Костёр. вечер десятый

КОСТЁР

Вечер десятый

Мир, который хотели построить

                «Есть такая партия!»
                — Ленин, 1917

После вчерашней грозы воздух был чистый, прозрачный. Дед долго молчал, глядя в костёр.
— Сегодня трудный разговор, Миш. Потому что семнадцатый год — это не просто история. Это до сих пор больно. До сих пор спорят. До сих пор делят на своих и чужих.
— Ты про революцию?
— Про две революции. Февральскую и Октябрьскую. Про гражданскую войну. Про миллионы погибших. Про страну, которая изменилась так, что сама себя не узнала.
Он помолчал.
— Начнём с того, что было до. Тысяча девятьсот четырнадцатый год — Первая мировая война. Россия — на стороне Антанты, против Германии. Сначала патриотический подъём, потом — усталость, поражения, голод. К семнадцатому году армия устала воевать, народ устал терпеть.
— И что случилось?
— Февраль семнадцатого. Петроград, хлебные очереди, забастовки. Войска отказались стрелять в народ. Царь Николай отрёкся от престола. Триста лет Романовых — и вот так, за неделю, конец.
— Просто отрёкся?
— Его вынудили. Генералы, депутаты Думы. Сказали: иначе — катастрофа. Он подписал. Может, думал — пересидит, вернётся. Не вернулся.
— А дальше?
— Дальше — двоевластие. Временное правительство — либералы, демократы. И Советы — рабочих, солдатских депутатов. Два центра власти, которые друг друга не признавали.
— Как в Смуту?
— Похоже. Только масштаб другой. И главное — война продолжалась. Временное правительство не вышло из войны, не дало крестьянам землю, не решило ни одной проблемы. А народ ждал: мира, земли, хлеба.
— И тут Ленин?
— И тут Ленин. Вернулся из эмиграции в апреле. Лидер большевиков — радикального крыла социал-демократов. Выдвинул лозунги: вся власть Советам, мир народам, земля крестьянам. Просто, понятно, заманчиво.
— И люди поверили?
— Многие. Не большинство, но достаточно. В октябре большевики взяли власть. Почти без сопротивления — Временное правительство уже никто не защищал.
Дед подбросил веток в костёр.
— И вот тут начинается самое страшное. Гражданская война. Красные против белых. Брат на брата, сын на отца. Пять лет. Миллионы погибших — в боях, от голода, от тифа, от террора.
— Террора?
— С обеих сторон. Красный террор — расстрелы, концлагеря. Белый террор — погромы, расправы. Никто не был чистым. Война делает людей зверями.
— А царская семья?
— Расстреляна. В июле восемнадцатого, в Екатеринбурге. Николай, жена, пятеро детей. В подвале, ночью.
Мишка молчал.
— Дед, это... это было нужно?
— Большевики считали, что да. Живой царь — знамя для белых.
— А ты как думаешь?
Дед долго молчал.
— Я думаю, что детей убивать нельзя. Никогда. Ни за какую идею. Это граница, которую нельзя переступать. Они переступили. И это осталось пятном на всём, что потом построили.
— А что построили?
— Советский Союз. Новое государство, новый строй. Пытались создать мир без богатых и бедных, без эксплуатации. Ликвидировали неграмотность, индустриализировали страну, победили в Великой Отечественной...
— Но?
— Но какой ценой. Сталинские репрессии — сотни тысяч расстрелянных, миллионы в лагерях. Голод тридцатых — миллионы погибших. Депортации народов. Подавление инакомыслия.
— Почему так вышло?
— Потому что хотели построить рай на земле, а строили — как умели. С насилием, с принуждением. Думали: цель оправдывает средства. Построим светлое будущее — и всё забудется. Не забылось.
Дед помолчал, глядя в огонь.
— Знаешь, что самое горькое, Миш? Идея-то была красивая. Справедливость, равенство, братство. Чтобы не было голодных рядом с сытыми, чтобы каждый имел шанс. Многие верили искренне, шли на смерть за эту веру. Но где-то по дороге потеряли главное — человека. Превратили людей в материал для строительства.
— Это как у Достоевского? Про слезинку ребёнка?
Дед посмотрел на внука с удивлением.
— Читал?
— В школе проходили.
— Точно. Достоевский спрашивал: можно ли построить счастье человечества на слезинке одного замученного ребёнка? Большевики ответили: можно. Оказалось — нельзя. Счастье, построенное на крови, пахнет кровью.
— Дед, а ты жалеешь о Советском Союзе?
Дед усмехнулся.
— Жалею о хорошем. О бесплатном образовании, о медицине, о том, что не боялись за завтрашний день. О дворцах пионеров, о стройотрядах, о том, как верили в будущее. Но не жалею о плохом. О доносах, о страхе, о лжи, которая пропитывала всё. Нельзя жалеть выборочно, Миш. Это был один пакет — и хорошее, и плохое.
— И что — всё было зря?
— Нет. Не зря. Революция показала: можно иначе. Мир изменился — капитализм стал мягче, появились социальные гарантии, профсоюзы окрепли. Боялись повторения. Это странный итог — проиграв, большевики изменили тех, кто их победил.
Костёр догорал. Дед поднялся.
— Завтра — Великая Отечественная. Про то, как страна, изломанная репрессиями, выстояла против самой страшной армии в истории. Это будет другой разговор.
— Более простой?
— Нет. Тоже сложный. Но там хотя бы понятно, кто враг. А в гражданской войне врагами были свои. Это страшнее.
Они пошли к дому. Мишка думал о людях, которые хотели построить справедливый мир — и утопили его в крови. О детях, расстрелянных в подвале. О миллионах, погибших за идею, которая так и не сбылась.
История не даёт ответов. Только вопросы. И главный вопрос — всегда один: можно ли добиться добра злыми средствами?
Ответ, похоже, — нет.
* * *