Костёр. вечер одиннадцатый

КОСТЁР

Вечер одиннадцатый

Священная война

                «Наше дело правое.
                Враг будет разбит.
                Победа будет за нами»
                — Молотов, 22 июня 1941

Дед в этот вечер пришёл к костру с фотографией. Старой, пожелтевшей, с обтрёпанными краями.
— Это кто?
— Мой дед. Твой прапрадед. Погиб под Сталинградом в сорок втором.
Мишка взял фотографию. С неё смотрел молодой человек в гимнастёрке — серьёзный, с прямым взглядом.
— Сколько ему было?
— Тридцать четыре. Оставил жену, троих детей. Младшему — моему отцу — было два года. Он его не помнил.
Дед помолчал.
— Сегодня — про войну. Но не про ту, что в учебниках: стрелочки на картах, названия операций. Про ту, что была на самом деле. Про людей, которые её прошли. И не прошли.
— Двадцать семь миллионов?
— Это официальная цифра. Может, больше. Никто точно не считал. Солдаты, мирные жители, пленные, умершие от голода в блокаду, расстрелянные в оккупации... Каждый шестой житель страны не дожил до победы.
Костёр разгорелся. Дед смотрел в огонь.
— Двадцать второе июня сорок первого года. Четыре часа утра. Германия напала без объявления войны. Три миллиона солдат, три с половиной тысячи танков, почти пять тысяч самолётов. Самая мощная армия в мире, которая за два года покорила всю Европу.
— А мы не знали, что они нападут?
— Знали. Разведка докладывала. Но Сталин не верил. Или верил, но думал — успеем подготовиться. Не успели.
— Почему?
— Потому что армию обескровили репрессии. Перед войной расстреляли или посадили тысячи офицеров. Командиры боялись проявлять инициативу. Боялись Сталина больше, чем немцев.
— И что было в начале?
— Катастрофа. За первые недели потеряли тысячи самолётов — многие сгорели на аэродромах. Целые армии попадали в окружение. Киев, Минск, Смоленск — всё пало. К осени немцы стояли под Москвой.
— Как под Наполеоном?
— Хуже. Наполеон шёл к Москве три месяца, немцы — меньше полугода. И они не собирались останавливаться. План «Барбаросса» предусматривал уничтожение Советского Союза, а план «Ост» — уничтожение народов. Славян хотели превратить в рабов, частично истребить. Это была война на уничтожение.
Мишка молчал.
— Дед, а как выстояли?
— Не знаю. До сих пор не понимаю до конца. Вроде всё было против нас. А выстояли.
Он помолчал.
— Может, потому что отступать было некуда. За спиной — семьи, дома, всё, ради чего стоит жить. Может, потому что увидели, что враг несёт: расстрелы, виселицы, Бабий Яр. Поняли: это не просто война — это борьба за существование.
— Бабий Яр?
— Овраг под Киевом. За два дня — двадцать девятого и тридцатого сентября сорок первого — там расстреляли больше тридцати тысяч евреев. Мужчин, женщин, детей. Раздевали, ставили на край рва и стреляли. Потом закапывали. Иногда — ещё живых.
Голос деда дрогнул.
— Это было везде, где пришли немцы. Холокост — шесть миллионов евреев убито. Но убивали и славян, и цыган, и всех, кого считали «недочеловеками». Когда люди это увидели — поняли: плен не спасёт, сдача не спасёт. Только победа.
— И тогда — Москва?
— Москва. Декабрь сорок первого. Немцы в тридцати километрах от Кремля. Парад седьмого ноября на Красной площади — войска прямо с парада шли в бой. Сибирские дивизии, которые перебросили с Дальнего Востока. Мороз, который остановил немецкую технику. И — контрнаступление. Первое за всю войну. Немцев отбросили от Москвы на двести километров.
— Это была победа?
— Ещё нет. Но — первый знак, что победить можно. Как Куликово поле когда-то. Дальше были ещё три с половиной года войны. Сталинград, Курск, форсирование Днепра, освобождение Европы, Берлин.
— Сталинград — это где прапрадед погиб?
— Да. Самая страшная битва в истории. Двести дней и ночей. Бои за каждый дом, за каждый этаж. Средняя продолжительность жизни офицера — сутки. Солдата — и того меньше.
Дед взял фотографию, посмотрел на неё.
— Он писал письма домой. Одно сохранилось. Писал: «Береги детей. Мы здесь стоим насмерть. Иначе нельзя». Через неделю его не стало. Где похоронен — неизвестно.
Костёр трещал. Искры летели в небо.
— Дед, а правда, что заградотряды расстреливали своих?
— Правда. Были и заградотряды, и штрафбаты, и приказ «Ни шагу назад». Сталин был жесток к своим не меньше, чем к врагам. Но, Миш... это не вся правда. Большинство воевало не из страха. Воевало, потому что понимало: враг страшнее. Потому что защищали своё. Потому что верили — в победу, в страну, в товарищей рядом.
— А после войны?
— После войны — разруха. Двадцать пять миллионов бездомных. Города в руинах. Голод. И — восстановление. За десять лет подняли страну из пепла. Это тоже подвиг, о котором мало говорят.
— Дед, а как ты к этой войне относишься? Ну, в смысле — её же сейчас по-разному трактуют?
Дед посмотрел на внука серьёзно.
— Как бы ни трактовали — одно останется неизменным. Наши деды и прадеды остановили абсолютное зло. Не преувеличиваю — нацизм был абсолютным злом. Мир без этой победы был бы миром концлагерей, газовых камер, рабства. Этого не случилось — потому что они погибли. Двадцать семь миллионов человек отдали жизни, чтобы мы могли жить.
— Это много.
— Это всё. Больше дать было нечего.
Дед встал, положил фотографию во внутренний карман.
— Пойдём, поздно. Завтра — последний разговор. Про распад Союза. Про то, как страна, победившая в самой страшной войне, через полвека исчезла с карты.
— Это грустная история?
— Это сложная история. Но мы её тоже должны пройти. Чтобы понять, как мы оказались там, где оказались.
Они затушили костёр. Мишка шёл и думал о прапрадеде, которого никогда не видел. О письме: «Береги детей». О тридцати четырёх годах жизни, оборванных в сталинградском аду.
Звёзды горели над головой — те же звёзды, что видели солдаты в окопах. Те же звёзды, что видели умирающие на полях, в лагерях, в разрушенных городах.
Двадцать семь миллионов. Каждый — чей-то отец, сын, брат. Каждый — человек, который хотел жить.
Но выбрал — умереть. Чтобы жили другие.
* * *