убеждению Тютчева, в основе мироздания лежит таинственная бездна духовного и метафизического мира, а весь внешний мир – это златотканый ковер, наброшенный на «безымянную бездну»  – одновременно завораживающе-манящую и повергающую в трепет. Ночь – это время, когда с мира спадает златотканый покров и человек стоит – «лицом к лицу пред пропастию темной». Но все страшное и неразгаданное неудержимого манит человека, так страх превращается в соблазн и упоение полета в бездну. В своем стихотворении «День и ночь» Тютчев говорил, что «нам ночь страшна», но как верно подметил Валерий Брюсов – «для него самого ночь была скорее соблазнительна. Он был уверен, что ночью, «в тиши всемирного молчанья», «живая колесница мирозданья открыто катится в святилище небес». Ночью можно подглядеть таинственную жизнь хаоса, потому что ночью в пристани оживает «волшебный челн» грезы, сновидения и уносит нас…». По глубокомысленному замечанию Семена Франка, в поэзии Тютчев «светлое и «темное суть именно метафизические начала, а не эмпирические качества явлений… Метафизически «светло» все, что радостно, легко, свежо, бодро, весело, благоуханно; «темно» все злое, дикое, душное, гнетущее, страшное, хаотичное. Поэтому эпитет «светлый», «златой», «эфирный» и им противоположные, обозначающие у Тютчева темное начало, применяются к самым разнородным – с эмпирической точки зрения – явлениям: «златой рассвет небесных чувств твоих», «золотой юг», юность – «время золотое», «эфирною струею по жилам небо протекло», любовное признание – «солнце золотое», игра глаз –  «пламенно–чудесная», «златые сны», «светлая мечта», «лучи в душе», «светлая весна», весна и любовь «золотят мечты души»; и обратно: «ночь греха», «угрюмый, тусклый огнь желания», прошлое – «темное жерло».. Но смысл темного, «ночного» начала для Тютчева этим не исчерпывается: в целом ряде мест он показывает нам его особую, исключительную значительность. Темная стихия страсти, «угрюмый, тусклый огнь желания» есть «сильней очарованье», чем светлая, «пламенно–чудесная» игра глаз. Если день «отраден и любезен», то ночь – «святая»… Невыразимо тоскливый час слияния в сумерках души с миром завершается гармонией более полной и сильной, чем та, которую дает погружение в животворный океан светлого, эфирного» мира». Как поэта-мыслителя и поэта-метафизика Тютчева влечет к себе все непостижимое – в природе и в душе человека – Бог и таинственный мир светлых и темных духов – Ангелов и демонов, природа в ее духовной основе, время и вечность, а также сокровенная глубина души человеческой – все погружает нас бездонную таинственность. Мироощущение Тютчева и экзистенциальные мотивы его поэзии с наибольшей силой выразились в стихотворении «Святая ночь на небосклон взошла…», где сказано, что человек поставлен на краю бездны и находится на границе жизни и смерти, он задается вопросом о смысле жизни и пристально вглядывается в темную бездну, которая страшит и завораживает его своей непостижимостью:

Святая ночь на небосклон взошла,
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И, как виденье, внешний мир ушел...
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию темной.

На самого себя покинут он –
Упразднен ум, и мысль осиротела-
В душе своей, как в бездне, погружен,
И нет извне опоры, ни предела...
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь все светлое, живое...
И в чуждом, неразгаданном ночном
Он узнает наследье родовое.

                По тонкому психологическому наблюдению Тютчева, ночь страшна нам оттого, весь внешний мир исчез как виденье, сорван ночью как «золотой покров», накинутый на бездну,  а человек поставлен «лицом к лицу пред пропастию темной», ощущая себя безмерно одиноким и немощным скитальцем, заброшенным в холодный и темный мир, как «сирота бездомный». В стихотворении «Святая ночь на небосклон взошла…» Тютчев описал опыт горестно-мистический своей души, переживающей свою Богооставленность в мире. В богословском прочтении святая ночь у Тютчева – это пасхальная ночь, когда Христос еще не воскрес и в мире властвуют темные силы, но эта ночь завершится величайшим торжеством – Воскресением Христовым. До воскресения Христа из мертвых и Его победы над смертью и силами зла человек ощущает себя «сиротой бездомным», утратившим отчий дом, он «немощен» и «гол» перед лицом роковой бездны – это состояние падшего человека, не имеющего в себе благодатной силы Святого Духа и нетленных царских одежд – евангельских добродетелей. Изгнанному из Эдема падшему человеку чудится давно минувшим сном – все светлое и живое – счастливая пора эдемской жизни, а в бездне собственной души, окутанной тьмой, он узнает свое «наследье родовое» – первородный грех, лежащий на всем человечестве. В экзистенциально-философском прочтении в стихотворении «Святая ночь на небосвод взошла…»  Тютчев со всей силой своего дарования с одной стороны – изображает смертного человека перед лицом космической бездны – бесконечных пространств вселенной, ужаснувших Паскаля, в тот момент когда весь внешний мир исчез как виденье, а с другой – созерцает бездну в душе самого человека, утратившего опору во внешнем мире и не в силах познать самого себя и разгадать смысл своего существования. Противопоставление дня и ночи у Тютчева разворачивается в русле романтической традиции. Если день – это повседневная жизнь с ее суетой и шумом, то ночь – это время мистических озарений и философских раздумий, время молитвы, самопознания и вглядывания в бездну космоса и своей души. Рассматривая образы «дня» и «ночи» в лирике Тютчева и вникая в его «ночную поэзию» убеждаешься в том, насколько она своеобразна в сравнении с «дневными» стихами Пушкина. Сравнивая Пушкина и Тютчева как поэтов, Владислав Ходасевич писал: «В поэзии Пушкина мир чаще всего является молодым, стройным, сияющим. Но и для Пушкина он не есть непроницаемая полированная поверхность. Подобно Баратынскому, очень ведомы были и Пушкину тайные «изгибы сердец», а в мире не все для него было гармонией и не все ограничивалось очевидностью. Проникал он в те области, где уже внятны и «неба содроганье, и горний Ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье». Но – сказать ли? Сам Пушкин не обрел до конца тех звуков, коими выражается подобное. Отчасти потому-то и вызывает его поэзия такие споры, что улавливать, открывать у Пушкина эти звуки так заманчиво – и так трудно. Пушкин многое смутное еще только рвался понимать, многое было еще неизъяснимо на его языке:

Парки бабье лепетанье,
Жизни мышья беготня –
Что тревожишь ты меня?

Я понять тебя хочу,
Темный твой язык учу...

                Кажется, это сопоставление не ново, но оно верно. Тютчев был весь охвачен тем, что Пушкина еще только тревожило; он стал понимать то, что Пушкин только еще хотел понять. Язык, которому Пушкин еще только учился, Тютчев уже знал. Он научился ощущать и передавать то, что раньше было неуловимо, неизъяснимо. Он нашел слова, которых Пушкин только еще искал. А ведь подумать только: он был всего на четыре года моложе Пушкина – и на одиннадцать лет старше Лермонтова! Тютчев пришел так давно, так рано, что русская поэзия не сразу сумела его расслышать – как долго не слышала она и «лепетания Парки» у самого Пушкина. Она долго не следовала за Тютчевым, не принимала его влияния. Этим и объясняется его запоздалая слава, все еще, может быть, неполная». Если Пушкин изображает человека, живущего кипучей и реальной жизнью, то Тютчев – человека вне будничной жизни, с трепетом вслушивающегося в мгновенный звон Эоловой арфы, восхищаясь красотой природы и проникаясь неизъяснимой тоской и эстетическим восторгом перед очарованием звездной ночи:

Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мирозданья
Открыто катится в святилище небес.

Тогда густеет ночь, как хаос на водах,
Беспамятство, как Атлас, давит сушу...
Лишь Музы девственную душу
В пророческих тревожат боги снах!

                В стихотворении «Видение», соединяющем в себе античные образы и христианские смыслы, поэт признается, что звездное небо в ночной час дарит его душе ощущение неисчерпаемой таинственности, красоты, величия и целостности мироздания – в час всемирного молчанья весь мир предстает как одно целое – как «живая колесница мироздания», катящаяся в «святилище небес». Это не только платоновский образ вечно движущегося звездного неба, но и пророчество о том, куда устремленное движение космоса и куда направлен ход всемирной истории – войти в «святилище небес» – в Царство Небесное, соединить мир земной и небесный, звездный космос, где обитает человек и горний мир Ангелов – таков великий замысел Бога Творца. Находя в лирике Тютчева целую «философию ночи», протоиерей Василий Зеньковский писал: «Немецкие романтики порой рассматривали ночь, как «откровение Вечности». Тютчев же предпочитает говорить о «бездне» или «хаосе». В стихотворении «Ночные голоса» он говорит: «Иль смертных дум, освобожденных сном, мир бестелесный, слышный, но незримый теперь роится в хаосе ночном?» .В поэзии Тютчева день и ночь, светлое и темное – резко противопоставлены, день – это царство цветущей природы, но в то же время и житейской суеты, поэтому поэт жаждет освобождения от «злой жизни с ее мятежным жаром» и от бремени земных забот пламенного дня, он с нетерпением ожидает «тихий сумрак» ночи – заветный час успокоения от дневных трудов, когда «мы упадаем не в дремоту, а в утомительные сны». Как и для всех романтиков – от поэта Новалиса до князя Владимира Одоевского, ночь для Тютчева полна таинственных голосов, пророчески-неясных снов и видений. Ночь – это таинственное время, когда можно за «оболочкой зримой» мимолетных явлений природы увидеть саму ее сущность – таинственную основу мироздания и темный корень мирового бытия, о котором так неистово «воет» и «сетует безумно» ночной ветер, поющий поэту страшные песни о «древнем хаосе»:

О чем ты воешь, ветр ночной,
О чем так сетуешь безумно?
Что значит странный голос твой,
То глухо-жалобный, то шумный?
Понятным сердцу языком
Твердишь о непонятной муке,
И роешь и взрываешь в нем
Порой неистовые звуки.
О, страшных песен сих не пой
Про древний хаос, про родимый!
Как жадно мир души ночной
Внимает повести любимой!
Из смертной рвется он груди
И с беспредельным жаждет слиться.
О, бурь уснувших не буди:
Под ними хаос шевелится!..

                Видя в хаосе – темный корень природы, таящийся за всеми ее стихийными явлениями, Тютчев с трепетом прислушивался к напевам ночной бури и вглядывался в неизмеримый простор звездного неба. По разъяснению Владимира Соловьева, хаос в поэзии Тютчева «есть необходимый фон всякой земной красоты, и эстетическое значение таких явлений, как бурное море или ночная гроза, зависит именно от того, что «под ними хаос шевелится». В изображении всех этих явлений природы, где яснее чувствуется ее темная основа, Тютчев не имеет себе равных». В минуты летних бурь и весенних гроз, в беглых зарницах, загорающихся над землей, в ропоте морских волн – во всех хаотических явлениях природы поэт прозревал «таинственное дело» и жадно внимал своей «ночной душой» откровениям ночи и языку бушующих стихий. В своей книге «Открытость бездне» Григорий Померанц указывал на то, что в поэзии Тютчева обнажилась русская душевная бездна – романтизм дал Тютчеву свой язык, без которого он остался бы заикой, а с ним – заговорил о «мире ночной души» и жажде слиться с беспредельным. Рассматривая Тютчева как первого великого метафизика в русской поэзии, Григорий Померанц отмечал, что тема бездна вошла в русскую поэзию с XVIII века, но это была ломоносовская бездна бесконечного пространства ньютоновской вселенной – «Открылась бездна звезд полна. Звездам числа нет, бездне дна…», и державинская «пропасть забвения», в которой тонут народы, царства и цари, в то время как в стихах Тютчева встречаются и перекликаются две бездны – космическая бездна, открывшаяся уму Ломоносова, и внутренняя бездна души человеческой. Философская лирика Тютчева и в особенности его «ночная поэзия» насквозь проникнуты экзистенциальными мотивами. Если рационалист Кант восхищается звездным небом над головой и нравственным законом в сердце, то Тютчев испытывает неизъяснимый трепет перед бесконечностью ночного неба и бездонностью души человеческой, всем естеством отзывающейся на «страшные песни» о древнем хаосе. Если в античной культуре и в древнегреческих мифологических сюжетах, не ведающих идеи сотворения единым всемогущим Богом мира из ничего,  хаос рассматривался как праоснова бытия, из которой возникло все сущее и которую у Платона украшает и упорядочивает Демиург, то в христианстве хаос – это свойство безвидной и пустой бездны из книги Бытия и Шестоднева святителя Василия Великого. Если в космогоническом аспекте хаос – это состояние безвидной и пустой бездны вселенной, темный холст, ожидающий, когда великий и премудрый Художник напишет Свою великолепную картину неба и земли, то в нравственном аспекте хаос – это «беспорядок» и «беззаконие», то что проникло в мир Божия после грехопадения Люцифера и трети Ангелов на небесах и Адама и Евы на земле. По разъяснению святителя Григория Богослова, первозданный мир Божий – это стройный и прекрасный космос, а хаос – беспорядок, внесенный драмой грехопадения и проявляющийся в природе – в бурях и землетрясениях, во всех грозных и стихийных явлениях, в жизни отдельных людей и целых народов – в раздорах, в теле – как болезнь, в душе – как грех. По замечанию философа Семена Франка, «космическое чувство Тютчева влечет его к метафизическому миропониманию, подобному воззрениям Якова Беме и Шеллинга, усматривавшим хаос, темное, бесформенное, роковое начало в пределах самого Божества...». Я бы внес существенные уточнения в рассуждения Семена Франка о космическом чувстве Тютчева и его метафизическом миропонимании, ведь, во-первых, хоть Тютчев был глубоко знаком с немецкой литературой и философией – переводил фрагменты из творений Гете и Шиллера, был собеседником Шеллинга и Гейне, которые видели в нем выдающегося человека, умного и ироничного собеседника, мастера меткого афористического слова, но русский поэт всегда оставался независим в своих суждениях и взглядах, а во-вторых, он являлся христианским мыслителем и в полной мере не разделял  романтическую философию Шеллинга и его метафизические воззрения – в том числе и его натурфилософию, окрашенную в пантеистические тона. В своем философском споре с Шеллингом и с пантеистами всех времен, Тютчев был верен православной вере и говорил, что природа – сфинкс, своим искусом она губит человека, пытавшегося разгадать ее загадки и отождествляющего ее с Богом:

Природа – сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.

                Загадка мирового сфинкса разрешается не изучением тайн природы и законов вселенной, а через самопознание человека и обращение к Богу и общение с Ним – молитвенное, сакраментальное и евхаристическое. Для Тютчева было очевидно, что разгадка всех тайн бытия и разрешение всех вековечных философских вопросов – не в изучении природы, а в приобщении к премудрости Божией. Таинственная и грозная мощь стихийных сил природы, ее величественная и роскошная красота и бьющая ключом жизнь дает человеку ощутить таинственное присутствие Бога в мире и вселяет веру в одушевленность природы. Мистическое чувство всех поэтов-романтиков – это таинственное чувство присутствия Бесконечного и Божественного во всем конечном – такое чувство пронизывает лучшие лирические стихи Тютчева – христианского поэта-романтика, отвергающего рационалистическое и материалистическое мировосприятие и видящего в природе – книгу тайн и мудрости, написанную Богом Творцом. В отечественном литературоведении утвердилось мнение, что миросозерцание Тютчева в течение всей его жизни имело пантеистические характер, а натурфилософия Шеллинга и его метафизика определяли смысл тютчевской лирики. По слову Е.А. Маймина, «тютчевские стихи заключают в себе относительно законченную концепцию. У Тютчева это в первую очередь пантеистическая концепция мира». Рассматривая поэзию Тютчева к контексте романтизма и во взаимосвязи с немецкой культурой, Л.В. Пумпянский утверждал, что философская система Шеллинга как квинтэссенция «романтической метафизики», стремящаяся одним грандиозным мифом охватить природу и историю человечеств со всей ее культурой, определяла основные темы философской поэзии Тютчева, который лишь «записывал мерной речью» вещания жрецов-философов. Но вопреки суждениям всех исследователей, видящих в Тютчеве только последователя немецких романтиков и ученика Шеллинга, русский поэт был творцом оригинального художественного мира и самобытным мыслителем, имеющим свое собственное миросозерцание, раскрывающееся в его стихах и письмах. Все попытки рассматривать поэзию Тютчева как иллюстрацию философских идей Шеллинга и немецких романтиков – схематизируют и обедняют поэтическую мысль и внутренний мир этого великого русского поэта, отрицают тот неоспоримый факт, что Тютчев был самостоятельным мыслителем и вдохновенным поэтом, творчество которого рождалось из сокровенных глубин его мыслящего духа, неся на себе неизгладимую печать его оригинальной и незаурядной поэтической натуры, его индивидуального душевного склада и религиозного миросозерцания. Поэтическая мысль Тютчева всегда экзистенциально взволнованна, что отличает его от немецких философов и сообщает его стихам необычайное глубокомыслие и лирическую пронзительность, певучесть слога и грациозную образность:

Как птичка, раннею зарей
Мир, пробудившись, встрепенулся...
Ах, лишь одной главы моей
Сон благодатный не коснулся!
Хоть свежесть утренняя веет
В моих всклокоченных власах,
На мне, я чую, тяготеет
Вчерашний зной, вчерашний прах!..

О, как пронзительны и дики,
Как ненавистны для меня
Сей шум, движенье, говор, крики
Младого, пламенного дня!..
О, как лучи его багровы,
Как жгут они мои глаза!..
О ночь, ночь, где твои покровы,
Твой тихий сумрак и роса!..

Обломки старых поколений,
Вы, пережившие свой век!
Как ваших жалоб, ваших пеней
Неправый праведен упрек!..
Как грустно полусонной тенью,
С изнеможением в кости,
Навстречу солнцу и движенью
За новым племенем брести!..

                В исследовательской литературе не раз отмечалось созвучие «поэтической космогонии» Тютчева и его философской поэзии романтической теории искусства и натурфилософии Шеллинга. Будучи за границей в Мюнхене – «немецких Афинах» и крупном центре европейской культуры, Тютчев погрузился в изучение немецкой романтической философии и поэзии – он познакомился с Шеллингом и стал его философским собеседником. Как известно, Шеллинг восторженно отзывался об остром и глубоком уме Тютчева и его образованности, умении живо и непосредственно чувствовать природу, ее жизнь и красоту. Рассматривая вопрос о поэзии Тютчева, и причислив его к поэтам «немецкой школы», Иван Киреевский указывал на внутреннюю связь его творчества с философией и поэзией немецкого романтизма, но не смог уловить и раскрыть лирическую силу и идейно-смысловое и художественное своеобразие его стихов, каждый из которых – фрагмент целого художественного мира идей, образов и мелодий. По своему призванию Тютчев был прежде всего поэтом – он облекал в  поэтические образы то, что сам прочувствовал и обдумал – то, что проистекало из самых  потаенных глубин его мировосприятия, а потому нельзя свести его поэтические раздумья в некую стройную философскую систему и видеть в его стихах – поэтическое зеркало романтической философии Шеллинга. Как самобытный и независимый мыслитель – глубоко религиозный по своей натуре, Тютчев не только изучал романтическую философию Шеллинга, но и вел спор с этим великим немецким философом, вслед за русским поэтом-любомудром Дмитрием Веневитиновым и славянофилами А.С. Хомяковым и Иваном Киреевским полагая, что изучение немецкой философии должно побудить русскую мысль к развитию собственной философии. По воспоминаниям барона Пфеффеля, Тютчев спорил с Шеллингом, не соглашаясь в его намерением «примирить» чувственное и духовное, внимательно следил за его поворотом от философии тождества к философии Откровения. В конце двадцатых годов XIX века Шеллинг был занят проблемой создания «положительной философии» – религиозной философии Откровения, критикуя пантеизм в духе Спинозы как одностороннюю и безжизненную философскую систему и переосмыслив термин «пантеизм» и понимая его не натурфилософски, а мистически и эсхатологически – как состояние мира после Страшного Суда, когда Бог будет «всем во всем». Исследуя историю «русского шеллингианства», В.Ф. Пустарнаков отмечал, что пребывая в Мюнхене и лично встречаясь с Шеллингом, Тютчев доказывал ему «невозможность совмещения религии и философии, несостоятельность философских истолкований Шеллингом догматов христианства… Существует точка зрения, согласно которой взгляды Тютчева сформировались под влиянием Шеллинга. Но это неверно. Для Тютчева характерно как раз не шеллингианское, не натурфилософское, а теистическое видение природы. В отечественное шеллинговедение он вошел как критик попытки позднего Шеллинга согласовать философию и религию».  По воззрению Б.М. Козырева, разделившего творчество Тютчева на два периода, миропонимание поэта-мыслителя в первый период его творчества – до 1850 года склонялось к языческому пантеизму и отличалось обращением к античным мифологическим образам и сюжетам, а после 1850 года – в поэзии Тютчева стали преобладать христианские мотивы. Но если мы рассмотрим всю поэзию Тютчева в ее симфонической целокупности и глубже вникнем в его лирику – в том числе и в его ранние лирические стихи, то мы обнаружим в них не только образы и сюжеты из античной мифологии, но и христианскую образность и христианские мотивы – библейские по духу и стилю выражения «как пламень Божий», «как Бога животворный глас», упоминание «Вавилонского столпа», веру в то, что мир во всей его космической грандиозности и неисчерпаемой таинственности есть творение Бога, библейскую веру в существовании Ангелов и горнего мира, строки о грехопадении Адама и искупительной жертве Христа, о ликовании неба и «светлом храме» – «горнем жилище», о милосердии Божием и Его благодати, а в стихотворении «Последний катаклизм» выражается апокалиптическое настроение поэта и его обращением к образам Библии:

Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Все зримое опять покроют воды,
И Божий лик изобразится в них!

                Все существующее на земле не вечно, а когда «пробьет последний час природы», то мир вернется в состояние бездны первого дня творения и сияющий Божий лик отобразится в ее водах. В стихотворении «Последний катаклизм» Тютчев обращается  к стихам книги Бытия, где сказано, что Дух Божий носился над бездной вод, а его представление о «последнем катаклизме» – это, навеянная строками из книги Бытия, мыслью о всемирном потопе и античной идеей вечного возвращения, вольная поэтическая фантазия о конце света и гибели мира в водной стихии, не соответствующая христианской эсхатологии, изложенной в Апокалипсисе. Поэзия Тютчева – это многогранное и сложное явление, это целый поэтический мир – загадочный и грандиозный вобравший в себя самые различные философские идеи и интуиции – от Платона до Паскаля и Шеллинга, самые различные поэтические образы – от античной мифологии до Библии, став художественной энциклопедией различных философем и мифологем, но при всей своей причастности к европейской культуре и ее искусам, русский поэт оставался самобытным творцом и мыслителем, глубоко религиозным православным христианином. Мало кто из поэтов мог так живо и трепетно переживать таинственность природы, ее жизни и грозных стихийных сил, как Тютчев, что дало повод говорить о приверженности поэта к пантеизму. По мнению П.М. Бицилли, находящего в философской лирике Тютчева пантеистические мотивы, «острота тютчевской интуиции, парадоксально обусловлена ее – в известном отношении – слабостью. Его философский пантеизм, его стремление к мистическому слиянию с миром, уже в силу определения, па-дают на критическую стадию эволюции духа. Жизнь «частная» и жизнь «божески-всемирная» ощущаются как принципиально различные величины, за явлениями лежит их вечный, непостижимый, таинственный субстрат, - и самоприобщение ко всеединому достигается не столько путем перемещения себя в вещи, сколько путем постижения усилием духа этого общего субъекту и феноменам субстрата. Тем самым ослабевает впечатлительность поэта; вещи утрачивают для него свою плотность; их прозрачность, благодаря которой сквозь них просвечивает потустороннее, сообщает им некую призрачность. Философское жизнеощущение Тютчева понижает для него самоценность предметов и лишает восприятие их непосредственности и свежести. То, что для наивного реалиста есть Природа – для Тютчева - только ее «зримая оболочка», «покров, накинутый над бездной». Дмитрий Мережковский был убежден, что пантеизм – это религия Тютчева. Во всей категоричностью Валерий Брюсов провозглашал Тютчева пантеистом и утверждал, что для него «подлинное бытие имеет лишь природа в ее целом. Человек – лишь «греза природы». Его жизнь, его деятельность –  лишь «подвиг бесполезный». Вот философия Тютчева, его сокровенное миросозерцание. Этим широким пантеизмом объясняется едва ли не вся его поэзия. Вполне понятно, что такое миросозерцание прежде всего приводит к благоговейному преклонению перед жизнью природы».  В философской лирике Тютчева и в самом деле можно найти пантеистические мотивы – скорбную мысль о том, что смертный человек – лишь греза природы, а его бытие – скоротечно и эфемерно, оно поглотится всепоглощающей и миротворной бездной:

Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих – лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.

                Но, во-первых, эти поэтические строки Тютчева отсылают нас к книге Екклесиаста с ее лейтмотивом – «все суета сует и томление духа», и к оде Державина «На тленность» с ее всепоглощающей бездной забвения, в которой исчезают народы, царства и цари, а во-вторых, свидетельствует о подверженности поэта искусам не только пантеизма, но и имперсонализма. Святитель Григорий Богослов предостерегал, что «странствуя по миру, человек рискует в великолепии видимого потерять из виду Бога». Любование земной красотой и забвение Творца оборачиваются ощущением суеты сует и томлением духа – мыслью о ничтожности человека перед величием и грандиозностью вселенной. Но при всех соблазнах и при всем благоговейном восприятии природы, Тютчев никогда не отрекался от христианской веры и не отрицал веру в личного Бога Творца, а потому невозможно назвать его миросозерцание пантеистическим. Русский поэт Константин Льдов в статье «Религиозная лирика Тютчева» рассматривал такие тютчевские стихотворения как «День и ночь», «Как океан объемлет мир земной…» и «Безумие» в христианском ключе, поясняя, что ночь для Тютчева – откровение Бога, поэт изумлялся красоте Божьего мира и порицал заносчивость гордого ума человеческого, а религиозный дух в стихах Тютчева достиг высочайшего лиризма и отразил сокровенную жизнь его бессмертной души. Размышляя о религиозно-философских воззрениях Тютчева, священник И. Филевский писал о том, что в тютчевских стихах о природе отразились его религиозные взгляды и глубокая вера поэта – его христианская религиозность, ведь почти каждая страница его поэтических сочинений «овеяна глубоким религиозным духом», суть которого – не альтруистическая мораль гуманизма и не языческий панпсихизм, а подлинная христианская вера и умение созерцать природу в таинственных и животворящих лучах Божественного Света. Если в пантеизме Бог есть духовная сущность мира, а природа – это Его явление, то в христианстве – Бог есть свободный, вечный и совершенный Творец, стоящий над миром, а природа – Его творение, ибо Он – Зиждитель бытия, Создатель неба и земли. Религиозная вера Тютчева в библейского Бога – милосердного и всемогущего, согревающего животворящими лучами Своей любви и силы каждое творение – «и пышный цвет на воздухе цветущий, и чистый перл на дне морском»  – превосходно выражена в его стихотворении» Когда на то нет Божьего согласья»:

Когда на то нет Божьего согласья,
Как ни страдай она, любя,-
Душа, увы, не выстрадает счастья,
Но может выстрадать себя...

Душа, душа, которая всецело
Одной заветной отдалась любви
И ей одной дышала и болела,
Господь тебя благослови!

Он, милосердный, всемогущий,
Он, греющий Своим лучом
И пышный цвет, на воздухе цветущий,
И чистый перл на дне морском.

                По своему миросозерцанию Тютчев – православный христианин, а не пантеист, он верит в Бога как в Абсолютную Личность, а не в безличный мировой дух. По мысли Семена Франка, для Тютчев немыслим как пантеизм – «совершенное вмещение Божества в пределы внешнего, непосредственно видимого мира», так и деистический дуализм – «совершенная потусторонность Божества и отьединенность его от мира». В миросозерцании Тютчева и в его поэзии провозглашается  имманентность и трансцендентность Божества миру – в самой природе Тютчев видит проявления божественного духа: земля и небо, весна и осень, ночь и день, гроза и тихая ясность – все говорит о высшем, таинственном, живом и духовном». В статье «Космическое чувство в поэзии Тютчева» Семен Франк назвал Тютчева пантеистом в том смысле слова, что он верит, что «в мире не существует для него разрыва между только телесным и духовным, между мертвым и живым, поскольку единая Божественная жизнь проникает собою без остатка все сущее, и всякая индивидуальная обособленность является лишь призрачной, лишенной метафизической опоры». Но, во-первых, Тютчев никогда не отождествлял Бога и природу, а во-вторых, сам Семен Франк признает наличие христианских мотивов в творчестве Тютчева, о чем свидетельствуют те стихи, где «поэт говорит о себе, что его «вещая душа» бьется «на пороге как бы двойного бытия», что в то время, как «страдальческую грудь волнуют страсти роковые», его душа готова, как Мария, к ногам Христа навек прильнуть». Пантеизм как отождествление Бога и природы присущ языческой философии – древнегреческой и индийской, а в современном значении слова – это учение о безличном мировом духе, скрытом в природе – такова философия Гегеля и Шеллинга. В пантеизме мир воспринимается как явление Бога или Его эманация – эманация безличного мирового духа – Единого Плотина и неоплатоников, а тем самым природа и Бог сливаются в единую субстанцию. Характерная черта всех пантеистических религиозно-философских систем – непринятие идеи творения, являющейся краеугольным камнем христианской онтологии и космогонии. Христианские и пантеистические взгляды на природу имеют отдельные точки соприкосновения – вера в одушевленность природы и восхищение перед ее красотой и величием ее грозных стихий, но по духу и смыслу своему христианство и пантеизм – несовместимы, ведь в пантеизме Бог и природа отождествляются, а в христианстве исповедуется вера в то, что вечный Бог Творец создал весь мир из ничего. Античная философия не знала «сотворения из ничего» в абсолютном смысле слова, ведь Демиург из «Диалогов» Платона – это устроитель вселенной, художник космоса, оформляющий извечно существующую материю, в то время как в христианском миропонимании нет никого и ничего совечного Богу – совершенно свободным актом Своей всемогущей воли Бог возжелал быть Творцом и создал абсолютно новое бытие – сотворил небо землю, создал Ангелов и горний мир, вселенную и человека. Если в платонической философии вселенная – это бледная копия вечного мира чистых идей, то в христианстве – это совершенно новое бытие, вышедшее из любящих Божьих рук. Весь сотворенный Богом мир прекрасная симфония, дивно составленная песнь и хвала все-могущей силе Бога, Его премудрости и любви. По святоотеческому учению Православной Церкви, все творение Божие призвано к обожению, цель бытия тварных созданий не в них самих, а в Боге, а весь мир изначально пронизан вечными Божественными энергиями – животворящими силами Бога Творца. Грехопадение Люцифера и трети Ангелов – мировая драма, разыгравшаяся на небесах, а затем грехопадение Адама и Евы на земле и их изгнание из земного Рая – внесли трагический диссонанс в творение Божие и ввергли весь видимый мир во власть смерти и тления. Со времен грехопадения Адама – царя вселенной, весь мир лежит во зле и нуждается в спасении – в искупительной жертве Христа Спасителя и благодати Святого Духа, таинственно действующего в Церкви и в мире, но даже после грехопадения в красоте природы остается печать премудрости и силы Божией. Восхищение миром как дивным и чудным творением, на котором отпечатлелась премудрость, сила и любовь Бога Творца – характерная черта христианского мировосприятия. По глубокомысленному и верному замечанию Т.А. Кошемчук, философская лирика Тютчева имеет христианский характер  его отношение к природе – отношение к дивному и чудному творению Божиему, переживание ее таинственности и одухотворенности. Переживание природы у Тютчева острее, проникновеннее и глубже, чем пантеистическое – он не только восхищается красотой Божьего творения, но и ощущает темный корень мирового бытия – древний хаос, испытывает  неудовлетворенность миром и скорбь о помраченности всей природы, о трагическом разладе между человеком и миром:

Певучесть есть в морских волнах,
Гармония в стихийных спорах,
И стройный мусикийский шорох
Струится в зыбких камышах.

Невозмутимый строй во всем,
Созвучье полное в природе,-
Лишь в нашей призрачной свободе
Разлад мы с нею сознаем.

Откуда, как разлад возник?
И отчего же в общем хоре
Душа не то поет, что море,
И ропщет мыслящий тростник?

И от земли до крайних звезд
Все безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянной протест?

                Размышляя о том, откуда возник разлад человека с миром, Тютчев указывал на гипертрофию собственного «Я» – роковое проклятие Нового времени, которое ведет к отпадению личности от мирового целого и к нарушению мировой гармонии, к эгоистическому индивидуализма и безверию – болезни «просвещенного века». Как поэт-мыслитель Тютчев обладал поразительной остротой личного самосознания, но он предостерегал, что индивидуализм – это вечное недовольство, бунт и томление духа, разлад с Богом и вселенной. Гипертрофия собственного «Я» – это духовная болезнь современного человека и  источник его душевных страданий, отчаянных сомнений и нравственных недугов. Природа в ее грозном могуществе и чарующей красоте изнутри духовна, а человек одновременно – соприроден ей, ибо сопричастен ее жизни и умеет почувствовать ее красоту, а в то же время – инороден ей, ибо рассматривает себя отдельно от природы и противопоставляет себя ей как отдельное и независимое создание – как мыслящее, волевое и чувствующее «Я», которое может пребывать как в гармонии с окружающим миром, так и в мучительном разладе со вселенной. Если в духовно-нравственном и религиозно-метафизическом смысле человек внес разлад в мировую жизнь через грех – отпадение от Бога и ввержение видимого мира во власть смерти и тления, во власть всеобщего раздора, то в социокультурном смысле – человек есть существо мыслящее и рефлексирующее, он осознает свою отдельность от общей мировой жизни и не может чувствовать себя лишь частью великого целого – природы, не может приобщиться к мировой гармонии, выраженной в певучести морских волн и «стройном мусикийском шорохе», струящемся в камышах. Во всеобщем хоре природы все созвучно, но мировой гармонии противостоит человек, душа которого «не то поет, что море», ее ропот и отчаянный протест простирается от земли до крайних звезд – проносится через всю вселенную. Выражение «глас вопиющего в пустыне» отсылает нас к образу Иоанна Крестителя, призывающего людей к покаянию, а «души отчаянный протест» – к книге страждущего Иова, возносящего свой молитвенный ропот от земли выше всех звезд – к Самому Богу. Весь мир лежит во зле – находится в падшем состоянии, во власти смерти и тления, а потому – сотворенный по образу и подобию Божиего человек не может удовлетвориться реалиями земного бытия и эстетическим созерцанием музыкальной стройности вселенной, он жаждет вечной счастья и высшей свободы. В одном из своих стихотворений Тютчев риторически вопрошал –  «Что ж негодует человек, сей злак земной?», с грустью Екклесиаста замечая, что все пройдет и канет в «темное жерло» – образ навеянный одой Державина «На тленность», а также на манер стихов из книги Иова, сравнивая скоротечную жизнь смертного человека с бытием цветка:

Сижу задумчив и один,
На потухающий камин
Сквозь слез гляжу...
С тоскою мыслю о былом
И слов, в унынии моем,
Не нахожу.

Былое – было ли когда?
Что ныне – будет ли всегда?..
Оно пройдет –
Пройдет оно, как все прошло,
И канет в темное жерло –
За годом год.

За годом год, за веком век...
Что ж негодует человек,
Сей злак земной!..
Он быстро, быстро вянет – так,
Но с новым летом – новый злак
И лист иной.

И снова будет все, что есть,
И снова розы будут цвесть,
И терны тож...
Но ты, мой бедный, бледный цвет,
Тебе уж возрожденья нет,
Не расцветешь...

Ты сорван был моей рукой,
С каким блаженством и тоской –
То знает Бог?
Останься ж на груди моей,
Пока любви не замер в ней
Последний вздох...

                Мироощущение Тютчева трагично, а его поэзия проникнута не только светлыми чувствами избытка жизни, упоение природой и радостно-мажорными славословием весне, но и скорбно-минорным звучанием и ощущением хрупкости и мимолетности бытия человека, который есть «царь земли», приросший к земле, «злак земной», «мыслящий тростник», «беспомощное дитя» и «греза природы». Поэт признавался, что с годами для него стало привычно ощущение «внутренней тревоги», а в его душе нарастало «чувство тоски и ужаса». Это все более нарастающее ощущение скоротечности бытия человека и острое осознание трагизма его жизни с ее бурями и разочарованиями, а также ее обреченности – смертности, отразилось в его стихах. Для Тютчева было характерно «сознание непрочности и хрупкости всего в жизни», он с необычайно живостью и мучительной чуткостью воспринимал как над жизнью человека властвуют время и смерть. Тютчев разоблачал мнимое мирское величие человека, провозглашая, что оно – лишь нашей мысли обольщение, в то время как в действительности индивидуальное существование эфемерно – с удивительной легкостью человек исчезает с лица земли, точно тающая льдина, растворяющаяся в безбрежном океане. Наше земное существование – даже не дым, а только «тень, бегущая от дыма». В одном из своих стихотворений  Тютчев сравнивает мимолетную жизнь человека с виденьем радуги, которое дано нам на мгновенье:

На влажной неба синеве,
Воздушная воздвиглась арка
В своем минутном торжестве!
Один конец в леса вонзила,
Другим за облака ушла –
Она полнеба обхватила
И в высоте изнемогла.

О, в этом радужном виденье
Какая нега для очей!
Оно дано нам на мгновенье,
Лови его – лови скорей!
Смотри – оно уж побледнело,
Еще минута, две – и что ж?
Ушло, как то уйдет всецело,
Чем ты и дышишь и живешь.

                Время властвует надо все, что существует на земле и все обращает в горсть праха, но человеку дана память – каждое воспоминание оживляет поблекшую жизнь – былое, словно иссохший цветок, вновь рассветает. Но воспоминание – это не только источник светлых дум и счастья, но и родник мучительных страданий:

Есть и в моем страдальческом застое
Часы и дни ужаснее других...
Их тяжкий гнет, их бремя роковое
Не выскажет, не выдержит мой стих.

Вдруг все замрет. Слезам и умиленью
Нет доступа, все пусто и темно,
Минувшее не веет легкой тенью,
А под землей, как труп, лежит оно.

Ах, и над ним в действительности ясной,
Но без любви, без солнечных лучей,
Такой же мир бездушный и бесстрастный,
Не знающий, не помнящий о ней.

И я один, с моей тупой тоскою,
Хочу сознать себя и не могу-
Разбитый челн, заброшенный волною
На безымянном диком берегу.

О Господи, дай жгучего страданья
И мертвенность души моей рассей:
Ты взял ее, но муку вспоминанья,
Живую муку мне оставь по ней,-

По ней, по ней, свой подвиг совершившей
Весь до конца в отчаянной борьбе,
Так пламенно, так горячо любившей
Наперекор и людям и судьбе,-

По ней, по ней, судьбы не одолевшей,
Но и себя не давшей победить,
По ней, по ней, так до конца умевшей
Страдать, молиться, верить и любить.

                Жизнь дана нам, чтобы страдать, молиться, верить и любить – так разрешает Тютчев вековечную загадку о смысле бытия человеческого. Воспоминание – залог самоощущения реальности наше личности и ее жизни, ведь без памяти душа опустошена, а потому «как ни тяжел последний час – та непонятная для нас истома смертного страданья, -  но для души еще страшней следить, как вымирают в ней все лучшие воспоминанья...».  Во дни своей юности Тютчев был сильно увлечен Амалией Лерхенфельд (в замужестве – баронесса Крюденер), ей он посвятил такие шедевр своей лирики как «Я помню время золотое….» и написанный в 1870 году знаменитый романс «Я встретил Вас – и все былое…», в строках которого не только память одержала победу над временем, но и воскресли прежние чувства:

Я встретил Вас – и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое –
И сердцу стало так тепло...

Как поздней осени порою
Бывают дни, бывает час,
Когда повеет вдруг весною
И что-то встрепенется в нас,-

Так, весь обвеян дуновеньем
Тех лет душевной полноты,
С давно забытым упоеньем
Смотрю на милые черты...

Как после вековой разлуки,
Гляжу на Вас, как бы во сне,-
И вот – слышнее стали звуки,
Не умолкавшие во мне...

Тут не одно воспоминанье,
Тут жизнь заговорила вновь,-
И то же в Вас очарованье,
И та ж в душе моей любовь!..

                В лирике Тютчева любовь – одна из центральных и самых таинственных и животрепещущих тем – это чувство, несущее человеку как страдание, так и счастье, она – высшее напряжение всех душевных сил и полнота бытия, она – «и блаженство, и безнадежность». В поэтическом мире Тютчева любовь – это почти всегда драма, но в то же время она чудесна и непостижима, таинственна и волшебна:

Я очи знал,- о, эти очи!
Как я любил их,- знает Бог!
От их волшебной, страстной ночи
Я душу оторвать не мог.

В непостижимом этом взоре,
Жизнь обнажающем до дна,
Такое слышалося горе,
Такая страсти глубина!

Дышал он грустный, углубленный
В тени ресниц ее густой,
Как наслажденье, утомленный
И, как страданье, роковой.

И в эти чудные мгновенья
Ни разу мне не довелось
С ним повстречаться без волненья
И любоваться им без слез.

                Восхищаясь идеалом любви и самоотречения, Тютчев воспевает образ женщины, «так пламенно, так горячо любившей наперекор и людям и судьбе». В стихотворении «Твой милый взор, невинной страсти полный…»  любовь определяется как «златой рассвет небесных чувств», а  «чистый огнь» любящего женского взора противопоставлен «сердцам, в которых правды нет». Но в отличие от традиционной романтической лирики, где любовь рассматривается как «союз двух сердец», Тютчев дает в своих стихах сильное, выразительное и глубоко трагическое, шекспировское истолкование любви, провозглашая, что любовь – это не только «союз души с душой родной», их съединенье и сочетанье, но и «поединок роковой» двух сердец:

Любовь, любовь – гласит преданье –
Союз души с душой родной –
Их съединенье, сочетанье,
И роковое их слиянье,
И... поединок роковой...

И чем одно из них нежнее
В борьбе неравной двух сердец,
Тем неизбежней и вернее,
Любя, страдая, грустно млея,
Оно изноет наконец...

                Пристально и глубоко вглядываясь в тайну любви, Тютчев обратил внимание, что она соединяет двух любящих – две разные личности, каждая со своим неповторимым внутренним миром, что неизбежно ведет не только к «роковому слиянью», но и к «поединку роковому», в котором сердца состязаются в нежности и жертвенности, при этом одно сердце оказывается нежнее и жертвеннее другого – оно «любя, страдая, грустно млея», изноет до конца. «Поединок роковой» двух нежно и жертвенно любящих сердец раскрывает драматизм любви. Любовь дает человеку пережить как неслыханное счастье, так и невиданное страдание. Когда первая жена Тютчева – Элеонора Петерсон пережила пожар, плывя на пароходе «Николай I», то нервное напряжение оказалось столь сильным, что ее здоровье не выдержало. Потрясенный кончиной своей супруги, Тютчев за одну ночь поседел. Спустя десять лет после ее смерти поэт написал следующие строки:

Еще томлюсь тоской желаний,
Еще стремлюсь к тебе душой-
И в сумраке воспоминаний
Еще ловлю я образ твой...

Твой милый образ, незабвенный,
Он предо мной, везде, всегда,
Недостижимый, неизменный,-
Как ночью на небе звезда...

                Поэзия Тютчева имеет экзистенциальный характер, она связана с драматичными событиями в его жизни. Вся любовная лирика его может быть прочитана как своеобразный лирически-интимный дневник поэта, в котором отразились его бурные чувства к возлюбленным женщинам – Элеоноре Петерсон, Эрнестине Дернберг, ставшей его второй женой, а позднее к Елене Александровне Денисьевой – его «последней любви».  Намекая на экзистенциальные истоки поэзии Тютчева, русский писатель Борис Зайцев говорил, что тютчевские стихи «рождены жизнью», они «изошли из его жизни и судьбы, а жизнь поэта есть «некое художественное произведение… Тютчев был лирой, на которой сама стихия брала звуки, ей ведомые. Он лишь записывал – проносившиеся сквозь него дуновения…». Касаясь последней любви Тютчева, Борис Зайцев тонко подметил, что в своей жизни и в своей поэзии «Тютчев встретился с миром Достоевского»,  «в судьбу его судьбу входило заклание молодой жизни, его грех, породивший высокие звуки поэзии. За поэзию эту заплачено кровью.  Общество не прощало Тютчеву, а особенно Елене Александровне Денисьевой «незаконности» их связи». Обращаясь к «земной любви», Тютчев характеризует ее как испепеляющую страсть, охватывающую душу. С наибольшей силой, проникновенностью и шекспировским драматизмом, со всей конкретностью человеческих судеб и во всей сложностью внутренних переживаний Тютчев раскрыл свое понимание любви в «динисьевском цикле» со знаменитыми строками «О, как убийственно мы любим…»:

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепости страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!

Давно ль, гордясь своей победой,
Ты говорил: она моя...
Год не прошел – спроси и сведай,
Что уцелело от нея?

Куда ланит девались розы,
Улыбка уст и блеск очей?
Все опалили, выжгли слезы
Горячей влагою своей.

Ты помнишь ли, при вашей встрече,
При первой встрече роковой,
Ее волшебны взоры, речи
И смех младенческо-живой?

И что ж теперь? И где ж все это?
И долговечен ли был сон?
Увы, как северное лето,
Был мимолетным гостем он!

Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была,
И незаслуженным позором
На жизнь ее она легла!

Жизнь отреченья, жизнь страданья!
В ее душевной глубине
Ей оставались вспоминанья...
Но изменили и оне.

И на земле ей дико стало,
Очарование ушло...
Толпа, нахлынув, в грязь втоптала
То, что в душе ее цвело.

И что ж от долгого мученья,
Как пепл, сберечь ей удалось?
Боль злую, боль ожесточенья,
Боль без отрады и без слез!

О, как убийственно мы любим!
Как в буйной слепости страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!..

                Когда Тютчева охватила неодолимая и роковая любовь к Елене Денисьевой – к молодой девушке, то поэту было уже под пятьдесят. По слову Владислава Ходасевича, «благополучная жизнь, с таким трудом налаженная, карьера, насилу-то восстановленная, общественное мнение, которым он дорожил, дружеские связи, политические замыслы, сама семья, наконец, - все пошло прахом. Четырнадцать лет, с 1850 по 1864 год, «пуще пламенного гнева» бушевала эта любовная буря. Тютчев терзался и терзал. Надорвался сам и довел до могилы свою возлюбленную». С глубокой печалью поэт видел, что принес со своей любовью Елене Денисьевой  душевные страдания и роковые испытания. Любовь обернулась «незаслуженным позором» – общественная мораль была беспощадна: «Толпа, нахлынув, в грязь втоптала то, что в душе ее цвело». После смерти Елены Денисьевой, Тютчев, по собственному признанию, жил в «страдальческом застое», душа его «изнывала» и «сохла». Как проникновенно писал Владислав Ходасевич: со смертью Денисьевой «Тютчев словно ослеп от горя и мудрости. «Низенький, худенький старичок, с длинными, отставшими от висков, поседелыми волосами, которые никогда не приглаживались, одетый небрежно, ни на одну пуговицу не застегнутый, как надо, вот он входит в ярко освещенную залу. Музыка гремит, бал кружится в полном разгаре... Старичок пробирается нетвердой поступью вдоль стены, держа шляпу, которая сейчас, кажется, упадет из его рук...». Сквозь кружение бала что видели его старые глаза? Что вещий слух слышал за этой музыкой? Где был он душой?».  Весь денисьевский цикл – это шекспировская драма в стихах, а среди стихотворений Тютчева есть шедевр, в котором вместились все развенчанные надежды поэта и вся безнадежная тоска его сердца, все горе его души и ее молитвенное воззвание к той, кого уже не было на свете:

Вот бреду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня...
Тяжело мне, замирают ноги...
Друг мой милый, видишь ли меня?

Все темней, темнее над землею-
Улетел последний отблеск дня...
Вот тот мир, где жили мы с тобою,
Ангел мой, ты видишь ли меня?

Завтра день молитвы и печали,
Завтра память рокового дня...
Ангел мой, где б души ни витали,
Ангел мой, ты видишь ли меня?

                Умирал Тютчев на руках своей «законной жены» Эрнестины Федоровны, оглядывая мысленным взором все пережитое и находя утешение в ее поддержке – на сорокалетнюю годовщину со дня их первой встречи, состоявшейся в феврале 1833 года, поэт написал следующие пронзительно-скорбные строки:

Все отнял у меня казнящий Бог:
Здоровье, силу воли, воздух, сон.
Одну тебя при мне оставил Он,
Чтоб я Ему еще молиться мог.

                Можно полностью согласиться с мыслью Л.А. Озерова: «Боясь изреченной мысли, Тютчев явил России могущество слова. Он острым умом и мудрым сердцем открыл такие тайники вселенной и души человеческой, в которые до него никто не заглянул. Есть галактика Тютчева. В ней ширь, высота, глубина, протяженность пространства и времени. Это песчинка и звезда, радуга и фонтан, рассвет и заход солнца, сумерки и снежные вершины, гроза и знойный полдень… Это восторг перед величием ночи и молитва по безвременно ушедшей возлюбленной, дума о старости и песнь о весне жизни. Поэтическое наследство Тютчева умещается в одной книжке, но – словами другого поэта – «эта книжка небольшая томом премногих тяжелей». Тютчев написал мало. Тютчев казал много. Тютчев обращается к каждому  в отдельности». В поэтическом мире Тютчева человек загадочен и парадоксален, соткан из тайн и противоречий: он – «ничтожная пыль», но в минуту вдохновения и молитвы ему дано дышать Божественным огнем, он – «земной злак», тянущийся к небесам, он – хрупкий тростник, обреченный на смерть и немощный перед лицом исторических и природных катастроф, но он философствует и жаждет с беспредельным слиться, его бесцветно-томительное существование протекает «в однообразье нестерпимом», но сердце его «полно тревоги» и бьется на пороге двойного бытия – чувственного и духовного, острота его мысли и переживания возвышает его над природой, а духовная жизнь – приобщает к Богу. Трагизм человека состоит в том, что он – осознает свою смертность и скоротечность своей жизни, он ощущает ограниченность своих сил и бессилие своего бунта против рока жизни и смерти, но не в силах удовлетвориться земным бытием, ибо вся душа его во всей полноте, сложности и глубине ее жизни требует и жаждет вечности. С темой неудовлетворенности земной жизнью в лирике Тютчева тесным образом связана и тема духовного устремления поэта к горнему, вечному и Божественному. В исследовательской литературе о жизни и творчестве затрагивался вопрос о платонических молитвах, звучащих в его стихотворениях «Проблеск» и «Слезы», но в действительности острое ощущение противоположности земного мира и мира высшего и небесного свидетельствует не о платонизме миросозерцания Тютчева, а о стремлении  его души «к ногам Христа на¬век прильнуть», о ее устремленности к горнему миру и неудовлетворенности земным бытием:

Слыхал ли в сумраке глубоком
Воздушной арфы легкий звон,
Когда полуночь, ненароком,
Дремавших струн встревожит сон?..

То потрясающие звуки,
То замирающие вдруг...
Как бы последний ропот муки,
В них отозвавшися, потух!

Дыханье каждое Зефира
Взрывает скорбь в ее струнах...
Ты скажешь: ангельская лира
Грустит, в пыли, по небесах!

О, как тогда с земного круга
Душой к бессмертному летим!
Минувшее, как призрак друга,
Прижать к груди своей хотим.

Как верим верою живою,
Как сердцу радостно, светло!
Как бы эфирною струею
По жилам небо протекло!

Но, ах! не нам его судили;
Мы в небе скоро устаем,-
И не дано ничтожной пыли
Дышать божественным огнем.

Едва усилием минутным
Прервем на час волшебный сон
И взором трепетным и смутным,
Привстав, окинем небосклон,-

И отягченною главою,
Одним лучом ослеплены,
Вновь упадаем не к покою,
Но в утомительные сны.

                Стихотворение «Проблеск» выражает стремление к бессмертию личности и преодолению роковой власти времени, к победе над бренностью существования и неисцелимую тоску Тютчева по небесам, его глубокую печаль от того, что человек не могучий и бессмертный Ангел, что «не дано ничтожной пыли» – смертному и бренному человеку – непрестанно «дышать божественным огнем» благодати и жить блаженной, святой и небесной жизнью.  В статье «О платонизме в русской поэзии» философ Д.И. Чижевский отмечал, что в стихотворении Тютчева «Проблеск» проводится резкая граница между земным бытием и «полетом к Бессмертному», что выражает характерную черту тютчевского мироощущения. Вся философская лирика Тютчева пронизана тончайшими экзистенциальными мотивами, а его поэзии и миросозерцанию гораздо более созвучны идеи религиозных экзистенциалистов – Кьеркегора и особенно Паскаля, чем натурфилософия и философия Откровения Шеллинга. В статье «Тютчев и Паскаль» Б.Н. Тарасов, обращая внимание на христианские мотивы в творчестве русского поэта, аргументировано доказывал, что «главным учителем» Тютчева был христианский мыслитель-экзистенциалист Паскаль, убежденный, что каждый христианин призван верить в то, во что верил апостол Павел и склонять колена перед «безумием Креста». По глубокому убеждению Тютчева, единственная философия совместима с христианством, содержится в православном катехизисе, а перед каждым человеком стоит экзистенциальный и смысложизненный выбор – верить в Иисуса Христа распятого и воскресшего или же отрицать апостольскую веру. При всей загадочной сложности души Тютчева, его вере в одухотворенность природы и живом интересе к немецкой философии и европейской культуре от античности до романтизма, миросозерцание поэта невозможно назвать пантеистическим. С ранних лет в поэзии Тютчева прослеживаются библейские мотивы и образы, а его православная по духу историософия с ее темами России, Европы и революции, с пламенной защитой Православия и критикой католичества, отпавшего от единой, святой и апостольской Церкви и превратившегося в политический институт, утративший христианский дух, и столь же глубокой критикой протестантизма и ощущением его духовной опустошенности, со стихами, касающимися богослужения и Святой Чаши Христовой – святейшего таинства Евхаристии, с проницательными суждениями о ходе всемирной истории и изобличением безверия – как духа эпохи и роковой болезни все более охватывающей человечество, с тревожными предчувствиями и монархическими убеждениями, с пророческим и нравственным пафосом борьбы за правду Божью и свидетельством о Христе – все свидетельствует о глубокой религиозности Тютчева и его верности Православной Церкви и ее догматам. В книге Д.С. Дарского «Чудесные вымыслы. О космическом сознании в поэзии Тютчева», обращается внимание на возвышенное воздействие церковной традиции на душу Тютчева и его «величественно-строгий, почти иератический пафос», но вместе с тем утверждается, что как поэт Тютчев обладал чувством космоса – единой космической бесконечности, в которой нет места личному Богу, а потому – со временем он освободился от церковных верований и, ощущая по-прежнему «неиссякающее влияние православных обрядовых форм», перешел к новой форме религиозного миропонимания – пантеистической. Для подтверждения своей мысли о пантеистическом характере миросозерцания Тютчева и его стихотворений о природе, Дарский цитировал стихотворение «Над виноградными холмами…»:

Над виноградными холмами
Плывут златые облака.
Внизу зелеными волнами
Шумит померкшая река.
Взор постепенно из долины,
Подъемлясь, всходит к высотам
И видит на краю вершины
Круглообразный светлый храм.

Там, в горнем, неземном жилище,
Где смертной жизни места нет,
И легче, и пустынно-чище
Струя воздушная течет,
Туда взлетая, звук немеет...
Лишь жизнь природы там слышна,
И нечто праздничное веет,
Как дней воскресных тишина.

                Рассуждая о пантеизме Тютчева и называя его стихотворение «Над виноградными холмами…» – молитвенным гимном и великим славословием горам, ясно обнаруживающим «пантеистический характер религиозных устремлений Тютчева», Дарский писал: «Здесь бесплотность последней отрешенности, неизреченная тишина пустынножительства, аскетическое забвенье, немота вечности. Воскресают с детства впитавшиеся идеалы византийских икон и мозаики: то же отвращение ко всякой чувственности, безжалостность ко всему тленному, победа сверхземного величия. Но чувства, которые ранее привычно возбуждались пред святыми изображениями, теперь, когда церковная символика истощила для него свою действительную силу, раскрылись в другом, природном храме…». Сравнивая тютчевское стихотворение «Над виноградными холмами…» с пушкинским стихотворением «Монастырь на Казбеке», Дарский утверждал, что в сознании Тютчева христианский храм заменен храмом природы, при этом если у Пушкина горы – это ступень к Богу, то у Тютчева – «само божество». В суждениях Дарского о Тютчеве и в его ярком и образом анализе стихотворения «Над виноградными холмами…» много преувеличенного и ошибочного: во-первых, Тютчев был верен православной вере до последнего вздоха, церковные таинства и иконография не «исчерпали» для него свою духовную силу, во-вторых, христианский характер имеют восхищение поэтом красотой природы, его устремленность к горнему и тишине пустынножительства, в-третьих, на вершине горы у Тютчева изображен «светлый храм» – «горнее» и «неземное» жилище Бога, над которым «плывут златые облака» – символ Божественной благодати и таинственного присутствия Божиего в мире. Вопреки мнению Дарского, в стихотворении «Над виноградными холмами…» нет никакого «отвращения» к чувственной красоте природы,  но – по завету святых отцов Церкви – поэт восходит от описания цветущей долины к горным вершинам, на которых располагается храм – от чувственного к горнему и духовному – взор его устремляется туда, где нет места для смертной жизни, где замирают земные звуки и ощущается легкая «воздушная струя», там «светлый храм» – образ горнего Иерусалима на земле, от которого веет «нечто праздничное», как «дней воскресных тишина». В поэтическом созерцании Тютчева горы – престол славы Божией, тихая и пустынно-чистая обитель, где нет места для суетного и смертного, там слышна подлинная жизнь природы, там храм – «горнее жилище», в котором свершается воскресное богослужение – Божественная Литургия, там праздничное и радостное веяние – светлое дуновение Святого Духа, животворящего Церковь и дарующего верующим радость, там храмовая тишина – молитвенная тишина таинства причастия Святых Тайн Христовых. Стихотворение Тютчева «Над виноградными холмами…»  свидетельствует о том, что поэт знал в своей жизни светлые минуты духовной радости и упоения жизнью. В христианской традиции радость – это сама суть благой вести Христа Спасителя, ибо за скорбью Голгофы и крестным страданием Распятого следует чудо и пасхальная радость Воскресения Христова. По слову В.А. Котельникова, радость – это венец аскетического подвига, признак духовносности и обретения благодати Святого Духа – «важнейший знак пневмофании», печать Духа Божиего на уме, воле и сердце человека и на всей его жизни. Если Тютчев и не достиг в земной жизни «совершенной радости» (1 Ин.1:4) – венца святых избранников Божиих и высокой добродетели, заповеданной Христом и апостолами, то он знал радость творчества и радость молитвы, радость эстетического созерцания и упоения красотой Божьего мира. Я думаю, что глубоко прав священнослужитель В. Беседа, который в свой статье «Религиозные мотивы в поэзии Тютчева» подчеркивал христианскую религиозность поэта и указывал на то, что Тютчев верил во всемогущего и милосердного Бога и зависимость явления природы от Творца вселенной, он не отождествлял природу с вечным Божеством, ибо природа ветшает и в конце времен ее «ожидает страшный час гибели», в преддверии ее эсхатологического преображения неба и земли, а все возвышенное и светлое в звучной лире Тютчева дарует «утешение верующим христианам». Как глубоко верующий христианский поэт Тютчев постоянно обращался в стихах  к евангельским событиям –  жизни, крестной смерти и Воскресению Иисуса Христа, к предательскому поцелую Иуды и стоянию Божьей Матери у Креста, часто цитировал как богослужебные тексты – «не дай мне духу празднословья…» (великопостная молитва преподобного Ефрема Сирина), так и стихи из евангельской притчи – «Чертог Твой, Спаситель, вижу украшен, но одежд не имею да вниду в него…», а его стихотворение «При посылке Нового Завета» не только выражает религиозную веру поэта и его нравственный идеал – соответствующий высочайшему Богочеловеческому евангельскому идеалу, но и отсылает нас к стихам Евангелия – «претерпевший же до конца спасется» (Мф.10:12) и «нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин.15:13):

Не легкий жребий, не отрадный,
Был вынут для тебя судьбой,
И рано с жизнью беспощадной
Вступила ты в неравный бой.

Ты билась с мужеством немногих
И в этом роковом бою
Из испытаний самых строгих
Всю душу вынесла свою.

Нет, жизнь тебя не победила,
И ты в отчаянной борьбе
Ни разу, друг, не изменила
Ни правде сердца, ни себе.

Но скудны все земные силы:
Рассвирепеет жизни зло-
И нам, как на краю могилы,
Вдруг станет страшно-тяжело.

Вот в эти-то часы с любовью
О книге сей ты вспомяни –
И всей душой, как к изголовью,
К ней припади и отдохни.

                Лирические стихи – это почти всегда исповедь поэта, его свидетельство о самом себе. В поэзии Тютчева содержатся его сокровенные переживания и философские раздумья, его печали, надежды и молитвы, она словно соткана из дум, слез и вздыханий, и хотя стихи не исчерпывают всей полноты его внутреннего мира и духовной жизни, но они свидетельствуют о его глубокой и искренней религиозности. К сожалению, далеко не все исследователи творчества Тютчева – в том числе из круга поэтов – смогли понять его миросозерцание и воспринять христианские мотивы и смыслы его поэзии. Поэт-декадент Серебряного века Валерий Брюсов был убежден в пантеистическом характере тютчевского миросозерцания и полагал, что «в пантеистическом обожествлении природы Тютчев-поэт как бы теряет ту свою веру в личное Божество, которую со страстностью отстаивал он, как мыслитель». Надо сказать, что Валерий Брюсов имел основания для того, чтобы считать Тютчева пантеистом, ведь поэт с горькой насмешкой называл человека «царем земли» и смутной «грезой природы», всячески развенчивал человеческое величие и говорил – «не дано ничтожной пыли дышать божественным огнем», а в некоторых его стихотворениях звучат пантеистические ноты – желание преодолеть разлад с природой и полностью слиться с ее жизнью – вплоть до бесследного растворения нашего «Я»:

Смотри, как на речном просторе,
По склону вновь оживших вод,
Во всеобъемлющее море
Льдина за льдиною плывет.

На солнце ль радужно блистая,
Иль ночью, в поздней темноте,
Но все, неизбежимо тая,
Они плывут к одной мете.

Все вместе – малые, большие,
Утратив прежний образ свой,
Все – безразличны, как стихия,-
Сольются с бездной роковой!..

О, нашей мысли обольщенье,
Ты, человеческое Я,
Не таково ль твое значенье,
Не такова ль судьба твоя?

                В стихотворении «Смотри, как на речном просторе…» поэт образно сравнивает скоротечную жизнь смертных людей с речными льдинами, уносимыми могучим речным потоком «во всеобъемлющее море» – придет час и все жизни сольются «с роковой бездной». Если в стихотворении «Смотри, как на речном просторе…», поэт говорит о том, как все исчезнет в роковой бездне, то в стихотворении «Тени сизые смесились…» восклицает – «Дай вкусить уничтоженья», что указывает на то, что Тютчев был подвержен искусу даже не столько пантеизма, как думал Валерий Брюсов, сколько пессимистического имперсонализма, столь характерного для индийской мудрости, буддизма и философии Шопенгауэра, для которого индивидуальное «Я» эфемерно и не имеет вечного бытия, а со смертью все наши бесчисленные жизни «бесследно» канут  роковую «всепоглощающую и миротворную бездну» и мы вкусим сумрак уничтожения:

Тени сизые смесились,
Цвет поблекнул, звук уснул-
Жизнь, движенье разрешились
В сумрак зыбкий, в дальный гул...
Мотылька полет незримый
Слышен в воздухе ночном...
Час тоски невыразимой!..
Все во мне и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, темный, благовонный,
Все залей и утиши.
Чувства мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!

                Во время сумерек материальный мир теряет отчетливые очертания, блекнут краски и замирают звуки, все незыблемое кажется хрупким, стирается граница между сном и явью, между миром, утратившим четкие очертания, и душой человека, жаждущей слияния с беспредельным и самозабвения. Размышляя о соотношении человеческого «Я» и мирового бытия в поэзии Тютчева и его основной поэтической интуиции, протоиерей Василий Зеньковский писал о стихотворении «Тени сизые смесились…»: Чудные стихи – и какое удивительное переживание: «все во мне и я во всем»! Не только призрачность человеческого «я» выражена здесь с предельной «тоской невыразимой», но и странная потребность совсем забыть себя: «дай вкусить уничтоженья» – уничтожения «Я»! Здесь, по–моему, ключ к «таинственно волшебным думам» Тютчева,  и это, конечно, меньше всего пантеизм (как нередко характеризуют основные установки у Тютчева, На тему о «призрачности нашего «я» много и часто писал Тютчев: «О, нашей мысли обольщенье, ты, человеческое я!»… Эта неотделимость нашего «я» от космоса, столь чуждая христианскому восприятию человека в его утвержденности (каждого «я») в вечном бытии, - это и есть как бы центральное поэтическое созерцание у Тютчева». Разрешая вопрос о том, был ли Тютчев пантеистом, протоиерей Василий Зеньковский полагал, что у Тютчева нет ни языческого пантеизма, ни панпсихизма Лейбница и его учеников, но для русского поэта-метафизика характерен имперсонализм – жажда с беспредельным слиться. В отдельных философских стихотворениях Тютчева, написанных в минуту отчаянных сомнений и грустных раздумий,  встречаются мотивы имперсонализма, но это не означает, что для этого поэта было свойственно «нечувствие метафизической тайны в каждой человеческой индивидуальности» и убежденность в пустоте и призрачности нашего «Я». Я думаю, что при всех своих глубоких замечаниях, протоиерей Василий Зеньковский заблуждался утверждая, что имперсонализм – основной мотив всей поэзии Тютчева, а мироощущение этого поэта-мыслителя – «было чуждо христианству с его глубоким чувством метафизической природы нашего я, — что и закрепляется о всеобщем воскресении». Как христианский мыслитель Тютчев не отрицал бессмертие души человеческой и веру во всеобщее воскресение мертвых, а что касается его стихов с имперсоналистическими мотивами и трагически- пессимистическим звучанием, то они свидетельствуют о скорбных и горестных минутах глубокого духовного кризиса в жизни поэта, который в роковые часы отчаянных сомнений мог написать следующие строки:

И чувства нет в твоих очах,
И правды нет в твоих речах,
И нет души в тебе.
Мужайся, сердце, до конца:
И нет в творении Творца!
И смысла нет в мольбе!

                При всех своих скорбных думах о ничтожестве человеческого «Я», Тютчев не был убежденным имперсоналистом, каковым его изображает протоиерей Василий Зеньковский, напротив – как религиозный мыслитель и христианский поэт-романтик он верил в то, что душа каждого человека бессмертна, что «есть мир лучший, мир духовный». Религиозное чувство метафизической природы нашего «Я» и его бессмертия, столь характерное для христианского мироощущения, раскрывается в стихотворении Тютчева «Памяти М.К. Политковской»:

Многозначительное слово
Тобою оправдалось вновь:
В крушении всего земного
Была ты – кротость и любовь.

В самом преддверье тьмы могильной
Не оскудел, в последний час,
Твоей души любвеобильной
Неисчерпаемый запас...

И та же любящая сила,
С какой себе не изменя,
Ты до конца переносила
Весь жизни труд, всю злобу дня,-

Та ж торжествующая сила
Благоволенья и любви,
Не отступив, приосенила
Часы последние твои.

И ты, смиренна и послушна,
Все страхи смерти победив,
Навстречу ей шла благодушно,
Как на отеческий призыв,

О, сколько душ, тебя любивших,
О, сколько родственных сердец-
Сердец, твоею жизнью живших,
Твой ранний поразит конец!

Я поздно встретился с тобою
На жизненном моем пути,
Но с задушевною тоскою
Я говорю тебе: прости.

В наш век отчаянных сомнений,
В наш век, неверием больной,
Когда все гуще сходят тени
На одичалый мир земной,-

О, если в страшном раздвоенье,
В котором жить нам суждено,
Еще одно есть откровенье,
Есть уцелевшее звено

С великой тайною загробной,
Так это – видим, верим мы –
Исход души, тебе подобной,
Ее исход из нашей тьмы.

                В чудном стихотворении «Памяти М.К. Политковской» Тютчев не только воспевает традиционные христианские добродетели – кротость и любовь, провозглашая, что торжествующая сила любви, осеняя последние часы земного бытия подлинного христианина, просветляет смерть и одолевает ее ужас, но и определяет смерть – с одной стороны, как «крушение всего земного», а с другой – как «уцелевшее звено» с «великой тайною загробной», исход души из «одичалого земного мира» в таинственные сферы иного бытия – в чертоги духовного мира. По замечанию Т.А. Кошемчук, «поэт ощущает и связь умерших с живущими, и об этом идет речь в стихотворении «На юбилее князя П.А. Вяземского»: после славословия поэзии он предлагает вспомнить дорогие имена – «Жуковский, Пушкин, Карамзин!»:

У Музы есть различные пристрастья,
Дары ее даются не равно;
Стократ она божественнее счастья,
Но своенравна, как оно.

Иных она лишь на заре лелеет,
Целует шелк их кудрей молодых,
Но ветерок чуть жарче лишь повеет –
И с первым сном она бежит от них.

Тем у ручья, на луговине тайной,
Нежданная, является порой,
Порадует улыбкою случайной,
Но после первой встречи нет второй!

Не то от ней присуждено вам было:
Вас, юношей, настигнув в добрый час,
Она в душе вас крепко полюбила
И долго всматривалась в вас.

Досужая, она не мимоходом
Пеклась о вас, ласкала, берегла,
Растила ваш талант, и с каждым годом
Любовь ее нежнее все была.

И как с годами крепнет, пламенея,
Сок благородный виноградных лоз,-
И в кубок ваш все жарче и светлее
Так вдохновение лилось.

И никогда таким вином, как ныне,
Ваш славный кубок венчан не бывал.
Давайте ж, князь, подымем в честь богине
Ваш полный, пенистый фиал!

Богине в честь, хранящей благородно
Залог всего, что свято для души,
Родную речь... расти она свободно
И подвиг свой великий доверши!

Потом мы все, в молитвенном молчанье,
Священные поминки сотворим,
Мы сотворим тройное возлиянье
Трем незабвенно-дорогим.

Нет отклика на голос, их зовущий,
Но в светлый праздник ваших именин
Кому ж они не близки, не присущи -.
Жуковский, Пушкин, Карамзин!..

Так верим мы, незримыми гостями
Теперь они, покинув горний мир,
Сочувственно витают между нами
И освящают этот пир.

За ними, князь, во имя Музы вашей,
Подносим вам заздравное вино,
И долго-долго в этой светлой чаше
Пускай кипит и искрится оно!..

                Но самое пламенное исповедание религиозной веры Тютчева в бессмертие души и в существование духовного мира с его нетленной красой, в бытие Бога и Его чудеса выражено в его стихотворении «А.В. Плетневой»:

Чему бы жизнь нас ни учила,
Но сердце верит в чудеса:
Есть нескудеющая сила,
Есть и нетленная краса.

И увядание земное
Цветов не тронет неземных,
И от полуденного зноя
Роса не высохнет на них.

И эта вера не обманет
Того, кто ею лишь живет,
Не все, что здесь цвело, увянет,
Не все, что было здесь, пройдет!

                Как и великий русский поэт Державин, в своих стихах Тютчев возвещал не только о ничтожестве, но и о величии человека как существа мыслящего, волевого и творческого, о том, что в его душе есть целый мир, более грандиозный, чем вселенная. В стихотворении Тютчева «Колумб» звучит идея величия человека:

Тебе, Колумб, тебе венец!
Чертеж земной ты выполнивший смело
И довершивший наконец
Судеб неконченное дело,
Ты завесу расторг божественной рукой-
И новый мир, неведомый, нежданный,
Из беспредельности туманной
На Божий свет ты вынес за собой.

Так связан, съединен от века
Союзом кровного родства
Разумный гений человека
С творящей силой естества...
Скажи заветное он слово-
И миром новым естество
Всегда откликнуться готово
На голос родственный его.

                Называя своей век – «веком отчаянных сомнений», Тютчев был сыном своего времени – как Паскаль и Достоевский он знал, что такое мучительная борьба веры и неверия, разворачивающаяся в сердце каждого человека, жаждущего верить, но терзаемого «проклятыми вопросами», волновавшими Иова и Соломона, святителя Григория Богослова и Августина Блаженного, Данте и Шекспира. Сквозь всю поэзию Тютчева красной нитью проходит жажда евангельской веры. В своем знаменитом стихотворении «Наш век» поэт поставил диагноз своей исторической эпохе – «растление духа», обратился к стихам из Евангелия от Марка – «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9:24), предрек драму дехристинизации, которая все более охватывала Европу и весь мир, указав путь спасения – обращение ко Христу и обретение живой веры, действующей любовью:

Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры... но о ней не просит.

Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
«Впусти меня! – Я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!..»

                Рассматривая религиозную драму Тютчева – взыскующего благодати поэта, в лице которого сходились мыслитель и художник, и намечая пути к психологическому постижению его поэзии, Лаврецкий (И.М. Френкель) высказал мысль, что Тютчев – это «неверующий Фома русской поэзии», ведь будучи мистической натурой, великий русский поэт, как и Достоевский, был мучим самыми отчаянными сомнениями, а его религия – это «религия отчаяния». В самом деле, Тютчеву довелось пережить страшные и горькие моменты самого глубокого и беспросветного отчаяния, но он проходил сквозь муку отчаяния и находил в себе силы жить и творить, через обращение к Богу – через евангельскую веру во Христа Искупителя. Религия Тютчева – это религия надежды и веры вопреки всему – всем трагедия и испытаниям жизни. Как измученный путник, он коленопреклоненно взывал к Богу и молил избавить его от мучительных сомнений – «скорбя пред замкнутою дверью», он произносил евангельские слова: «Впусти меня! – Я верю, Боже мой! Приди на помощь моему неверью!..». Как религиозный мыслитель Тютчев видел причину всех зол во все более возрастающем эгоизме и звал людей своего века к покаянию, разоблачая трагедию эгоистического индивидуализма – трагедию гордой личности, бунтующей против Бога. На своем жизненном пути Тютчев знал как скорбные часы горестных раздумий над вековечными и проклятыми вопросами человеческого бытия во всей их остроте и мучительной неразрешенности, как страшные искушения и соблазны, нестерпимые муки сердца и беспросветную тоску, так и светлые минуты поэтического вдохновения, радостного взлета творческого духа и пророческих прозрений в суть человека и драматичный ход мировой истории, минуты молитвенных созерцаний и устремления к горнему миру. В сердце тоскующего по Богу поэта разворачивалась внутренняя борьба веры и отчаянных сомнений, он мучился «проклятыми вопросами», но не мог жить без Бога. «Вещая душа» его жаждала веры – евангельской веры во Христа распятого и воскресшего, без Которого наша жизнь лишалась бы всякого духовного смысла. По слову Владислава Ходасевича, в религиозной вере Тютчев находил утешение и разрешение своих душевных мук. Со всей горечью скорбящего духа осознавая, что всему на земле грозит гибель – над всем властвует неумолимая смерть, вглядываясь в души людей и видя в них не только «мир таинственно-волшебных дум», но и бурю «роковых страстей», с тревогой наблюдая за все более нарастающим оскудением веры и предвидя надвигающиеся исторические катастрофы, потрясшие землю в железном и атомном XX веке, Тютчев с молитвой рвался к Свету из ночной тени – рвался ко Христу:

О вещая душа моя,
О сердце, полное тревоги –
О, как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия!..

Так ты – жилица двух миров,
Твой день – болезненный и страстный.
Твой сон – пророчески-неясный,
Как откровение духов...

Пускай страдальческую грудь
Волнуют страсти роковые –
Душа готова, как Мария,
К ногам Христа навек прильнуть.

                В стихотворении «О вещая душа моя!..» заключен ключ к пониманию миросозерцания Тютчева и к разгадке его внутреннего мира, ко всем его «таинственно-волшебным думам» и к его поэтическому творчеству. Называя свою «вещую душу» – «жилицей двух миров – духовного и материального, характеризуя ее «день» – обыденную жизнь – как болезненную и страстную, а «сон» – сокровенную «ночную» жизнь души, минуты поэтических вдохновений и созерцаний – как «пророчески-неясное» откровение, которое поэт черпал в иных сферах бытия – из высших миров, Тютчев признавался, что его страдальческую грудь «волнуют страсти роковые», но душа его отчаянно рвалась ко Христу и не могла без Него жить – она была готова, как Мария Магдалина, «к ногам Христа навек прильнуть». Когда-то священник А. Ельчанинов сказал: «Разве во мне, при всей моей худости, есть что-либо, что сознательно воспротивилось бы Христу, когда Он придет во всей Своей славе? Разве не бросится к Нему неудержимо всякая человеческая душа?..». Эти подлинно христианские слова мог бы сказать о себе Тютчев, ведь душа его отзывалась на прикосновение Божие духовным порывом – желанием оставить все и следовать по стопам Христа Богочеловека – видеть Его, броситься к Его ногам – к ногам Спасителя мира, бесконечно милосердного, бесконечно святого, бесконечно совершенного и бесконечно желанного. До конца жизни Тютчев живо интересовался всеми делами мира сего – от литературы до политики, но когда жизнь его стала клониться к закату, то здоровье поэта-мыслителя резко ухудшилось – немощное тело изнемогало, зрение стало меркнуть, страшные головные боли терзали его постоянно, но не омрачилось его сознание и его мысль не угасала до самого последнего вздоха. В письме к Юрию Самарину Аксаков рассказывал о том, что в момент приближения смертного часа Тютчев лежал безмолвно и напряженно вглядывался за грань земного бытия – выражение ужаса и необыкновенной торжественности запечатлелось на лице его, а ранним утром 15 июля 1873 года он скончался. Так завершилась жизнь Тютчева, которую Борис Зайцев рассматривал как драму, в конце же ее – поэт с сердцем, бьющимся на пороге «двойного бытия», увидел то, что отзывается священным ужасом и изумлением в душе человека – смерть сорвала «златотканый покров» земного мира с неизмеримой бездны вечности, а «вещая душа» поэта-метафизика перешла в таинственный духовный мир, представ лицом к лицу пред Богом.