Поэтический мир Аполлона Майкова

Все думу тайную в душе моей питает:
Леса пустынные, где сумрак обитает,
И грот таинственный, откуда струйка вод
Меж камней падает, звенит и брызги бьет,
То прыгает змеей, то нитью из алмаза
Журчит между корней раскидистого вяза,
Потом, преграду пней и камней раздробив,
Бежит средь длинных трав, под сенью темных ив,
Разрозненных в корнях, но сплетшихся ветвями...
Я вижу, кажется, в чаще, поросшей мхом,
Дриад, увенчанных дубовыми листами,
Над урной старика с осоковым венком,
Сильвана с фавнами, плетущего корзины,
И Пана кроткого, который у ключа
Гирлянды вешает из роз и из плюща
У входа тайного в свой грот темнопустынный.
Аполлон Майков

Кто из русских грамотных и образованных не знает Майкова? Он наполнял нас звуками чистой высокой поэзии, он всю жизнь стремился к возвышенному, чистому и был носителем идеи правды и добра, которым служил, которые воспроизводил в своих прекрасных стихах.
О. Тубасов

                Аполлон Николаевич Майков – одна из ярчайших звезд среди поэтов Пушкинской плеяды, великолепный художник слова, драматург и переводчик, перу которого принадлежат такие бесподобные стихотворения как «Сон», «Раздумье», «Звезда божественной Киприды», «Ангел и демон», «Посмотри, в избе мерцая...», «Золото, золото падает с неба», «Дорог мне перед иконой…», цикл стихов «Очерки Рима», драма в стихах «Три смерти» и трагедия «Два мира» – дивные творения, в которых раскрывается целый поэтический мир. Как гармоничная и возвышенная натура Майков стремился к возвышенному и прекрасному в поэзии и жизни, он не только был глубоким знатоком античной культуры, но и глубоко религиозным человеком с православной верой и системой ценностей, превыше всего ценя в людях великодушие и милосердие. В своей речи, произнесенной 11 марта 1897 года О. Тубасов с благоговением говорил, что Майков «наполнял нас звуками чистой высокой поэзии, он всю жизнь стремился к возвышенному, чистому и был носителем идеи правды и добра, которым служил, которые воспроизводил в своих прекрасных стихах… И в своих трудах и в частной жизни покойный стремился всегда к свету, к добру». Как верно подметил современный исследователь литературного наследия поэта В.Ю. Троицкий в своей работе «Духовный и художественный мир А.Н. Майкова» – поэтическое творчество Майкова отличается возвышенностью – в его стихах «духовность в противовес бездуховности, высота мысли и возвышенность взгляда в противовес слепой заземленности натуры». Близко знавший великого русского поэта, Евгений Опочинин вспоминал, что в дни его юности имя Майкова ассоциировалось с поэзией – не только с антологическими стихами, но и с его стихотворением «Весна! Выставляется первая рама» и поэмами или вернее сказать драмами в стихах «Два мира» и «Три смерти», а образ уже пожилого поэта – напоминающий библейских пророков и апостолов – навсегда отпечатлелся в его памяти: «Прямые седеющие, но еще с большой темнотой волосы его лежали непослушными прядками на голове; вокруг щек с подбородка свисала и курчавилась аккуратная бородка, из-за толстых очков смотрели пристально многодумные глаза. Все было просто и в то же время необычайно сложно в этой фигуре. Казалось, что такие люди попадаются на каждом шагу, но стоило заговорить ему, и вы начинали думать, что Аполлон Николаевич Майков один на целом свете. В обращении его была какая-то сухость или, может быть, строгость, но это не отталкивало от него, а наоборот, привлекало, словно темный блеск старого золота. Какая-то значительность была в каждом его жесте, в каждом движении. Ни одно слово, срывавшееся с его губ, не могло замереть в воздухе, не приковав к себе вашего внимания. Мне казалось, что таковы именно были пророки и апостолы...». По своему жизненному призванию Аполлон Майков был вдохновенным апостолом классического русского поэтического искусства, а его имя возвышается до самых великих поэтическим имен России – Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Баратынского, Фета и Некрасова, каждый из которых не только дал художественное выражение дум и настроений своей исторической эпохи, но и возвысился над текучестью времени – к вечным смыслам и к вечному в искусстве. Поэзия Аполлона Майкова с ее созерцательным настроением, ясностью и грациозность форм, высоким словесным мастерством, запечатлевшимся в его шедеврах – в стихах «Сон», «Октава» и «Пан» – вызвала восторженные отзывы у людей самых разных убеждений – Белинский сравнивал стихи Майкова с пушкинскими, Плетнев ставил его выше Лермонтова, а Некрасов и Чернышевский говорили о Майкове, как о поэте, равного которому «едва ли имеет Россия». Признавая Аполлона Майкова «сильным дарованием» и отмечая, что он вышел на литературное поприще в начале сороковых годов XIX века, когда культурные люди России ожидали появление нового певца, что пришел бы на смену убиенных в роковых дуэлях Пушкина и Лермонтова, Белинский высказывал «робкую надежду», что Майков станет наследником почивших гениев утверждал, что «явление подобного таланта особенно отрадно теперь, в эту печальную эпоху литературы, осиротелой и покрытой трауром, - теперь, когда лишь изредка слышится свежий голос искреннего чувства, более или менее звучный отголосок внутренней думы; теперь, когда в опустевшем храме искусства, вместо важных и торжественных жертвоприношений жрецов, видны одни гримасы штукмейстеров, потешающих тупую чернь; вместо гимнов и молитв, слышны или непристойные вопли самолюбивой посредственности, или неприличные клятвы торгашей и спекулянтов...». Долголетняя и тесная дружба связывала Аполлона Майкова с великим русским писателем Ф.М. Достоевским – его самым верным единомышленником и вечным собеседником, который зачитывался майковскими стихами и с восторгом говорил: «Читайте Майкова, глубже вчитывайтесь в него... Это истинный поэт, в нем горит огонь вышний, и каждое слово его дорого». Александр Федоров обратил внимание на необыкновенную чуткость, с которой Майков относился к начинающим поэтам, если замечал в них хоть проблеск дарования, внимательно читая их стихи и делая тонкие и меткие замечания. В то же время, видя в искусстве храм, а в поэзии своего рода священнослужение, Майков резко отрицательно отнесся к первым поэтическим экспериментам русских декадентов, критикуя их за то разложение, которое они внесли в русскую литературу, ведя ее к декадансу. При всем своем критическом отношении к декадентам, будучи отзывчивым и добрым человеком по натуре, Аполлон Майков поддерживал начинающих поэтов и литераторов. Русская поэтесса Зинаида Гиппиус, ставившая Майкова выше Некрасова и Фета, вспоминала, что когда роман ее мужа и декадента Дмитрия Мережковского «Юлиан Отступник» не встретил понимания среди читающей публики, то Майков для его продвижения в печать устроил ряд чтений романа Мережковским у себя дома. Резко критическое отношение было у Майкова к тем, кто использовал поэзию в утилитарных целях: «те, кто навинчивает себя на гражданские мотивы, поступают не лучше декадентов. Вот я расскажу вам про одну сцену у Белинского. Собрались как-то у него поиграть в карты – Гончаров, Станкевич, еще кто-то. Дело было зимой. Я пришел к Белинскому довольно поздно. Озяб я дорогой и потому встал у камина –  греюсь и слушаю, что говорит Белинский. Говорил он по обыкновению страстно, увлекательно, с нервной жестикуляцией, говорил о том, что русские писатели должны чаще затрагивать в своих произведениях гражданские мотивы. Такая уж была эпоха! Все побросали карты, слушают его. Вдруг Белинский закашлялся, встал из-за стола, согнувшись, подошел к камину. Приступ кашля продолжался долго, и все печально и тяжело молчали. Наконец, Белинский еще ниже наклонился к камину, чтобы плюнуть в него, и заметил мои ноги на каминной решетке. С них он перевел глаза на мое лицо, схватил меня за плечи и тряся, и задыхаясь, также пылко прошептал, сверкая глазами: «А ты не слушай того, что я говорил. Ты не для этого. Дорогой свободной иди, куда влечет тебя свободный ум». Растроганный этим воспоминанием, Майков замолчал, старчески шевеля губами, снял очки и заморгал глазами. В этих глазах заблестели слезы». С первых своих поэтических опытов и до последнего вздоха Майков хранил верность эстетическим канонам классической русской поэзии, отмеченной именами Державина и Жуковского, Лермонтова, Тютчева и Кольцова, а прежде всего – верность заветам Пушкина, в лице которого он видел своего Вергилия и вождя всех русских поэтов:

Пушкин! ты в своих созданьях
Первый нам самим открыл,
Что таится в духе русском
Глубины и свежих сил!

Во всемирном Пантеоне
Твой уже воздвигся лик;
Уж тебя честит и славит
Всяк народ и всяк язык, -

Но, юнейшие в народах,
Мы, узнавшие себя
В первый раз в твоих твореньях,
Мы приветствуем тебя –

Нашу гордость – как задаток
Тех чудес, что, может быть,
Нам в расцвете нашем полном
Суждено еще явить!

                Сильное поэтическое влияние на Майкова оказали Ломоносов и Державин – великие русские одописцы, а затем мастера элегий – Батюшков, Жуковский и Баратынский, но выше всех русских поэтов Майков ставил Пушкина, а в поздний период своего творчества он высоко ценил Тютчева и называл себя его духовным крестником, посвятив ему свое проникновенное стихотворение:

Народы, племена, их гений, их судьбы
Стоят перед тобой, своей идеи полны,
Как вдруг застывшие в разбеге бурном волны,
Как в самый жаркий миг отчаянной борьбы
Окаменевшие атлеты...
Ты видишь их насквозь, их тайну ты постиг,
И ясен для тебя и настоящий миг,
И тайные грядущего обеты...
Но грустно зрячему бродить между слепых,
«Поймите лишь, - твердит, - и будет вам прозренье!
Поймите лишь, каких носители вы сил, -
И путь осветится, и все падут сомненья,
И дастся вам само, что жребий вам судил!»

                Беседовавший с Майковым о русской поэзии и литературе, Евгений Опочинин признавался, что Пушкин для поэта был священной фигурой и идеалом русского поэта: «Никого в жизни не встречал я, кто бы так любил, почитал и понимал Пушкина. Он чувствовал каждый звук в его стихах, улавливал тончайшие оттенки гениальных образов и картин и преклонялся перед ними, как перед святыней». В  XX веке священник, философ и ученый Павел Флоренский воскликнул: «Если есть Святая Троица Андрея Рублева – значит есть Бог». Задолго до о. Павла Флоренского, Майков пришел к мысли, что искусство – это доказательство бытия Божиего и свидетельство таинственного действия Святого Духа в мире, ибо все самое возвышенное в искусстве – сияющие мраморы античности, бессмертные мадонны Рафаэля, святая лира Пушкина и его кристальный стих, радостные мелодии Моцарта – все возносит нас в мир вечной красоты  и является откровением, идущим не от мира сего, а из «надзвездной высоты»:

О царство вечной юности
И вечной красоты!
В твореньях светлых гениев
Нам чувствуешься ты!

Сияющие мраморы,
Лизипп и Пракситель!..
С бессмертными мадоннами
Счастливый Рафаэль!..

Святая лира Пушкина,
Его кристальный стих,
Моцартовы мелодии,
Все радостное в них –

Все то – не откровенья ли
С надзвездной высоты.
Из царства вечной юности
И вечной красоты?..

                С замиранием сердца внимая «святой лире» Пушкина и ставя его в один ряд с величайшими гениями мировой культуры – с Рафаэлем и Моцартом, Майков с упоением зачитывался его бессмертными стихами и с трепетом чувствовал как все земное и преходящее – восторги, страсти, муки – преображается в пушкинских стихах в вечное и небесное:

Его стихи читая – точно я
Переживаю некий миг чудесный:
Как будто надо мной гармонии небесной
Вдруг понеслась нежданная струя...

Нездешними мне кажутся их звуки:
Как бы, влиясь в его бессмертный стих,
Земное все – восторги, страсти, муки –
В небесное преобразилось в них!

                Верность заветам Пушкина определяла эстетические оценки Майкова и его воззрения на поэзию. В одной архивной  заметке  Майков  дал  следующую характеристику поэзии Голенищева-Кутузова: «Кутузов перешел в школу Пушкина. Но еще ему мешает тургеневский элемент – поэтическое Тургенева в прозе. Он эту поэтическую прозу ввел в стихи, оттого растянутость, мелочность, подробность и – прозаизм». Высоко оценивая поэзию Майкова, Голенищев-Кутузов, писал о нем как о самом талантливом и выдающемся продолжателе пушкинских заветов в русской литературе: «Все пути, во всех на-правлениях, намеченные гением Пушкина, пройдены Майковым до конца… Пушкин и Майков в наследии всем будущим русским поэтам оставили один общий, бессмертный завет: в творчестве – оставаться верным историческим основам русского, народного миросозерцания; в жизни – бодро и неустанно трудиться, имея перед собой единую цель – самоусовершенствование». Как убежденный продолжатель пушкинской линии в русской поэзии Майков был убежден, что каждый русский поэт должен равняться на Пушкина как на почти недосягаемый идеал, к которому нужно неустанно стремиться. По высокой оценке литературного критика, поэта-символиста и религиозного мыслителя Дмитрия Мережковского, «после Пушкина никто еще  не писал на русском языке такими неподражаемо-прекрасными стихами» как Майков. В одном из писем Майков писал: «Как хорошо бы было, если б молодые начинали тем, чем кончили старые. Пушкин кончил «Борисом Годуновым», «Медным всадником», «Русалкой». Это уже не байронический «Кавказский пленник», «Цыгане». Перелом – в «Полтаве». Но вы Пушкина не поймете, если не примете в соображение его исторических трудов – «Пугачевского бунта» и цветка, распустившегося на этом труде, - «Капитанской дочки». Лермонтов шел сюда же». Тяготеющий к классицизму и высоко ценивший величавые оды Державина, Майков не любил английский поэтов – в том числе Байрона и Шелли, ставил Толстого и Достоевского выше Диккенса, хотя и почитал Шекспира с его «сверхчеловеческим гением». Критически относясь к романтизму и заявляя, что ему «всегда противны были как байроновские проклятия, так и лермонтовские», Майков признавался, что предпочитал Лермонтову – Пушкина, а Байрону – Данте, всю свою жизнь мечтая перевести на русский язык «Божественную Комедию». Рассматривая взаимосвязь Майкова и Лермонтова, В.Ф. Прийма обратила внимание на то, что «как бы ни смущала тень Лермонтова дряхлеющего Майкова своей «байронической» мятежностью, в майковском поэтическом творчестве никогда не исчезали полностью целенаправляющие и стилеобразующие лермонтовские ферменты. Порывы ввысь и боязнь высоты – такова амплитуда идейно-поэтических колебаний зрелого Майкова, составлявших драму его жизни». Но если для романтической поэзии был характерен проникновенный лиризм – исповедь тоскующей и мечтающей, мятущейся и страждущей, рефлексирующей и молящейся души в стихах, то Майков с его «лирическим целомудрием» и склонностью к «апофатическому умонастроению» лишь в едва уловимых намеках открывал своих сокровенные  думы и таинственные мечтания даже в своих самых задушевных стихах:

О чем в тиши ночей таинственно мечтаю,
О чем при свете дня всечасно помышляю,
То будет тайной всем, и даже ты, мой стих,
Ты, друг мой ветреный, услада дней моих,
Тебе не передам души своей мечтанья,
А то расскажешь ты, чей глас в ночном молчаньи
Мне слышится, чей лик я всюду нахожу,
Чьи очи светят мне, чье имя я твержу.

                Для верного понимания миросозерцания Аполлона Майкова и его эстетических воззрений, нужно отметить, что несмотря на апофатические мотивы в его поэзии, он был убежден, что художник и поэт, музыкант и философ не умирает полностью, а оживает в своих произведениях, которые дают возможность соприкоснуться с его внутренним миром и войти в «самые тайники души», хотя ее самое сокровенное – Святая Святых – останется тайной, ведомой одному Богу. Рассматривая Майкова как поэта Пушкинской плеяды и отмечая, что «на нем почиет отблеск сияния пушкинского гения», Александр Федоров был убежден, что всякому, кто действительно любит и ценит истинную поэзию ясно, что Майков – подлинный классик русского поэтического искусства, стоящий в одном ряду с Фетом и Полонским и даже превосходящий их. В одном из своих поэтических посланий – в посвящении на пятидесятилетний юбилей Майкова наш бесподобный лирик А.А. Фет с восторгом отдал пальму первенства этому благородному поэту:

Кто же выступит с гимном похвал
Перед тем, кто, поднявшись над нами,
Полстолетия Русь осыпал
Драгоценных стихов жемчугами!
Хоть восторг не дает нам молчать,
Но восторженных скоро забудут,
А певца по поднебесью мчать
Лебединые крылья все будут.

                С радостной благодарностью и лирическим восторгом воспевая Майкова как белого лебедя поэзии, осыпавшего Россию «драгоценных стихов жемчугами», Фет находил в его изысканной поэзии – бесценное сокровище и высокий образец подлинного искусства. Всякий изучающий историю русской литературы знает, что Майков, Полонский и Фет – это три поэта, которые одновременно «свои огни зажгли на перевале», их назвали ярчайшими представителями «чистого искусства» и сравнивали друг с другом, находя как сходные черты, так и существенные отличия в их творчестве. Как верно подметил Юлий Айхенвальд, «в представлении русского читателя имена Фета, Майкова и Полонского обыкновенно сливаются в одну поэтическую триаду». Как лирически отзывчивый и чуткий поэт Майков и сам осознавал свое духовное родство с Фетом и Полонским – родство в художественном стиле и эстетическом вкусе, о чем он в грациозной манере пушкинского поэтического письма поведал в своем стихотворении, посвященном пятидесятилетнем юбилею Полонского, где сказано о «тройственном союзе»:

Тому уж больше чем полвека,
На разных русских широтах.
Три мальчика, в своих мечтах
За высший жребий человека
Считая чудный дар стихов,
Им предались невозвратимо...
Им рано старых мастеров,
Поэтов Греции и Рима,
Далось почуять красоты;
Бывало, нежный луч Авроры
Раскрытых книг осветит горы,
Румяня ветхие листы, -
Они сидят, ловя намеки,
И их восторг растет, растет
По мере той, как труд идет
И сквозь разобранные строки
Чудесный образ восстает...
И старики с своих высот
На них, казалося, взирали,
И улыбались меж собой,
И их улыбкой ободряли...
Ты понял?.. Фет и мы с тобой...

Так отблеск первых впечатлений,
И тот же стиль, и тот же вкус
В порывах первых вдохновений
Наш уготовили союз.
Друг друга мы тотчас признали
Почти на первых же шагах
И той же радостью в сердцах
Успех друг друга принимали.
В полустолетье ж наших муз
Провозгласим мы тост примерный
За поэтический, наш верный,
Наш добрый тройственный союз!

                По широте своего поэтического дарования Аполлон Майков  превосходил не только Полонского и Фета – «жрецов чистого искусства», но и Тютчева и Некрасова. Как поэт с всемирной отзывчивостью Майков обращался не только к античным поэтам, Библии и скандинавскому эпосу, но и к древнерусской словесности, именуя ее «поэтическим фондом в душе русского народа», а его перу принадлежат переводы белорусских и сербских народных песен, а также поэтическое переложение «Слова о полку Игореве» и драматическая поэма «Странник», образы и сцены которой возникли из знакомства с «рукописной раскольничьей литературой» и ее «поэтическими красотами». Литературный критик Александр Дружинин, видящий верный ключ к пониманию поэзии Майкова в многосторонности и видящий в разнообразии – отличительное качество его музы, не без основания утверждал, что  поэтический горизонт Майкова, в некотором смысле, обширнее горизонта его товарищей и соперников, и что сам поэт, говоря метафорически, имеет на своей лире две или три лишних струны против других поэтов наших. Нас нельзя заподозрить в малом сочувствии к именам Фета, Тютчева и Некрасова, но, всем сердцем ценя деятелей, нами названных мы очень хорошо видим, что каждый из них довольствуется лишь одною, часто весьма небольшою, областью в мире поэзии…». Для поэзии Майкова действительно характерен широчайший и воистину энциклопедический диапазон – от блистательных поэтических опытов в антологическом роде – подражаний Сапфо и Анакреону, Горацию и Овидию, и переводов античных классиков до превосходных переводов творений Гете, Шиллера и Гейне и «подражания Данту» – поэме «Сны» – до поэтического переложения «Слова о полку Игореве» и Апокалипсиса.  Поэтическое переложение «Слова о полку Игореве» Майкова, вышедшее в свет в 1870 году – это плод напряженного четырехлетнего труда поэта над летописными источниками и глубокого погружения в историческую, культурно-бытовую и художественную атмосферу древнерусской эпохи. Как отмечала исследовательница Ф.Я. Прийма в статье «Поэзия Майкова»: «Находя в древней поэме черты, сближающие ее с новой русской литературой, Майков отдавал себе вместе с тем отчет в том, что семь веков развития отечественной культуры создали перед русским читателем XIX века труднопреодолимый барьер для постижения как коренного смысла, так и художественной самобытности древнего памятника. С другой стороны, поэт-переводчик правильно осознал также и опасность модернизации языка и художественных образов гениального творения древнерусской письменности. Несмотря на советы Ф.М. Достоевского и других своих собратьев по перу, Майков отказался от соблазна применить в переложении рифмованный стих и осовременить другие компоненты эстетической системы поэмы. Майковское переложение «Слова о полку Игореве» по своей художественной ценности и по сию пору занимает одно из первых мест». По слову Иннокентия  Анненского, «ни один русский поэт не заплатил в такой мере, как Майков, дани красоте чужого творчества; его переводы обняли весь поэтический мир, от Гафиза до Бальдура, от Олонецкого сказания до песен Лонгфелло, от Гейне до Апокалипсиса». Как верно подметил Юлий Айхенвальд, Майков достиг высокого художества в переводах новогреческих песен с их разнообразными мотивами и пластической выразительностью – «здесь стих его и музыкален, и, где нужно, силен», кроме того поэт обращался к сказаниям скандинавской Эдды и северной мифологии, а «образы скандинавских богов, героев и героинь выступают у него в своей величественной красоте» в поэмах «Бальдур» и «Брингильда». Для Аполлона Майкова характерная «всемирная отзывчивость», о которой говорил Ф.М. Достоевский в своей знаменитой Пушкинской речи. Обращая внимание на то, что Майков «очень легко и грациозно владеет внешней формой всех народностей и всех веков – формой», Мережковский утверждал, что поэт не научился овладевать их внутренним духовным содержанием: «Как поэт-историк, он с научной точностью и большим вкусом передает древнегерманские сказания о Бальдуре, «Слово о полку Игореве», сербские и новогреческие песни, средневековые легенды, но все-таки чувствуется, что это – искусное, иногда художественное переодевание его классической музы, а не перевоплощение, как, например, у Пушкина. У последнего в подражаниях Магомету не только весь аромат восточной поэзии с ее дикою и странною прелестью, но и вся глубина восточного мистицизма. У Майкова слишком много спокойной точности и простоты, слишком много чувства классической меры и гармонии, чтобы он мог проникнуть в необузданную меланхолическую фантазию кровожадных скандинавских пиратов и викингов, грубых, мрачных, вечно пьяных от крови или от пива, пирующих и распевающих песни под открытым небом за кострами. Чудовищные образы северных скальдов приобретают у Майкова изящество, блеск и простоту гомеровского эпоса. Сербские и новогреческие песни ближе к античному миросозерцанию, и они удаются поэту гораздо лучше. Но глубокий мистицизм первых христиан, так же как новых северных народов, остался ему чуждым». Вопреки критическим замечаниям Мережковского, я думаю, что всякий чуткий, вдумчивый и беспристрастный читатель «северных поэм» Аполлона Майкова – «Бальдура» и «Бригильды» убедиться, что поэт умел столь же грациозно и искусно перевоплощаться в гений и души иных народов, как и Пушкин, поэтому Майков мог столь поэтично проникать как в античный мир с его мифологией и апологическим чувством меры, формы и прекрасного, так и в мистический дух христианства и его устремленность к горнему, с таким бесподобным мастерством изобразить как суровую жизнь викингов, так и предание о происхождении испанской инквизиции и о королеве Изабелле, столь превосходно передать как раскольничьи легенды в драматических сценах «Странника», так и поэтически переложить «Слово о полку Игореве» и Апокалипсис. Как всесторонне отзывчивый художник Майков возвышался до всечеловеческого гения Пушкина – его перу давались как южные картины Италии и Испании, так сказания Эдды сурового скандинавского севера, как яркие и грозные символы Апокалипсиса, так и мифологические образы Древней Греции. Иннокентий Анненский верно подметил, что поэтический мир Майкова, «столь широкий и разнообразный, является поучительным: мы различаем в нем и библейские картины, и родную старину, и античную цивилизацию, и героический период европейского севера, и нашу современную природу и жизнь». Не ограниченный в своих литературных исканиях, Майков обращался как к образам и сюжетам античной мифологии или скандинавских сказаний, так и к сюжетам средневековой истории и к Библии, производя торжественный смотр веков в своих стихах и с трепетом в сердце внимая мифическим преданиям былых времен:

Еще я слышу вопль и рев Лаокоона,
В ушах звенит стрела из лука Аполлона,
И лучезарный сам, с дрожащей тетивой,
Восторгом дышащий, сияет предо мной...
Я видел их: в земле отрытые антики,
В чертогах дорогих воздвигнутые лики
Мифических богов и доблестных людей:
Олимпа грозного властителей священных,
Весталок девственных, вакханок исступленных,
Брадатых риторов и консульских мужей,
Толпе вещающих с простертыми руками...

Еще в младенчестве любил блуждать мой взгляд
По пыльным мраморам потемкинских палат.
Там, в зале царственном, меж пышными столбами,
Увитыми кругом сребристыми листами,
Как часто я стоял и с думой, и без дум
И с строгой красотой дружил свой юный ум.
Антики пыльные живыми мне казались,
Как будто бы и мысль, и чувство в них скрывались...

Забытые в глуши блистательным двором,
Казалось, радостно с высоких пьедесталов
Они внимали шум шагов моих вдоль залов,
И, властвуя моим младенческим умом,
Они роднились с ним, как сказки умной няни,
В пластической красе мифических преданий...

Теперь, теперь я здесь, в отчизне светлой их,
Где боги меж людей, прияв их образ, жили
И взору их свой лик бессмертный обнажили.
Как дальний пилигрим среди святынь своих,
Средь статуй я стоял... Мне было дико, странно:
Как будто музыке безвестной я внимал,
Как будто чудный свет вокруг меня сиял,
Курился мирры дым и нард благоуханный,
И некто дивный был и говорил со мной...

С душой, подавленной восторженной тоской,
Глядел в смущенья я на лики вековые,
Как скифы дикие, пришедшие с Днепра,
Средь блеска пурпура царьградского двора.
Пред благолепием маститой Византии,
Внимали музыке им чуждой литургии...

                В момент посещения Ватиканского музея залы предстали Майкову «точно храмы истории» и античный мир с его мифологическими богами и героями, девственными весталками и иступленными вакханками, риторами и консулами, вещающими толпе, ожил в фантастической грезе его творческого воображения. К пластической красоте и мифическим преданиям античного мира Майков всегда приступал с «восторженной тоской», образно сравнивая себя с диким скифом, пришедшим в Византию и внимающим песнопениям Божественной Литургии. В свое время Иннокентий Анненский сетовал на то, что Византия дала нам «литературу бесцветно риторическую по стилю, часто символическую по форме и нередко столь же мистическую по содержанию и аскетическую по духу», но не научила ценить изящество формы и применять эстетический критерий к искусству, поэтому «мистицизм был роковым исходом русских поэтических талантов. Жуковский, отчасти даже Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лев Толстой, Алексей Толстой, поэты-славянофилы своеобразно подчинились этой судьбе… Рассудочная натура покойного Майкова и его прочный классический закал долго берегли его от уз мистицизма, но уйти вполне ему не удалось». В отличие от Иннокентия Анненского я не вижу ничего прискорбного в том, что для величайших русских поэтов и писателей – от Жуковского и Пушкина до Достоевского и Толстого – было свойственно не только высокое художественное достоинство их произведений, но и философская глубина их идейно-смыслового содержания, обращение к вековечным вопросам человеческого бытия, предельное напряжение мыслящего духа и совести, непрестанный духовный поиск и живая религиозность. Задаваясь вековечными и волнующими каждого мыслящего человека вопросами о смысле нашей скоротечной жизни, о неизбежной смерти и о священной тайне посмертного бытия, Майков вопрошал в стихах:

Смерть есть тайна, жизнь – загадка:
Где ж решенье? цель? конец?
Впереди – исчезновенье –
Иль бессмертия венец?

                Можно ли вслед за советскими исследователями – Н. Степаненко и Н. Гайденко утверждать, что Майков исповедовал идеалы отвлеченного гуманизма, а оптимистическое, жизнеутверждающее начало сочетались в его творчестве с реакционной тенденцией, что поэзия его слишком рассудочна, а стихи – «утрачивают всякую художественную выразительность», когда касаются реальной жизни? Можно ли вслед за Иннокентием Анненским и Дмитрием Мережковским называть Майкова «рассудочной натурой»  и утверждать вслед за советскими литературоведами, что его стихи утрачивают художественную выразительность, соприкасаясь с реальной жизнью, когда сам поэт проникновенно писал в своем стихотворении «Исповедь:

Так, ветрен я, друзья! Напрасно я учусь
Себя обуздывать: все тщетно! Тяжких уз
Мой дух чуждается... Когда на взор мой томный
Улыбку вижу я в устах у девы скромной –
Я сам не свой! Прости Сенека, Локк и Кант,
И пыльных кодексов старинный фолиант,
Лицей блистательный и портик величавый,
И знаменитый ряд имен, венчанных славой!
Опять ко мне придут игривая мечта,
И лики бледные, и имя на уста,
И взоры томные, и трепет сладкой неги,
И стих таинственный задумчивых элегий.

                По натуре и по складу ума Аполлон Майков не был рационалистом – он был чуток как к светлой, так и к темной стороне бытия, раскрывая в сокровенных безднах души человеческой иррациональные порывы. Если Пушкин знал, что «есть упоение в бою и мрачной бездны на краю», то Майков на своем личном опыте убедился своей «потрясенной душой», что «в тайном ужасе есть сладкое томленье, чего-то нового призыв и откровенье»:

О море! Нечто есть слышней тебя, сильней
И глубже, может быть... Да, скорбь души моей
Желала я ждала тебя – и вот я ныне
Один – в наполненной тобой одним пустыне...
Ты – в гневе... Вся душа моя потрясена,
Хоть в тайном ужасе есть сладкое томленье,
Чего-то нового призыв и откровенье...
Вот – темной полосой лазурная волна,
Потряхивая там и сям жемчужным гребнем,
Идет – и на берег, блестя и грохоча,
Летит и – рушится, и с камнями и щебнем
Назад сливается, уж злобно рокоча,
Сверкая космами быстро бегущей пены...
И следом новая, и нет конца их смены,
И непрерывен блеск, и непрерывен шум...
Гляжу и слушаю, и оглушен мой ум,
Бессильный мысль связать, почти не сознавая,
Теряяся в шуму и в блеске замирая...

О, если бы и ты, о сердце! ты могло
Дать выбить грохоту тех волн свое-то горе,
Все, что внутри тебя так стонет тяжело,
Пред чем, как ни ликуй на всем своем просторе, -
Бессильно и само грохочущее море!..

                С какой силой и свежестью чувств, с каким  лирическим волнением написано стихотворение Аполлона Майкова «FORTUNATA» – редкий образец его любовной лирики, столь изумивший Белинского:

Ах, люби меня без размышлений,
Без тоски, без думы роковой,
Без упреков, без пустых сомнений,
Что тут думать? Я твоя, ты мой!

Что тебе отчизна, сестры, братья?
Что нам в том, что скажет умный свет?
Или холодны мои объятья?
Иль в очах блаженства страсти нет?

Я любви не числю и не мерю,
Нет, любовь есть вся моя душа.
Я люблю – смеюсь, клянусь и верю...
Чувствую, как тут я хороша...

Верь в любви, что счастью не умчаться,
Верь, как я, о гордый человек,
Что нам век с тобой не расставаться
И не кончить поцелуя век...

                О своей собственной душе, умеющей как обуздывать страсти, так и искренне любить, поэт мог бы поведать следующими строками:

Порывы нежности обуздывать умея,
На ласки ты скупа. Всегда собой владея,
Лелеешь чувство ты в безмолвии, в тиши,
В святилище больной, тоскующей души...
Я знаю, страсть в тебе питается слезами.
Когда ж, намучена ревнивыми мечтами,
Сомненья, и тоску, и гордость победя.
Отдашься сердцу ты, как слабое дитя,
И жмешь меня в своих объятиях, рыдая, -
Я знаю, милый друг, не может так другая
Любить, как ты! Нет слов милее слов твоих,
Нет искреннее слез и клятв твоих немых…

                При всем своем «прочном классическом закале», Аполлон Майков никогда не был «рассудочной натурой», он – великий русский поэт, соединивший в себе глубокую православную веру и тонкий эстетический вкус и мастерство подлинного художника, художественную выразительность и изящество стиля, не уступающее дарованиям Фета и Полонского. На страницах своих писем Майков оставил свои литературные оценки. Рассуждая о творчестве русских поэтов и писателей, Майков отмечал, что «Фет всегда был верен себе – миру легких ощущений», а Полонский – «теряется в неопределенности, стараясь обнять взором и прошедшее, и настоящее, и неизвестное будущее, уживаясь как-то со всеми идеалами – и Аксакова, и Чернышевского». В письме к Б.Н. Алмазову Майков признавался, что из всех современных поэтов Некрасов «ближе всех был к почве», но он словно был «без исторических корней», «видел русского мужика до освобождения, а не видал России в ее тысячелетнем существовании, словом, не знал истории. Это иностранец, приехавший в Россию и пишущий стихи о бедных мужиках. Он мне напоминает появляющиеся теперь истории России, где описываются бедствия народа, но не сказано умышленно, во имя чего он страдал и что утешало его в страдании, а страдал во имя государства, каким дорожил по инстинкту, как средством своего сохранения, и утешался в религии...». Ознакомившись с «невольным сердца содроганьем» с некрасовской «Музой» в 1853 году, Майков написал стихотворение «Н.А. Некрасову», назвав поэта – сыном «больного века» и призывая его растворить гражданскую злобу в гармонии природы и отказаться от клятвы «начать упорный бой»  с неправдою людской, склонить свой усталый взор к природе и воспеть Божий мир:

С невольным сердца содроганьем
Прослушал Музу я твою,
И перед пламенным признаньем,
Смотри, поэт, я слезы лью!..
Нет, ты дитя больное века!
Пловец без цели, без звезды!
И жаль мне, жаль мне человека
В поэте злобы и вражды!
Нет, если дух твой благородный
Устал, измучен, огорчен,
И точит сердце червь холодный,
И сердце знает только стон, -
Поэт! ты слушался не Музы,
Ты детски слушался людей.
Ты наложил на душу узы
Их нужд строптивых и страстей;
И слепо в смертный бой бросался,
Куда они тебя вели;
Венок твой кровью окроплялся
И в бранной весь еще пыли!
Вооруженным паладином
Ты проносился по долинам,
Где жатвы зреют и шумят,
Где трав несется аромат,
Но ты их не хотел и видеть,
Провозглашая бранный зов,
И, полюбивши ненавидеть,
Везде искал одних врагов.
Но вижу: бранью не насытясь
И алча сердцем новых сил,
Взлетев на холм, усталый витязь,
Ты вдруг коня остановил.
Постой – хоть миг! – и на свободе
Познай призыв своей души:
Склони усталый взор к природе.
Смотри, как чудно здесь в глуши:
Идет обрывом лес зеленый,
Уже румянит осень клены,
А ельник зелен и тенист;
Осинник желтый бьет тревогу;
Осыпался с березы лист
И как ковром устлал дорогу, -
Идешь – как будто по водам, -
Нога шумит... И ухо внемлет
Смятенный говор в чаще, там,
Где пышный папоротник дремлет
И красных мухоморов ряд,
Как карлы сказочные, спят;
А здесь просвет: сквозь листья блещут,
Сверкая золотом, струи...
Ты слышишь говор: воды плещут,
Качая сонные ладьи;
И мельница хрипит и стонет
Под говор бешеных колес.
Вон-вон скрыпит тяжелый воз:
Везут зерно. Клячонку гонит
Крестьянин, на возу дитя,
И деда страхом тешит внучка,
А, хвост пушистый опустя,
Вкруг с лаем суетится жучка,
И звонко в сумраке лесном
Веселый лай летит кругом.

Поэт! Ты слышишь эти звуки...
Долой броню! Во прах копье!
Здесь достояние твое!
Я знаю – молкнут сердца муки
И раны тяжкие войны
В твоей душе заживлены.
Слеза в очах как жемчуг блещет,
И стих в устах твоих трепещет,
И средь душевной полноты
Иную Музу слышишь ты.
В ней нет болезненного стона,
Нет на руках ее цепей.
Церера, пышная Помона
Ее зовут сестрой своей,
К ней простирают руки нежно -
И, умирив свой дух мятежный,
Она сердечною слезой
Встречает чуждый ей покой...
Отдайся ей душою сирой,
Узнай ее: она как мать
Тебя готова приласкать;
Брось человеческого мира
Тщету и в Божий мир ступай!
Он лучезарен и чудесен,
И как его ни воспевай –
Все будет мало наших песен!

                Высоко оценив повесть Тургенева «Рудин», Майков выделяет «дух примирения», который «приятно действует на душу», отмечая, что «предпочтение, отданное сердечной натуре перед головной». Но впоследствии, суждения Аполлона Майкова о литературном творчестве Тургенева станут более критичными – охарактеризовав его как «брюзгливого западника, для которого цель только цивилизация, а народов нет»,  почвенник Майков писал: «грустно и противно читать, особенно когда он учит, с каким благоговением нам должно смотреть на Запад и когда видеть недостатки его, то делать вид, что не замечаешь, молчать и, подобно Ноевым благонравным сынам, прикрыть наготу и стыд родителя…». Если любимейшим поэтом Майкова был Пушкин, то величайшим русским писателем он считал Достоевского с его романами «Преступление и наказание», «Бесы» и «Братья Карамазовы», видя в них – «грандиозные произведения», и подчеркивая, что «Достоевский – писатель с высоким идеалом, отсутствие которого делает нынешнюю литературу – пустынею, хотя у Чеховых, Успенских и прочих язык действующих лиц натуральнее, живописнее. Но что все сии дары – без идеала? Материал – без художника. Увы! во всем оскудение духа!». Сравнивая художественный талант двух писателей – Золя и Достоевского, Майков проницательно говорил, что Золя – «сильный талант, сильная рука, глубоко режущий стилет. Оторваться трудно, но изнемогаешь. Пускает много солнца, пурпурных зорь,  но света душевного нет. Солнце –  физическое. Саморазвитие материи. Взгляд на жизнь и мир с точки зрения самой материи. Идеала добра, красоты – никакого. Мыслящие пресмыкающиеся. Любовь – не облагороживающая, не духовный подвиг, чисто скотская, упоение «телом». Могучий талант, противный человек. Достоевский тоже ужасен иногда в изображении язв, но чувствуешь в душе автора высокий идеал, и содрогаясь от сцен, чувствуешь великую, христианскую высоту точки зрения автора. В мерзавцах и злодеях его чувствуешь уклонение от идеала, что чувствуют и эти его мерзавцы. Он мучит, но примиряет и учит. Золя – талант, выросший на почве грубейшего, одностороннего, не сомневающегося материализма. Достоевского корни – в христианском учении...». Для Майкова было очевидно, что не существует великого искусства и великой поэзии без вечных и священных идеалов:

Поэзия – венец познанья,
Над злом и страстью торжество;
Тебе в ней свет на все созданье,
В ней – Божество!

Ее сияние святое
Раз ощутив – навек забыть
Все мимолетное, земное;
Лишь ею жить;

Одно лишь сознавать блаженство,
Что в дух твой глубже все идет
И полнота, и совершенство
Ее красот...

И вот уж он – проникнут ею...
Остался миг – совсем прозреть:
Там – вновь родиться, слившись с нею,
Здесь – умереть!

                Поэзия – венец познанья, она позволяет соприкоснуться с Божеством и восторжествовать над злом и страстью, навек забыть все мимолетное и земное, ощутить высшее блаженство и испытать светлый восторг бытия, узреть вечную красоту горнего мира – прозреть и жить возвышенной и духовной жизнью. В религиозных стихах Аполлона Майкова звучит тон учительский и проповеднический, а в его поэтической живописи открываются запредельные горизонты – безграничная высь и безбрежная даль. Это – знак устремленности его души к горнему. Будучи всегда глубоко религиозным человеком, в поздний период своего творчества Майков проникся мистическими настроениями, о чем свидетельствуют цикл его стихов – «Excelsior» и «Из Аполлодора Гностика», а свою Музу он возвышенно именует дщерью небес с неосязаемым и неувядающим венком:

Оставь, оставь! На вдохновенный,
На образ Музы неземной
Венок и вянущий, и тленный
Не возлагай! У ней есть свой!
Ей – полной горних дум и грезы,
Уж в вечность глянувшей – нейдут
Все эти праздничные розы.
Как прах разбитых ею пут!
Ее венок – неосязаем!
Что за цветы в нем – мы не знаем,
Но не цветы они земли,
А разве – долов лучезарных,
Что нам сквозят в ночах полярных
В недосягаемой дали!

                Рассматривая основные поэтические мотивы творчества Майкова, Иннокентий Анненский выделял среди них гармонию картины, эстетические контрасты, власть мечты над душой человека и интуицию беспредельности, что роднит поэзию Майкова не только с классицизмом, но и с романтизмом, ведь для него очевидно, что «красота лежит не в одной гармонии и законченности, а и в смутном стремлении к чему-то более совершенному, чего перед нами нет, что мы только провидим». Размышляя о своеобразии поэтического дарования Майкова и сравнивая его с Фетом и Полонским, Дмитрий Мережковский утверждал, что «по своеобразным приемам он отличается от своих ближайших сверстников – Фета и Полонского. Для тех мир является призраком, таинственным, мерцающим, символом бесконечного. Майкову природа представляется, как древним, как его собрату в области прозы – Гончарову, прекрасным, но ограниченным и вполне определенным предметом искусства. Фет и Полонский – поэты-мистики, Майков – только поэт-пластик. Для него природа – не тайна, а наставница художника; «прислушиваясь душой к шептанью тростников, говору дубравы», он учится проникать в божественные тайны не самой природы, а только гармонии стиха». Когда читаешь суждения Мережковского о том, что природа для Майкова лишь наставница художника, а не тайна, то понимаешь, что это богословский декадент и литературный критики Серебряного века  не смог во всей завораживающей полноте понять поэзию Майкова, обращавшегося к природе со следующим вопрошанием:

Для чего, природа,
Ты мне шепчешь тайны?
Им в душе так тесно,
И душе неловко,
Тяжело ей с ними!
Хочется иль словом,
Иль покорной кистью
Снова в мир их кинуть,
С той же чудной силой,
С тем же чудным блеском,
Ничего не скрывши,
И отдать их миру,
Как от мира принял!

                По слову Дмитрия Мережковского, «в музыке лесов Майкову слышатся не голоса непостижимых стихийных сил, а «размерные октавы». Этим отличием взгляда на природу определяется и отличие Майкова от Фета и Полонского в самой форме. У последних двух в стихе есть что-то близкое к музыке, неуловимое и неопределенное. Стих Майкова – точный снимок с впечатления; он дает ни больше, ни меньше, а ровно столько же, как природа. Когда Майков передает звук, Фет и Полонский передают трепетное эхо звука; когда Майков изображает ясный свет, Фет и Полонский изображают отражение света на поверхности волны. Если Майков дает нам один из своих глубоких эпитетов, как, например, «золотые берега Неаполя», «орел широкобежный», «редкий тростник», - он не возбуждает никаких дум, сразу исчерпывает все впечатление, и мы радуемся тому, что больше уже некуда идти, что мысль наша скована и ограничена красотою эпитета, что больше нечего сказать о предмете. Эпитеты Фета и Полонского заставляют нас думать, искать, тревожат, долго-долго вибрируют в нашем слухе, как задетые напряженные струны, пробуждают в душе ряд отголосков, настроений, музыкальных веяний, переливаются тысячами оттенков, пока совсем не замрут, - и вспомнить их уже невозможно. Для Фета и Полонского светит влажное туманное солнце, и под его лучами все резкие очертания предметов расплываются; звуки становятся глухими и таинственными, краски – тусклыми и нежными. Солнце Майкова – это вечное солнце Эллады и Рима; оно сияет в сухом и прозрачном воздухе каменистой южной страны: резкие тени и ослепительные пятна света, контуры всех предметов определенны и точны до последних мелочей, краски без оттенков и полутонов достигают крайнего напряжения, звуки раздаются звонко и отрывисто, ни гипербол, ни музыкальной неопределенности, ни эха, ни колебаний света, ни сумерек. Стих Майкова изумительной точностью, чувством меры и неподражаемой пластикой напоминает античных поэтов». В суждениях Мережковского о Майкове как поэте много глубоких и верных мыслей – Майков и в самом деле неподражаемый живописей и пластик в поэзии, его поэтические образы словно высечены из мрамора или написаны кистью художника, но он не только поэт-пластик, но и поэт-мистик, всегда ощущавший «таинственность природы», умеющий трепетно чувствовать ее жизнь, тайну и красоту, устремляться к горнему и Божественному, а его стихи волнуют сердце и отзываются в сознании глубокими думами:

Куда б ни шел шумящий мир,
Что б разум будничный ни строил,
На что б он хор послушных лир
На всех базарах ни настроил, -
Поэт, не слушай их. Пускай
Растет их гам, кипит работа, -
Они все в Книге Жизни – знай –
Пойдут не дальше переплета!
Святые тайны Книги сей
Раскрыты вещему лишь оку:
Бог открывался сам пророку,
Его ж, с премудростью своей,
Не видел гордый фарисей.
Им только видимость – потреба,
Тебе же – сущность, тайный смысл;
Им – только ряд бездушных числ,
Тебе же – бесконечность неба,
Задача смерти, жизни цель –
Неразрешимые досель,
Но уж и в чаемом решенье,
Уже в предчувствии его
Тебе дающие прозренье
В то, что для духа – вещество
Есть только форма и явленье.

                В великолепном стихотворении «Куда б ни шел шумящий мир…» – шедевре русской философской лирики, ставящем Аполлона Майкова в один ряд с Баратынским и Тютчевым, поэт обращается как к философскому наследию Платона и Канта с их различием двух миров – идеального и материального, мира сущностей и мира явлений, так и к образам Библии, провозглашая, что «святые тайны» книги жизни раскрываются Богом лишь пророку, а не мудрецам мира сего. Используя библейский образ «книги жизни», Майков поэтически выразил свою мысль о таинственной способности истинного художника познавать божественные тайны. Если для обычных людей доступен лишь «переплет» книги жизни – «видимость» и мир внешних явлений, то «вещее око» поэта созерцает ее сокровенную сущность. Для «будничного разума» обывателей и рационального мышления ученых существует лишь материальный мир вещества, форм и явлений, который математическими описывается формулами – «рядом бездушных чисел», в то время как поэту открывается бесконечность неба и таинственный мир духа, он постигает не видимость вещей, а тайный смысл всего сущего. В эстетической концепции Майкова значимое место занимало образование, а его личная эрудиция была необычайно широка. В своей «Записной книжке» поэт писал: «В университете и после университета я жадно занимался историей. Рим, Греция, Восток, открытия в Индии, Плутарх, Платон, Сенека, Лукреций, Ливий, Тацит, Геродот, все поэты, Гизо, Мишо, Вильлян… Все проясняло мне жизнь человека, каждая книга как будто клала светлое пятно на темном фоне. Результаты отразились в моих стихах». По заветному убеждению Майкова, «всякий интеллигентный человек, как бы стар он ни был, должен постоянно учиться, постоянно пополнять свои знания и расширять свой умственный кругозор до самой своей могилы». Любовь к познанию важна не только в науке и философии, но и в художественном творчестве – во всей сфере культуры, задача которой – «прояснение жизни человека». По характеристике Александра Дружинина, Майков принадлежал к поэтам мысли – он был сродни Гете и Вордсворту, ему нельзя жить и творить без труда и опытности, без знакомства с наукой и изучения культуры от библейских и античных времен до Данте и Шекспира, Шиллера и Гейне. Примечательно, что А.А. Уманьский писал, что «все почти произведения Майкова, даже самые легкие по внешности, отмечены мыслью, являются плодом не столько чувства, сколько разума, почему нередко кажутся холодными».  Обращаясь к вековечным вопросам, волнующим каждого мыслящего и совестливого человека – к теме страдания и счастья, жизни и ее смысла, смерти ее неотвратимости, к проблеме теодицеи и, вслед за мудрецом Соломоном, святителем Григорием Богословом, драматургом Шекспиром и философом Кантом, констатируя, что есть многое на свете, что непостижимо для величайших мудрецов мира сего, которые не в силах разрешить все вековечные и проклятые проблемы, загадки и парадоксы бытия, Майков дал мудрый богословский ответ испытующему и вопрошающему человеческому разуму:

Из бездны Вечности, из глубины Творенья
На жгучие твои запросы и сомненья
Ты, смертный, требуешь ответа в тот же миг,
И плачешь, и клянешь ты Небо в озлобленье,
Что не ответствует на твой душевный крик...
А Небо на тебя с улыбкою взирает,
Как на капризного ребенка смотрит мать.
С улыбкой – потому, что все, все тайны знает,
И знает, что тебе еще их рано знать!

                Признавая, что поэт Аполлон Майков – один из самых крупных и интересных явлений русской литературы, русский религиозный философ, поэт и публицист Владимир Соловьев утверждал, что его поэзия «отличается ровным, созерцательным настроением, обдуманностью рисунка, отчетливостью и ясностью форм, но не красок, и сравнительно слабым лиризмом. Последнее обстоятельство, кроме природных свойств дарования, объясняется отчасти и тем, что поэт слишком тщательно работает над отделкой подробностей, иногда в ущерб первоначальному вдохновению. Стих Майкова в лучших его произведениях силен и выразителен, но вообще не отличается звучностью. По главному своему содержанию поэзия Майкова определяется, с одной стороны, древнеэллинским эстетическим миросозерцанием с явно преобладающим эпикурейским характером, с другой – преданиями русско-византийской политики». При верном указании на спокойно-созерцательное настроение поэзии Майкова, обдуманность и ясность поэтической речи и тщательную отделку стиха, Владимир Соловьев напрасно критиковал Майкова за то, что его стихи не отличаются звучностью и красочностью. В юношеские годы Аполлон Майков занимался живописью под руководством своего отца – художника Н.А. Майкова, целенаправленно готовившего своего сына к поприщу живописца, но поэт расстался с мечтой о том, чтобы стать живописцем из-за крайней близорукости. Освоив профессиональные художественные навыки и стремясь понимать живопись лучше всех живописцев не только в плане мастерства, но и эстетических задач, стоящих перед каждым настоящим художником, Майков до конца своей жизни сохранил взыскательный эстетический вкус и взор настоящего живописца – знатока красок и любителя природы – вознесенных к небу гор, белокаменных вилл, обвитых зеленью, серебряного водопада в свете луны, мирно золотящихся нив и умиротворенных морских пейзажей. Размышляя о поэзии Майкова и ее отличительных чертах, Иннокентий Анненский указывал на то, что «Майков был мастером красок», поэтом-художником, по дарованию своему более близким к Айвазовскому, чем к Шишкину, его стихи щедро наполнены изысканными сочетаниями красок и полутонов, а в его стихотворении «Мертвая зыбь» представлено сложное и гармоничное сочетание цветов:

Буря промчалась, но грозно свинцовое море шумит.
Волны, как рать, уходящая с боя, не могут утихнуть
И в беспорядке бегут, обгоняя друг друга,
Хвастаясь друг перед другом трофеями битвы:
Клочьями синего неба,
Золотом и серебром отступающих туч,
Алой зари лоскутами.

                Убежденный, что сила майковской речи заключалась в живописных элементах и в искусном составлении поэтических выражений – «орел широкобежный», «темноцветные маки», «грот темно-пустынный», «над чашей среброзвонкой», «золотовласые, наяды», «в многомятежном море зла», «голубок среброкрылых», «янтарный мед» и «золотые акации», Иннокентий Анненский подчеркивал, что «язык Майкова – выразителен и прост, несмотря на привычно торжественный тон его лирики», отличается ясностью и отчетливостью, а живописный элемент в его поэзии преобладал над музыкальным. «Майков был слишком пластичен, слишком отчетлив и чужд символизма для передачи смутных эмоций музыки. Оттого-то в его импровизации есть, по-видимому, все формы эстетических волнений: и ужас, и нежность, и страсть, и моление, но в ней нет именно особого музыкального колорита…». По слову Иннокентия Анненского, Майков – «одна из тех редких гармоничных натур, для которыхрых искание и воплощение красоты является делом естественным и безболезненным, потому что природа вложила красоту и в самые души их... У него были вкусы и склонности живописца и отчасти идиллика...». Для поэзии Майкова характерны богатство изобразительных средств, зоркость к зримому образу мира и его вещам, что отразилось в его произведениях «Савонарола» и «Клермонтский собор»:

Не свадьбу праздновать, не пир,
Не на воинственный турнир
Блеснуть оружьем и конями
В Клермонт нагорный притекли
Богатыри со всей земли.
Что луг, усеянный цветами,
Вся площадь, полная гостей,
Вздымалась массою людей,
Как перекатными волнами.
Луч солнца ярко озарял
Знамена, шарфы, перья, ризы,
Гербы, и ленты, и девизы,
Лазурь, и пурпур, и металл.
Под златотканым балдахином,
Средь духовенства властелином
В тиаре папа восседал.
У трона – герцоги, бароны
И красных кардиналов ряд;
Вокруг их – сирых обороны –
Толпою рыцари стоят:
В узорных латах итальянцы,
Тяжелый шваб, и рыжий бритт,
И галл, отважный сибарит,
И в шлемах с перьями испанцы;
И, отдален от всех, старик,
Дерзавший свергнуть папства узы:
То обращенный еретик
Из фанатической Тулузы;
Здесь строй норманнов удалых,
Как в масках, в шлемах пудовых,
С своей тяжелой алебардой...
На крыши взгромоздясь, народ
Всех поименно их зовет:
Все это львы да леопарды,
Орлы, медведи, ястреба, -
Как будто грозные прозванья
Сама сковала им судьба,
Чтоб обессмертить их деянья!
Над ними стаей лебедей,
Слетевших на берег зеленый,
Из лож кругом сияют жены,
В шелку, в зубчатых кружевах,
В алмазах, в млечных жемчугах.
Лишь шепот слышится в собраньи.
Необычайная молва
Давно чудесные слова
И непонятные сказанья...

                Как известно даже такой литературный критик как Добролюбов высоко оценил  стихотворение Майкова «Клермонтский собор», назвав его «прекрасной вещью». В исследовательской литературе о творчества Аполлона Майкова не раз подчеркивалось, что ему была свойственна любовь к вещам, а их изобилие и зрелищно-осязательное изображение делает его поэзию похожей на картины Семирадского. Наблюдательный Мережковский тонко подметил, что пластический гений Майкова таков, что самая простая поваренная соль благодаря классическому эпитету превращается в его стихах в подробность, достойную Гомера и Феокрита: «взяв хлеба про запас с кристальной крупной солью». По верному замечанию Юлия Айхенвальда, у Майкова – «необыкновенно четкое поэтическое письмо, и отчетливость его стихов, их почерк напоминает изделия старого ювелира»,  «на каждом шагу встречаются у Майкова разнообразные сочетания цветов, пейзаж вещей… Не всегда яркий звуками, живым отголоском вдохновения и страсти, стих Майкова поражает зато рельефностью своих очертаний. Он до такой степени выпукл, что хочется нащупывать его, обводить пальцем его скульптуру, по мере того как она, отчетливо и округло, выступает из-под художнического резца. Он дает почти самую вещь, а не описание ее, и вам кажется, что вы держите ее в руках. Так, вероятно, рисовал Апеллес, и зрители принимали картину за самый предмет. Каждое из лучших стихотворений Майкова, каждая из его словесных камей похожа на статую, и вы чувствуете, что поэт был бы очень рад, если бы ему удалось всю жизнь с ее тревогами и красотой претворить в какие-то Пропилеи… И так он извлекает из своего мраморного музея одну статуэтку, одну группу за другой, и мы только думаем иногда: как хорошо было бы, если бы этот ваятель слов мог вдохнуть в свою Галатею дыхание живой жизни! И его же стихами можно сказать о его стихах:  «Как мрамор ждут они единой для жизни творческой черты!..». Аполлон Майков как поэт – прежде всего живописец и скульптор, в отличие от музыкального гения Фета, который по признанию Чайковского ближе музыкантам – Шопену и Бетховену – чем стихотворцам, стихи Майкова не уносит нас в звенящую даль, а осыпают цветовыми эпитетами он называет зарю янтарной, описывает как по каменной белой ограде живописно разросся зеленый плющ, как обломки Рима виднеются среди кипарисной рощи, а под голубым небом раскинулись лилово-серебристые горы. Как подлинный поэт-художник и ценитель прекрасного Майков не мог не откликнуться на картину «Закат на море» величайшего русского художника-мариниста Айвазовского, вызвавшую его изумление и вдохновившую на написание стихотворения «Айвазовскому», вошедшего в цикл «Акварели»:

Стиха не ценят моего
Ни даже четвертью червонца,
А ты даришь мне за него
Кусочек истинного солнца,
Кусочек солнца твоего!
Когда б стихи мои вливали
Такой же свет в сердца людей,
Как ты – в безбрежность этой дали
И здесь, вкруг этих кораблей
С их парусом, как жар горящим
Над зеркалом живых зыбей,
И в этом воздухе, дышащем
Так горячо и так легко
На всем пространстве необъятном, -
Как я ценил бы высоко,
Каким бы даром благодатным
Считал свой стих, гордился б им,
И мне бы пелось, вечно пелось,
Своим бы солнцем сердце грелось,
Как нынче греется твоим!

                Первая поэтическая акварель Аполлона Майкова – стихотворение посвященное Айвазовскому – дышит необыкновенной искренностью чувств и легкостью душевного настроения, оно вылилось из восторженной души поэта. По мысли Майкова, картины Айвазовского составляют славу русской школы живописи – прежде всего пейзажной и морской живописи. Вместе с тем, как взыскательный эстет в лучшем смысле этого слова, Майков высказывал ряд критических замечаний, отмечая, что Айвазовский слишком увлекся эффектом и привык поражать зрителей способностью изображать неуловимую сущность морской стихии, он – блестящий художник, но не творец тонкой поэтической мысли, что лишает его творчество способности жить одной жизнью с природой. Как поэт с созерцательной натурой Майков любил идиллические картины природы и был страстным рыбаком, что нашло отражение в его в стихотворении «Рыбная ловля», которое называли поэмой о рыбалке:

Себя я помнить стал в деревне под Москвою.
Бывало, ввечеру поудить карасей
Отец пойдет на пруд, а двое нас, детей,
Сидим на берегу под елкою густою,
Добычу из ведра руками достаем
И шепотом о ней друг с другом речь ведем...
С летами за отцом по ручейкам пустынным
Мы стали странствовать... Теперь то время мне
Является всегда каким-то утром длинным,
Особым уголком в безвестной стороне,
Где вечная заря над головой струится,
Где в поле по росе мой след еще хранится...
В столицу приведен насильно точно я;
Как будто, всем чужой, сижу на чуждом пире,
И, кажется, опять я дома в божьем мире,
Когда лишь заберусь на бережок ручья,
Закину удочки, сижу в траве высокой...
Полдневный пышет жар – с зарей я поднялся, -
Откинешься на луг и смотришь в небеса,
И слушаешь стрекоз, покуда сон глубокой
Под теплый пар земли глаза мне не сомкнет...
О, чудный сон! душа бог знает где, далеко,
А ты во сне живешь, как все вокруг живет...

                В своих воспоминаниях о Майкове, Евгений Опочинин рассказывал о том, что поэт был страстным рыболовом и любил с удочкой в руках встречать рассветы и закаты. Однажды, во время рыбалки, Опочинин начал от скуки слагать шутливые стихи в античном стиле и нашептывать их Майкову, сидевшему с удочкой  на берегу:

Старец на бреге сидел и лесу далеко закинул,
Взором спокойным следил за поплавком легковесным,
Вдруг он, вздрогнув, затонул и скрылся в пучине...
Рыбарь же, страстью объят, оживился:
Леской высоко взмахнув, бросил добычу на берег.
Но что же? О боги! То был не линь, не окунь сребристый,
Не даже щука сама, гроза пескарей мелководных,
То был, о позор –  лягушонок...

                Не отрывая глаз от поплавка и сохраняя невозмутимость духа, Майков выслушал эту шутливую импровизацию, а затем, обернувшись к Евгению Опочинину, с улыбающимся лицом шепотом ответил:

Ядом иронии злой, о жестокий Немврод, возмутил ты
Радость невинную ловли моей, и за это,
Предвиденья духом объятый, я предвещаю тебе:
Будут ловитвы твои бесплодны на многие годы,
И единой добычею будет тебе
Не вепрь, не олень многорогий и даже не заяц,
Единой добычей будет тебе лишь чешуйнохвостатая крыса.

                Аполлон Майков был остроумным и добродушным собеседником, ему был присущ тонкий и интеллигентный юмор. Со светлой грустью вспоминая этот живописный вечер с шутливыми поэтическими импровизациями, Евгений Опочинин писал: «Навсегда запечатлелась в моей памяти спокойная фигура А.Н. Майкова на фоне красивого пейзажа при свете угасающего солнца». В стихотворениях Майкова рыбная ловля предстает как умиротворяющая душу идиллия, а свою музу поэт видит богиней рыболовного искусства – «чистой музой, витающей между озер»:

Непосвященные! Напрасен с ними спор!
Искусства нашего непризнанную музу
И грек не приобщил к парнасскому союзу!
Нет, муза чистая, витай между озер!
И пусть бегут твои балованные сестры
На шумных поприщах гражданственности пестрой
За лавром, и хвалой, и памятью веков:
Ты, ночью звездною, на мельничной плотине,
В сем царстве свай, колес, и плесени, и мхов,
Таинственностью дух питай в святой пустыне!
Заслыша, что к тебе в тот час взываю я,
Заманивай меня по берегу ручья,
В высокой осоке протоптанной тропинкой,
В дремучий, темный лес; играй, резвись со мной;
Облей в пути лицо росистою рябинкой;
Учи переходить по жердочке живой
Ручей, и, усадив за ольхой серебристой
Над ямой, где лопух разросся круглолистый,
Где рыбе в затиши прохлада есть и тень,
Показывай мне, как родится новый день;
И в миг, когда спадет с природы тьмы завеса
И солнце вспыхнет вдруг на пурпуре зари,
Со всеми криками и шорохами леса
Сама в моей душе ты с богом говори!
Да просветлен тобой, дыша, как часть природы,
Исполнюсь мощью я и счастьем той свободы,
В которой праотец народов, дни катя
К сребристой старости, был весел, как дитя!

                Дмитрий Мережковский был глубоко прав, рассматривая «тройственный союз» Майкова, Фета и Полонского как союз певцов природы  и идеальной любви,, наслаждающихся искусством и с тихой радостью созерцающих идиллические пейзажи,, но этот утонченный поэт-декадент явно заблуждался, когда утверждал, что эти неподражаемые лирики впали в виртуозность и изысканность – в преобладание красоты формы над значительностью содержания. Всякий вдумчивый читатель элегий и дум Фета и лирических стихов Полонского сразу обратит внимание на глубокое идейно-смысловое содержание их поэзии, а что касается Майкова, то среди всех русских поэтов XIX века он был наиболее предан заветам Пушкина и шел по его стопам. Стихи его отмечены не только красотой слога и изысканностью поэтической формы, но и глубиной смысла и умением передать душевное переживание, которое охватывало поэта в минуту вдохновения:

Сижу задумчиво с тобой наедине;
Как прежде, предо мной синеют даль и горы...
Но с тайной робостью покоишь ты на мне
Внимательной тоски исполненные взоры...
Ты чувствуешь, что есть соперница тебе -
Не дева юная... ты слышишь, призывает
Меня немая даль, влечет к иной судьбе...
Ты чувствуешь, мой дух в тоске изнемогает,
Как пленный вождь, восстал от сладких снов любви
И силы новые он чувствует в крови,
И, зодчий ревностный, упрямое мечтанье
Уже грядущего сооружает зданье...

                По глубокому убеждению Майкова в искусстве самое значимое не тщательная отделка деталей, умение использовать свет и тени, перспективность планов, а настроение души художника. «Верность природе» состоит не в фотографической точности изображения ее явлений – как думают натуралисты и вульгарные реалисты, а в умении воплотить в красках поэтическую идею картины и выразить кистью созерцание природы. По афористическому изречению Майкова: «Художник и природа – это два соперника».  Художественное произведение – это не механическое сложение различных элементов картины в одно целое, а целостное произведение, проникнутое господствующей эстетической идеей и созданное художником в минуту духовного просветления, когда взору ясно предстает  картина,  которую изобразит перо или кисть.  Как писал литературный критик Александр Дружинин, перед каждым творцом искусства стоит необыкновенно трудная задача – воплотить в художественное целое – в одну картину созерцание явления природы и свое душевное впечатление. Майков – наблюдательный живописец в поэзии, разрешал эту задачу искусства с необычайной виртуозностью – взять хотя бы его стихотворение «Эхо и Молчание»:

Осень срывала поблекшие листья
С бледных деревьев, ручей покрывала
Тонкою слюдой блестящего льда...
Грустный, блуждая в лесу обнаженном,
В чаще глубокой под дубом и елью
Мирно уснувших двух нимф я увидел.
Ветер играл их густыми власами,
Веял, клубил их зеленые ризы,
Нежно их жаркие лица лобзая.
Вдруг за горами послышался топот,
Лаянье псов и охотничьи роги.
Нимфы проснулись: одна за кустами,
Шумом испугана, в чащу сокрылась,
Робко дыханье тая; а другая,
С хохотом резким, с пригорка к пригорку,
С холма на холм, из лощины в лощину
Быстро кидалась, и вот, за горами,
Тише и тише... исчезла... Но долго
По лесу голос ее повторялся.

                Если художник не вдохнул свою душу – «дыхание жизни» в картину, то она будет мертва, суха и холодна. По воззрению Майкова, подлинное произведение искусства – это не фотографический снимок с природы, а то, что выражает душу художника через изображение разнообразных картин природы или исторических событий и мифологических сюжетов, которые находят отголосок в душах чутких зрителей – вызывают в них слезы умиления или повергают в неизъяснимый трепет, погружают в глубокую думу или навевают светлые грезы, наполняют невыразимым ужасом или благоговением. Напрасно Дмитрий Мережковский называл Майкова рассудочной натурой и исключительно художником-пластиком, чья фантазия превращает все, к чему прикасается, в мрамор, из которого высекаются дивные изваяния, но не чувствует в природе божественную тайну. Я бы сказал, что Майков был аполлонической натурой и гением пластических форм, но это не мешало ему обладать чуткой и трепетной душой и умением всецело отдаваться эстетическому созерцанию и лирическому восторгу, охватывающему сердце:

Люблю я целый день провесть меж гор и скал.
Не думай, чтобы я в то время размышлял
О благости небес, величии природы
И, под гармонию ее, я строил стих.
Рассеянно гляжу на дремлющие воды
Лесного озера и верхи сосн густых,
Обрывы желтые в молчаньи их угрюмом;
Без мысли и ленив, смотрю я, как с полей
Станицы тянутся гусей и журавлей
И утки дикие ныряют в воду с шумом;
Бессмысленно гляжу я в зыблемых струях
На удочку, забыв о прозе и стихах...

Но после, далеко от милых сих явлений,
В ночи, я чувствую, передо мной встают
Виденья милые, пестреют и живут,
И движутся, и я приветствую их тени,
И узнаю леса и дальних гор ступени,
И озеро... Тогда я слышу, как кипит
Во мне святой восторг, как кровь во мне горит,
Как стих слагается и прозябают мысли...

                При всей своей восторженной любви к живописи, Майков умел ценить и музыку, о чем свидетельствует его стихотворение, написанное на юбилей Рубинштейна, в котором передан музыкальный восторг поэта:

Вот он, рассеянный, как будто бы небрежно
Садится за рояль – вот гамма, трель, намек
На что-то – пропорхнул как будто ветерок –
Лелеющий мотив, и ласковый, и нежный...
Вот точно светлый луч прорезал небеса –
И радость на земле, и торжество в эфире!
Но вдруг удар!.. другой!.. Иной мотив взвился,
И дико прядает все выше он и шире!
Он словно вылетел из самых недр земных,
Как будто вырвались и мчатся в шуме бури
Навстречу ангелам тьмы демонов и фурий.
Ветхозаветный спор, спор вечный из-за них
Решается ль теперь?.. Дрожат и стонут долы,
Мятется океан, в раскатах громовых
Архангельской трубы проносятся глаголы,
А тучи темных сил все новые летят!..
Художник в ужасе: пред ним разверстый ад
Самим им вызванный, хохочущий, гремящий,
Осилить уж его и самого грозящий.
А человечество! О, жалкое дитя!
Ты чувствуешь, что бой, тот бой из-за тебя!
Ты чувствуешь свое бессилье и паденье.
Ты ловишь проблески небесного луча,
В молитве падаешь... Молитва горяча
Над бездной! То порыв, обет перерожденья!..
Но успокойся! Вот уж над тобой светло;
Архангел победил!.. Художника чело
Яснеет... Он к тебе нисходит и с тобою –
Сам человек уже и духом просветлен –
Сливает голос свой с молитвой мировою...
Он кончил... Вот он встал, разбит, изнеможен,
Уходит... Крики вслед!..  Чем крики те звучат!
Художник, слышишь ты?.. То гул благословений!
Да, да, благословен, благословен стократ
Твой, в царство света нас переносящий, гений!

                Музыка могла производить на душу Майкова столь же сильное впечатление, как и живопись, а созвучия его стихов могли звучать как размерные октавы:

Гармонии стиха божественные тайны
Не думай разгадать по книгам мудрецов:
У брега сонных вод, один бродя, случайно,
Прислушайся душой к шептанью тростников,
Дубравы говору; их звук необычайный
Прочувствуй и пойми... В созвучии стихов
Невольно с уст твоих размерные октавы
Польются, звучные, как музыка дубравы.

                Как и для всех истинных поэтов – Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Фета – для Майкова всегда было свойственно одухотворенное восприятие природы – с юных лет осознав, что божественную тайну гармонии стиха не разгадать по книгам мудрецов, видя в природе наставницу поэтов, одиноко бродя «у брега сонных вод», он прислушивался к шептанью тростников и говору дубравы, внимая необычайным звукам и слагая стихи. Напрасно Дмитрий Мережковский называл Майкова «языческим художником, влюбленным в красоту материального мира», стремящимся к ясным и скульптурным образам и не понимающим несказанного и необъятного волнения мистиков. Сквозь видимую и вещественную сторону бытия Майков умел видеть духовный мир – тихое сияние заката казалось ему знаменованьем иного бытия, а смерть – лишь перерывом в существовании, снимающим завесу с вечных тайн и освобождающим наш бессмертный личный дух от уз бренной и немощной плоти, возводящим нас в иной мир – для нас таинственный и непостижимый:

Заката тихое сиянье,
Венец безоблачного дня, -
Не ты ли нам знаменованье
Иной ступени бытия?..
Взор очарованный трепещет
Пред угасанием твоим,
Но разгорается и блещет
Все ярче звездный мир над ним...
Земного, бедного сознанья
Угаснут бледные лучи, -
Но в наступающей ночи
Лишь перерыв существованья:
От уз освобожденный дух
Первоначальный образ примет,
И с вечных тайн пред ним подымет
Завесу смерть, как старый друг,
И возвратит ему прозренье,
Сквозь все преграды вещества,
Во все духовное в творенье,
О чем в телесном заключенье
Он и мечтать дерзал едва...

                По справедливому суждению Белинского, находившего в стихах Майкова «целомудренную красоту», «грациозность образов» и «виртуозность резца», не ученая книжность, а «природа с ее живыми впечатлениями» является «исходным пунктом», «наставницей и вдохновительницей поэта». По слову Белинского, муза Майкова «из природы почерпает свои кроткие, тихие, девственные и глубокие вдохновения; подобно ей, в движениях и чувствах еще младенчески ясной души, еще в лоне природы непосредственно ощущающего себя сердца, находит она неисчерпаемое содержание для своих благоуханно-гармонических и безыскусственно-изящных песен». Как писал В.С. Баевский: «Лирика природы чужда описательности, но не являет собой и романтической проекции субъективных настроений; душа поэта сливается с мягкой одухотворенной красотой русского пейзажа, вносящего согласие и умиротворенность в восприятие мира». В стихотворении «Звуки ночи» с его торжественным александрийским стихом Майков смог великолепно передать разлитую в природе жизнь и ее полифоничную музыку – от музыки небесных сфер до разнородных звуков земли:

О ночь безлунная!.. Стою я, как влюбленный,
Стою и слушаю, тобой обвороженный...
Какая музыка под ризою твоей!
Кругом – стеклянный звон лиющихся ключей;
Там – листик задрожал под каплею алмазной;
Там – пташки полевой свисток однообразный;
Стрекозы, как часы, стучат между кустов;
По речке, в камышах, от топких островов,
С разливов хоры жаб несутся, как глухие
Органа дальнего аккорды басовые,
И царствует над всей гармонией ночной,
По ветру то звончей, то в тихом замиранье,
Далекой мельницы глухое клокотанье...
А звезды... Нет, и там, по тверди голубой,
В их металлическом сиянье и движенье
Мне чувствуется гул их вечного теченья.

                В поэтическом универсуме Майкова вся природа музыкальна – она напоминает огромный орган, чье звучание охватывает звездное небо и землю и слышится в час глубокой и безлунной ночи. Стихотворение «Звуки ночи» – яркий образец того, что пейзажная лирика Майкова – это не просто поэтический фотоснимок с природы, ее реалистическое изображение, но и передача впечатления от созерцания природы и соприкосновения с ее тайной, музыкой и жизнью. В стихах Майкова образ природы, полученный из внешнего мира, проходит через горнило его творческой фантазии и является читателю в одухотворенном виде или же, лучше сказать, раскрывается сокровенная духовная сущность природы, предстающей как стройная симфония, сочиненная премудрым и всемогущим Богом Творцом. Как «счастливый зритель мира» Майков с восторгом вглядывался в красоту природы – в янтарный месяц и серебристые звезды, в густые леса и прозрачные воды, но при всем восхищении красотой природы, поэт понимал, что высшее творение Божие – это человек, которому дано любить и мыслить:

От грустных дум очнувшись, очи
Я подымаю от земли:
В лазури темной к полуночи
Летят станицей журавли.

От криков их на небе дальнем
Как будто благовест идет, -
Привет лесам патриархальным,
Привет знакомым плесам вод!..

Здесь этих вод и лесу вволю,
На нивах сочное зерно...
Чего ж еще? ведь им на долю
Любить и мыслить не дано...

                Как поэт мыслитель Аполлон Майков был мастером поэтического афоризма, что роднит его с Тютчевым. В своих философских стихах он затрагивает тему счастья и дает своей ответ на вековечный вопрос о том, в чем заключается счастье для человека:

В чем счастье?.. В жизненном пути,
Куда твой долг велит – идти,
Врагов не знать, преград не мерить,
Любить, надеяться и – верить.

                В одном из стихотворений, входящем в цикл поздних стихов «Из Аполлодора Гностика», Майков не только подвел философско-поэтический итог своим многолетним раздумьям о высших вопросах бытия, но и дает великолепный образец поэтического афоризма, содержащего глубокий духовный смысл и мудрый совет всем скорбящим:

Не говори, что нет спасенья.
Что ты в печалях изнемог:
Чем ночь темней, тем ярче звезды,
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог.

                Поэзия Майкова – это благоуханный и неувядающий цветок русской литературы, над которым не властно время, она покоряет сердца всех истинных ценителей поэтического искусства не только изящностью слога и роскошной живописностью, но гармоническим слиянием мысли и чувства, напевностью и музыкальностью. Не случайно многие стихи Майкова были положены на музыку Римским-Корсаковым и Чайковским. Стихотворение «Импровизация» с ее певучестью и сильными музыкальными впечатлениями – великолепный образец того, как пластическая и живописная поэзия Майкова переходит в область музыки:

Мерцает по стене заката отблеск рдяный,
Как уголь искряся на раме, золотой...
Мне дорог этот час. Соседка за стеной
Садится в сумерки порой за фортепьяно,
И я слежу за ней внимательной мечтой.
В фантазии ее любимая есть дума:
Долина, сельского исполненная шума,
Пастушеский рожок... домой стада идут,..
Утихли... разошлись... земные звуки мрут
То в беглом говоре, то в песне одинокой, -
И в плавном шествии гармонии широкой
Я ночи, сыплющей звездами, слышу ход...
Все днем незримое таинственно встает
В сияньи месяца, при запахе фиалок,
В волшебных образах каких-то чудных грез –
То фей порхающих, то плещущих русалок
Вкруг остановленных на мельнице колес...

Но вот торжественной гармонии разливы
Сливаются в одну мелодию, и в ней
Мне сердца слышатся горячие порывы,
И звуки говорят страстям души моей.
Crescendo... Вот мольбы, борьба и шепот страстный,
Вот крик пронзительный и – ряд аккордов ясный,
И все сливается, как сладкий говор струй,
В один томительный и долгий поцелуй.

Но замиравшие опять яснеют звуки...
И в песни страстные вторгается струей
Один тоскливый звук, молящий, полный муки...
Растет он, все растет и льется уж рекой...
Уж сладкий гимн любви в одном воспоминанье
Далеко трелится... но каменной стопой
Неумолимое идет, идет страданье,
И каждый шаг его грохочет надо мной...
Один какой-то вопль в пустыне беспредельной
Звучит, зовет к себе... Увы! надежды нет!..
Он ноет... И среди громов ему в ответ
Лишь жалобный напев пробился колыбельной...

                Видя в своей «Импровизации» достойный образец музыки в стихах, Майков говорил, что поэзия и музыка гармонично взаимосвязаны и в подлинных стихах сопутствуют друг другу: «Музыку не нужно искать и сочинять. Счастливое стихотворение, как счастливый ребенок в сорочке, рождается в соответствующей форме». Не случайно Александр Федоров вспоминал, что когда Майков читал свои новые стихи, то в дрожащем голосе благородного старца начинали звенеть ноты не успевшего остыть вдохновения и музыка насквозь пронизывала его красивые стихи. Высоко оценивая поэтический талант Майкова, в звуках лиры которого послышался голос навсегда замолкнувшей музы Пушкина, отмечая, что почти каждое стихотворение его замечательно как по художественной форме, так и по мысли, литературные критики – от Александра Дружинина до Дмитрия Мережковского – единодушно заявляли, что хоть поэта ждала никем не оспариваемая слава, но при всех достоинствах его поэзии, на ней есть одно «туманное пятно» – «недостаток страстности»  – «результат фантазии, слишком развитой относительно пластики, но еще не способность проникать глубоко в сокровенный тайны духа человеческого». Юлий Айхенвальд высказал мысль, что Майков – «по существу не лирик. У него мало чувства и впечатлительности, и он больше живет вне себя, чем внутри себя. Знаменательно, что, когда он в гроте ждал в урочный час своей красавицы и она не приходила, он на самом деле вовсе не тосковал по ней и не замечал, что творилось у него в душе, как это было бы с Гейне или Фетом: нет, он наблюдал в это время окружающее, внешнюю природу, обстановку неудавшегося свидания, - то, как заснули тополи, умолкли гальпионы, как любовница Кефала, облокотясь на рдяные врата младого дня, из кос своих роняла златые зерна перлов и опала на синие долины и леса». Размышляя о поэзии Майкова, Иннокентий Анненский  утверждал, что в его стихах «не столько огня и блеска, сколько ясности, выпуклости, мягкого ровного освещения. Чувство речи изменяло нашему поэту очень редко, а поэтический стиль его, равно чуждый вульгарности и вычурности, был всегда изящен. Наконец, солнечный колорит поэзии Майкова делал его ближе к скромному культу его греческого тезки-Аполлона, чем к лунно-мистическим культам Киприды и Диониса: поэзия Майкова, по-моему, ближе к скульптуре, чем к музыке и даже живописи – в ней мало чувственного жара». Как бы предвосхищая все упреки в том, что его поэзия не блещет сердечным огнем и не трепещет жаром пламенного чувства и отвечая всем своим критикам Майков отчал в одном из своих стихотворений:

Ты говоришь: в стихе моем
Огня сердечного не блещет,
Он жаром чувства не трепещет,
Он дышит холодом и льдом...
Напрасен сей упрек жестокий...
Не обнаружу перед светом
Святую исповедь любви.
Я не могу в ней лицемерить,
Я чувство пылкое храню,
Подобно Вестину огню…
Я не могу, подобно многим.
Разбить шалаш на площади
И всем творениям двуногим
Кричать: пожар в моей груди!
Прийдите, можете увидеть,
Как я умею изнывать,
Любить, терзаться, проклинать,
Боготворить и ненавидеть…

                Полемизируя с эстетическими воззрениями романтиков, изображающих в произведениях терзания и думы, сомнения и печали лирического героя, как, в стихотворении М.Ю. Лермонтова «И скучно и грустно, и некому руку подать...», Майков сравнивал поэтам со жрицей Весты – богини домашнего очага Весты, призывая каждого служителя муз хранить священно целомудрие в искусстве. По воззрению Майкова, душа поэта – очаг его творчества, она не должна стать достоянием широкой публики – толпа не поймет дум, молитв, надежд и мук поэта, она разрушит и осквернит храм его души. Можно согласиться с мнением И.Г. Ямпольского, писавшего, что в своем «сдержанном лиризме» Майков  видел своеобразное целомудрие художника. Для Майкова искусство – это «святая исповедь любви» ко всему возвышенному и прекрасному, но внутренний мир поэта должен остаться тайной для всего внешнего мира. В своей жизни Майкову пришлось столкнуться с критикой его поэзии в холодности и риторичности, ее называли рассудочной и сухой. Но поэт протестовал – «напрасен сей упрек жестокий». Болезненно воспринимая упреки в «холодности» своей поэзии, Майков в письме к литературному критику С.С. Дудышкину писал о сдержанности своего лиризма: «Странное еще это чувство объективности. Верь мне, что каждая пьеса, хотя бы она взята была из чуждого мира, возникла вследствие личного впечатления, положения и чувства, но во мне есть способность личному впечатлению дать эпическую важность и восторг, волнение и слезы, сопровождающие рождение всякой почти пьесы, скрыть под спокойным и живописным стихом». В отечественной литературной критике не раз отмечалось, что «сдержанный лиризм» Майкова отразился и на его переводах. Взять хотя бы поэтическое переложение Майкова на русский язык «Слова о полку Игореве» – плод основательного и вдумчивого изучения памятника древнерусской литературы, в котором поэт сохранил слова и выражения драгоценного подлинника, чутко угадывая музыку утраченного размера, но «слишком сгладил лиризм» поэмы. В лирических стихах Майков редко выплескивал наружу сокровенную жизнь своей души, а стремился перевести свои душевные переживания в спокойное эстетическое созерцание и ясные формы классического стиха. Но в поэтическом наследии Майкова есть и чудные задушевные стихи, столь же волнующие душу, как и лучшие стихи Фета и Тютчева:

В часы полунощных видений
Как часто предо мной встают
В тумане милые две тени,
И как лепечут, как поют,
Как верят в счастье, как играют
И в жизнь, и в слезы, и любовь, -
И как легко они страдают,
Как быстро радуются вновь!

Их смех игрив, их взоры ясны,
Улыбки – веянье весны!
О Боже! как они прекрасны!
О Боже! как они смешны!
Как в них себя узнать нам трудно...
Ужель и впрямь была пора,
Когда так веровалось чудно
В возможность счастья и добра!

                Сравнивая лирику Аполлона Майкова и Тютчева, Александр Дружинин отмечал, что стихи Майкова пластичны и художественны, они покоряют изящностью формы, а поэзия Тютчева – музыкальна, она разрастается в картину смутного и как бы сверхъестественного величия – о звездном небе, морских волнах и зарницах грозы в летнюю ночь поэт говорит удивительными словами, в которых изливается трепет его пылкой души, до самой своей глубины потрясенная картиною природы. Если настроение лирики Майкова – спокойное и созерцательное, то настроение лирики Тютчева – тревожное и волнующее, завораживающее и демонстрирующее, что «натура страстная и поэтическая, имеет в себе огромную и не поддающуюся спокойному анализу силу, ту силу, за которой никакая кисть не угонится». Верно отмечая, что «пластическое совершенство формы не могло даться Майкову без ущерба всему тому, что порывисто и пламенно в призвании поэта», Дружинин упустил из вида, что в поэзии Майкова есть стихи проникнутые столь же тревожными и волнующими настроениями, как и поэзия Тютчева с ее пронзительностью, трепетом и темой бездны:

Зачем, шутя неосторожно,
В мою ты вкрадывалась душу?
Я знал, что, мир карая ложный,
Я сон души твоей нарушу...

И что ж! Мы смотрим друг на друга:
Ты – в изумленье и бессилье,
Как ангел чистый, от испуга
Расправить не могущий крылья...

А я... я чувствую – над бездной
Теперь поставлена ты мною...
Ах, мчись скорей в свой мир надзвездный
И – не зови меня с собою!

Нет, не одна у нас дорога!
То, чем я горд, тебя пугает,
И не уверуешь ты в Бога,
Который грудь мне наполняет...

                Дмитрий Мережковский утверждал, что жизнь Майкова была тихой и счастливой, а сам он был как поэт – уединился на своем вечно светлом художественном Элизиуме, навеки отрешившись от бурь реальной жизни и став жрецом чистого искусства, подобно Фету и Полонскому: «Жизнь Майкова – светлая и тихая жизнь артиста –  как будто не наших времен. Большинство поэтов в юности должно преодолевать сопротивление семьи, родных и близких, считающих поэзию пустым, непрактичным занятием, аристократическою забавою. Судьба сделала жизненный путь Майкова ровным и светлым. Ни борьбы, ни страстей, ни бури, ни врагов, ни гонений. Путешествия, книги, памятники древности, рыбная ловля, стихи, мирные семейные радости, и над всей этой жизнью, как ясный закат, мерцание не бурной, но долговечной славы – такая счастливая доля достается немногим баловням судьбы, особенно в наше время и в нашем отечестве». Но если мы вдумчиво обратимся к эпистолярному наследию поэта и глубже вникнем в его стихи, то поймем, насколько далеки от истины суждения Мережковского о том, что жизнь Майкова не знала бурь, тревог и потрясений, а его душа – скорбей и горестных сомнений. В тяжкие дни душевной скорби поэт искал покоя и утешения под тихой сенью лесов и полей, с глубокой печалью в сердце заявлял миру:

Нет, не для подвигов духовных,
Не для спасения души
Я б бросил мир людей греховных
И поселился бы в глуши, -
Но чтоб не видеть безрассудства
И ослепления людей,
Путем холодного распутства
Бегущих к гибели своей.
Нет, с правдой полно лицемерить!
Пора решиться возгласить:
В грядущем – не во что нам верить
И в жизни нечего любить!
Одно безмолвие природы,
Поля и лес мне могут дать,
Чего напрасно ждут народы, -
Спокойной мысли благодать.

                В стихотворении «Раздумье» – одном из лучших произведений Майкова, начинающемся идиллическим изображением сельской природы, а завершающемся высокой мыслью и сильными поэтическими словами о том, что размерное теченье обыденной и однообразной жизни тягостно поэту, возвещается, что творцу нужны волнения души, тревоги и бури, чтобы его дух креп и закалялся – как могучий и вольный орел носился меж небом и бездной:

Блажен, кто под крылом своих домашних лар
Ведет спокойно век! Ему обильный дар
Прольют все боги: луг его заблещет; нивы
Церера озлатит; акации, оливы
Ветвями дом его обнимут; над прудом
Пирамидальные, стоящие венцом,
Густые тополи взойдут и засребрятся,
И лозы каждый год под осень отягчатся
Кистями сочными: их Вакх благословит...
Не грозен для него светильник эвменид:
Без страха будет ждать он ужасов эреба;
А здесь рука его на жертвенники неба
Повергнет не дрожа плоды, янтарный мед,
Их роз гирляндами и миртом обовьет...
Но я бы не желал сей жизни без волненья:
Мне тягостно ее размерное теченье.
Я втайне бы страдал и жаждал бы порой
И бури, и тревог, и воли дорогой,
Чтоб дух мой крепнуть мог в борении мятежном
И, крылья распустив, орлом широкобежным,
При общем ужасе, над льдами гор витать,
На бездну упадать и в небе утопать,

                По признанию Аполлона Майкова зрелость его ума, отмеченная современниками – это «плод многого горького опыта, очарований и разочарований», а его эстетические взгляды и религиозно-философские убеждения – «сложились не без внутренних бурь и потрясений». Можно ли упрекать в «лирической холодности» и отсутствии жизненных бурь поэта, написавшего следующие строки:

Зачем средь общего волнения и шума
Меня гнетет одна мучительная дума?
Зачем не радуюсь при общих кликах я?
Иль мира торжество не праздник для меня?..
Блажен, кто сохранил еще знаменованье
Обычаев отцов, их темного преданья,
Ответствовал слезой на пение псалма;
Кто, волей оторвав сомнения ума,
Святую Библию читает с умиленьем,
И, вняв церковный звон, в ночи, с благоговеньем,
С молитвою зажег пред образом святым
Свечу заветную, и плакал перед ним.

                Можно ли отказать в чести называться лириком поэту, который посвятил на смерть М.И. Глинки столь волнующее и глубокое стихотворение:

Еще печаль! Опять утрата!
Опять вопрос в душе заныл
Над прахом бедного собрата:
Куда ж он шел? Зачем он жил?

Ужель затем, чтоб сердца муки
На песни нам перевести,
Нам дать в забаву эти звуки
И неразгаданным уйти?..

Я эти звуки повторяю –
Но песням, милым с давних дней,
Уже иначе я внимаю...
Они звучат уже полней...

Как будто в них теперь всецело
Вошла, для жизни без конца,
Душа, оставившая тело
Их бездыханного творца.

                В отечественном литературоведении творчество Аполлона Майкова получило самые различные оценки – его называли «жрецом чистого искусства» и защитником светлых радостей жизни, «истинным классиком не только по форме, но и по содержанию», достойным продолжателем заветов А.С. Пушкина и «поэтом Православия», но его поэтический мир во всей его художественной целокупности так и оставался до конца неразгаданной тайной. Не случайно Л.Г. Фомин жаловался на то, что «Майков почти не изучен», поясняя, что «как по величине своего дарования, так и по историко-литературному значению, Майков вполне заслуживает всестороннего научного изучения». Схожую мысль высказывал и П.В. Быков, предрекавший, что русская литературная критика «еще не раз вернется к славному имени поэта, к тайнам его творчества». Обращая внимание на то, что Майков был «сдержанным» и «скупым» лириком, не раскрыв в стихах всю жизнь своей души во всей ее глубине и полноте, Иннокентий Анненский писал, что «нравственно-поэтические облики таких людей, как он, не должны теряться для истории нашего просвещения и истории всемирной поэзии, а без критического издания его творчество и поэтическая индивидуальность останутся закрытыми для всестороннего исследования и истолкования. Нужны варианты, черновики, письма». Вдумчивое и глубокое изучение литературного и эпистолярного наследия Майкова, его черновиков и биографии нужно для постижения миросозерцания поэта, без которого мы не сможем верно понять его систему ценностей и веру, его идейные убеждения и эстетические воззрения, его поэзию и жизнь. В отечественном литературоведении – от Добролюбова и Мережковского до советских исследователей – в лице Майкова видели прежде всего «жреца чистого искусства», отмечая пластический гений поэта и спокойное созерцательное настроение его стихов, далеких от бурь общественной жизни, его обращение к античности, из которой он черпал идеи, сюжеты, краски и образы. В своем исследовательском труде советский литературовед А.А. Асоян утверждал, что стремление Майкова в картинах античного прошлого «воплотить идеалы настоящего» объясняется узостью мировоззрения поэта. Но в действительности, Майков был высокообразованным человеком со стройным миросозерцанием и широчайшим умственным кругозором – он умел осмысливать прошлое, настоящее и будущее в их взаимосвязи и стремился к изображению целых эпох, а не только характеров и судеб отдельных людей – о чем свидетельствует его драматическая поэма «Два мира».  Возникновению каждого из стихотворений Майкова на самые разнообразные сюжеты мировой истории – «Жанна д' Арк», «Савонарола», «Исповедь королевы», «Юбилей Шекспира» – предшествовал глубокий умственный труд исследования исторического материала. Будучи «жрецом чистого искусства» и «парнасцем» в лучшем и благородном смысле этого слова, Майков не замыкался в Элизиуме античной поэзии и мифологии и не отстранялся от общественной жизни и живо отзывался на исторические события своего века. Назвав характерной чертой Майкова – стремление к духовной свободе и независимости от эпохи, исследователь М.И. Сухомлинов в то же время подчеркивал, что Майков никогда «не оставался равнодушным и к явлениям, происходившим в окружающей действительности и оскорблявшим нравственное достоинство человека». Критически относившийся к «чистому искусству» и обличавший его «идейную бедность» Добролюбов – наш литературный критик из революционно-демократического лагеря, одобрительно встретил стихи Майкова, посвященные Крымской войне и заявлял, что «новое направление, одушевляющее лиру Майкова – отголосок того чувства, кото-рым ныне проникнуто сердце всякого русского патриота...».  В статье «Памяти Аполлона Николаевича Майкова» Д.М. Абрамович указывал на то, что Майков временами окликался на «злобу дня», но как «жрец чистого искусства» он «не только поставил свое призвание превыше всякой временной партии, но, так сказать, подчинил себе временное и преходящее, широко замыкая в своей песне лишь одно то, что вечно и всесторонне». Высшее назначение искусства – возвышать душу человека и возводить в царство вечной красоты, отсюда – призыв Майкова, обращенный ко всем стихотворцам – быть выше своего века. Только став выше текучего времени и основав свое творчество на вечном, стихотворец становится подлинным поэтом, а его стихи – подлинным искусством:

«Не отставай от века» – лозунг лживый,
Коран толпы. Нет: выше века будь!
Зигзагами он свой свершает путь,
И вкривь, и вкось стремя свои разливы.
Нет! мысль твоя пусть зреет и растет,
Лишь в вечное корнями углубляясь,
И горизонт свой ширит, возвышаясь
Над уровнем мимобегущих вод!
Пусть их напор неровности в ней сгладит,
Порой волна счастливый даст толчок, -
А золота крупинку мчит поток –
Оно само в стихе твоем осядет.

                Если Евгений Эдельсон считал, что поэт – носитель дум своего века, то Майков был убежден, что миссия поэта – возвыситься над потоком времени и вознестись душой к вечности – время обретает смысл только через соприкосновение с вечностью, а дело поэта – внести струю вечности в свою историческую эпоху. С нравственным негодованием восставая против «духа века», одержимого утилитарной моралью и меркантильными расчетами, шествующего железным путем к технократической цивилизации с ее апофеозом неверия и плоской рациональной картиной мира, где нет места вере в Бога, бессмертие души и существование метафизического мира, Аполлон Майков восклицал:

И он, дух века, мне твердит,
Чтоб все, что в мире есть святого,
Все – душу, совесть, мысль и слово,
Мой образ Божий – я разбил
И, лишь корыстью распаленный.
Союз позорный заключил
С толпой мерзавцев развращенной!..
О том ли говорил мне ты,
О голос матери-природы,
Питая пыл моей мечты
Величьем славы и свободы?..
Я голос сердца своего
Чтил гласом Бога самого;
Любовь, и гордость, и отвага,
И независимость ума –
Моей души прямые блага...
Прочь, ядовитая чума!

                По эстетическому воззрению Майкова, истинный художник стремится не угодить вкусам своих современников и не обрести славу и признание, которые мимолетны, а запечатлеть в своих творениях вечную красоту – он «ищет вечное в явленьях мимолетных»:

Он – жил в самом себе;  писал лишь для себя
Без всяких помыслов о славе в настоящем,
О славе в будущем... Лишь Красоту любя,
Искал лишь Вечное в явленье преходящем
Отшельник – что же он для света может дать!
К чему и выносить на рынок всенародный
Плод сокровенных дум, и настежь растворять
Святилище души очам толпы холодной...

                Будучи верные завету А.С. Пушкина – «поэт, не дорожи любовию народной», Майков вкладывал в эти слова религиозно-философский смысл, ибо каждый истинный поэт – вестник Бога и Его служитель, провозглашающий истину и созидающий прекрасное. Если бы на свете не было поэтов, то наш мир бы опустел, ибо каждый подлинный поэт имеет высшее призвание и возвещает людям о Боге:

Чужой для всех,
Со всеми в мире –
Таков, поэт,
Твой жребий в мире!

Ты – на горе,
Они - в долине;
Но – Бог и свет
В твоей пустыне.

Их дух привык
Ко тьме и ночи,
И голый свет
Им режет очи, -

Но ведь и им,
На самом пире,
Им нужно знать,
Что есть он в мире,

Что где-нибудь
Еще он светит,
Что воззовешь –
И он ответит!

                По убеждению Аполлона Майкова, истинный поэт – не уличный боец, а философ. «Философ – это результат всего прожитого человечеством; все явления дня – он должен знать их смысл и смотреть на них как на явления, повторяющиеся всегда и везде в истории в известный период общественной жизни». Как бы предвосхищая богословские рассуждения преподобного Иустина Поповича о пагубности рабской покорности «духу времени», Майков обращался с мудрым поэтическим посланием к суетным людям, погрязшим в сиюминутных вопросах и проблемах своего века и забывшим о своей душе, о Боге и вечности:

«Дух века ваш кумир; а век ваш – краткий миг.
Кумиры валятся в забвенье, в бесконечность.
Безумные! ужель ваш разум не постиг,
Что выше всех веков – есть Вечность!»

                В своих стихах «Сон» и «Раздумье», «Нива» и «Звуки ночи», «Осень» и «Импровизация», в краткой и художественно законченной поэме «Рыбная ловля», в драмах «Саванарола» и «Три смерти» Майков – независимый и всесторонний творец и служитель муз, черпающий вдохновение не в сфере временных и преходящих общественных интересов, а в царстве вечных и прекрасных образов чистого искусства. Надо сказать, что Майков понимал «чистое искусство» своеобразно – это то, что не написано с  «чужого голоса» или «под влиянием страсти», а то, что созидается из эстетического созерцания и воплощается в «спокойный и живописный стих», отмеченный высокой мыслью и возвышенным чувством, унося читателя в мир прекрасного и возвышенного. По справедливому суждению Н.В. Володиной, «классическая формула поэзии «чистого искусства»: «искусство для искусства» –  подтверждается Майковым не столько эстетическими законами, сколько нравственными, а философско-эстетические категории (красота, правда, вечность) приобретают дополнительное религиозное значение». Для поэзии Аполлона Майкова характерны не только всемирная отзывчивость, аполлоническая виртуозность формы, афористические изречения, сдержанный лиризм и глубокая пламенная любовь к России,  но и обращение к «вечным вопросам» человеческого бытия, стремление к самосовершенствованию, чувство высокого призвания поэта и нравственной ответственности за его слово, искренняя и глубокая религиозность. Будучи православным христианином по вере, Майков видел в православном храме внутреннюю ось и средоточие духовной жизни русского народа, признаваясь, что, пребывая в храмовом пространстве, он чувствовал, как его бессмертный дух рвется в небеса:

Когда, гоним тоской неутолимой,
Войдешь во храм и станешь там в тиши,
Потерянный в толпе необозримой,
Как часть одной страдающей души, -
Невольно в ней твое потонет горе,
И чувствуешь, что дух твой вдруг влился
Таинственно в свое родное море
И заодно с ним рвется в небеса...

                В статье «Духовный хлеб» поэзии А.Н. Майкова» Д.М. Абашева отмечала, что глубинную основу поэзии Майкова нельзя понять вне евангельского контекста, ведь многие его стихи «питаются сердечными духовными чувствами, которые он черпал в православии и выразил в своих стихотворениях». По своему миросозерцанию и по вере Майков был православным христианином, убежденным, что в душе каждого истинного художника должны господствовать не страсти, а Божественные силы – в акте творчества человек уподобляется Богу Творцу и возвышается над всем суетным и сиюминутным к вечному и непреходящему. Как верно пояснял Дунаев в книге «Вера в горниле сомнений» «Майков был мудр, ибо знал: суетность человеческой жизни когда-нибудь приведет к неизбежному – к той тьме, в которой окажется потребен Свет Святости. О раздирающем душу противоречивом стремлении к сокровищам небесным и земным (внимание к которому определяет все своеобразие русской литературы) поэт свое слово сказал несомненно. В конце своей жизни Майков предстал как религиозный поэт-философ, глубина мудрости которого не уступает тютчевской, а она, кажется, стала эталоном поэтической философии». Для того, чтобы убедиться в верности и справедливости этой высокой оценки поэзии Майкова достаточно обратиться к его стихотворению «Аскет! ты некогда в пустыне…» содержащем философию жизни христианского поэта-мыслителя, его «характеристику буддизма и опровержение его содержания», его философский и богословский спор как с древними индийскими мудрецами, так с немецким философом Шопенгауэром и испанским поэтом Кальдероном, называвшими жизнь – сном, его пламенное исповедание христианской веры и твердое убеждение в том, что ожидающая каждого из нас смерть – это не миг уничтоженья, а восхождение в высшие сферы бытия:

Аскет! ты некогда в пустыне,
Перед величьем божества,
Изрек, восторженный, и ныне
Еще не смолкшие слова:
«Жизнь эта – сон и сновиденье,
Мираж среди нагих песков;
Лишь в смерти – полное забвенье
Всей этой лжи, успокоенье,
Сон в лоне Бога – и без снов».

Ты прав, мудрец: все в мире тленье,
Все в людях ложь... Но что-нибудь
Да есть же в нас, что жаждет света,
Чему вся ложь противна эта,
Что рвется в Вечность проглянуть...
На все моленья без ответа,
Я знаю, Время мимо нас
Несет событья, поколенья,
Подымет нас в своем стремленье
И в бездну бросит тот же час;

Я – жертва вплоть и до могилы
Всей этой бешеной игры, -
Ничто пред Разумом и Силой,
В пространство бросившей миры, -
Но говорит мне тайный голос,
Что не вотще душа моя
Здесь и любила, и боролась:
В ней есть свое живое я!

И жизнь – не сон, не сновиденье,
Нет! – это пламенник святой,
Мне озаривший на мгновенье
Мир и небесный, и земной,
И смерть – не миг уничтоженья
Во мне того живого я,
А новый шаг и восхожденье
Все к высшим сферам бытия!

                Для того, чтобы найти заветный ключ к верному пониманию поэтического мира Аполлона Майкова и его миросозерцания нужно исследовать его поэтические произведения, письма и критические статьи, равно как и вехи его жизненного пути. Аполлон Майков происходил из древнего дворянского рода, ведущего свое начало от Андрея Майкова – дьяка великих князей Василия Васильевича и Иоанна Васильевича. Одним из предков поэта был преподобный Нил Сорский – подвижник, молитвенник и основатель скитского жития в России, своеобразный поэт иноческого жития, возлюбивший тишину и уединение пустынножительства среди Белозерских озер. Как писал  П.В. Быков: «Еще в XV столетии, в допетровской Руси, жил знаменитый просветитель земли русской Нил Майков, по прозванию Сорский, прославившийся строгостью жизни и поучениями. Он сочинил скитский устав и в своих трудах обнаружил высокие христианские воззрения, редкую человечность, восставая против казни еретиков, предлагая для обращения их на путь истины меры кротости и убеждения». Два вышеизложенных факта из родословной Майкова отразились в литературном творчестве поэта, проявлявшего живой интерес к личности царя Ивана Грозного – произведения «Упраздненный монастырь», «У гроба Грозного», рассказы о русской истории, а также – к религиозной жизни русского народа. Среди предков поэта был Василий Иванович Майков – известный писатель екатерининского времени.  Как точно подметил А. Измайлов, «вся родословная Майковых выковывала «плотность» духа в будущем поэте» – его талант и обращенность к религии и духовной культуре.  По воспоминаниям И.А. Гончарова, дом Майковых «кипел жизнью, людьми, приносившими сюда неистощимое содержание из сферы мысли, науки, искусств». Петербургский дом Майковых был известным литературным салоном, где глубокая православная религиозность гармонично соединялась с восприятием всего лучшего, что давала европейская культура. Аполлон Майков рос и воспитывался в высококультурной и глубоко религиозной семье. По свидетельству современников: «В роду Майковых господствовали традиции Православия, монархизма, этатизма, гуманности, которые в полной мере унаследовал поэт».  Будучи приверженцем православной веры, Майков всегда проявлял благоговейное почтение к Церкви, а духовная атмосфера в его семье соединяла в гармоничное единство православные традиции и патриархальный быт с любовью к мировой культуре. Аполлон Майков роился в семье участника Бородинского сражения и кампаний 1813-1815 – вплоть до вступления в Париж, и живописца, писавшего картины на религиозные сюжеты, а позднее ставшего академиком императорской Академии Художеств – Николая Аполлоновича Майкова, а братом будущего поэта был Валериан Майков – видный литературный критик. В биографическом очерке, посвященном Аполлону Майкову, М.Л. Златковский утверждал, что именно «незабвенный родитель нашего поэта впервые заронил в нем искру Божью». На всю жизнь – с раннего детство до дня смерти – Майков хранил в сердце своем трепетное отношение к живописным произведениям на религиозные сюжеты. В биографической статье Ф.Ф. Фидлера, сказано, что «в его кабинете висела громадная картина «Обрезание Господне» Джованни Гверчино. Майков утверждал, что это оригинал, и нет с него копии». Матерью Аполлона Майкова была Евгения Петровна Майкова, соединявшая в своей натуре религиозную веру и любовью к искусству, оставив  ряд литературных опытов в стихах и прозе, и вдохновив будущего поэта на создание очаровательного образа матери в поэме «Сны», где она предстает как незаурядная женщина с возвышенной душой, читающая своим детям Библию. Когда Майков поступил на юридический факультет Петербургского университета, где поэт не только изучал науки, но и усердно читал Библию, что послужило ему подспорьем для  занятий поэзией и живописью. В Библии Майков видел не только Божественное Откровение и священную историю, но и энциклопедию художественных идей, сильных характеров и неповторимых человеческих судеб. В исследовательской литературе о жизни и творчестве Майкова отмечалось, что, несмотря на глубокую религиозность, в юности над ним не довлела религиозная догматика, но страницы священных книг вдохновляли  юного поэта, о чем свидетельствует целый цикл его стихотворений «Из восточного мира», куда входят поэтическая дилогия «Еврейские песни «Торжествен, светел и румян...», «Колыбель моя качалась...», стихи «Молитва бедуина», «Вертоград», «Единое Благо», «Ангел и демон». В поэтическом универсуме Майкова «восточный мир» – это колыбель христианства и сакральный исток православной веры, лежащей в основе русской духовной жизни и культуры. В цикле «Из восточного мира» раскрывается тесная связь поэзии Майков с его религиозной верой, то, что он мог глубоко вживаться не только в античную культуру и мифологию, но и в библейские сюжеты – в сказания и образы Ветхого Завета. В цикле «Из восточного мира» Майков предстает не только как поэт, но и как религиозный мыслитель – он касается вечных религиозно-философских тем духовной жизни – страданий и испытаний, размышляет о скоротечности земного бытия и смертности человека, о том, что пребывание на земле есть приготовление к вечности, а странствия души завершаются возвращением в отчий дом, затрагивает и раскрывает тему соперничества за власть над человеческой душой доброго и злого начала – Ангела и демона, подчеркивая как человеку трудно сделать экзистенциальный выбор, определяющий будущую вечность – выбор между смиренным, любящим и кротким Ангелом и гордым, но прекрасным, лучезарным и могучим демоном. Для того, чтобы понять какого виртуозного поэтического мастерства достиг Майков в своих стихах «Из восточного мира» достаточно процитировать первое его стихотворение из этого цикла – «Торжествен, светел и румян…», написанное грациозным, изящным и мелодичным пушкинским стихом и проникнутое торжественностью величавой державинской оды:

Торжествен, светел и румян
Рождался день под небесами;
Белел в долине вражий стан
Остроконечными шатрами.
В уныньи горьком и слезах,
Я, пленник в стане сем великом,
Лежал один на камне диком,
Во власянице и в цепях.
Напрасно под покровом ночи
Я звал к себе приветный сон;
Напрасно сумрачные очи
Искали древний наш Сион...
Увы! над брегом Иордана
Померкло солнце прежних дней;
Как лес таинственный Ливана,
Храм без молитв и без огней.
Не слышно лютен вдохновенных,
Замолк тимпанов яркий звук,
Порвались струны лир священных –
Настало время слез и мук!
Но ты, господь, в завет с отцами
Ты рек: «Не кину свой народ!
Кто сеет горькими слезами,
Тот жатву радости сберет».
Когда ж, на вопль сынов унылых,
Сзовешь ко бранным знаменам
Оружеборцев молньекрылых
На месть неистовым врагам?
Когда с главы своей усталой
Израиль пепел отряхнет,
И зазвенят его кимвалы,
И с звоном арф он воспоет?

                Когда читаешь цикл стихов Майкова «Из восточного мира», то понимаешь насколько глубоко ошибался Дмитрий Мережковский, заявлявший, что «поэт, пользуясь даже образами христианской мифологии, сохраняет все то же античное настроение», что «Майков был счастлив на земле», а в христианстве остается «бессознательным язычником». Как превосходный поэт Майков мог вживаться не только в античную мифологию, но и в живые образы христианского мира, с упоением читать не только Овидия и Горация, но и Библию. Я думаю, что прав был Юлий Айхенвальд, писавший, что языческая мифология для Майкова – это область поэтических грез и фантазий, а вера его – христианская, он «поэт торжествующего Креста». Но в отличие от Айхенвальда, я не считаю, что «Крест у Майкова торжествует именно в государственном смысле», напротив – это торжество Креста библейское по духу и связывается с евангельским образом распятого и воскресшего Христа Спасителя. Как верно и возвышенно говорил профессор Е.В. Барсов: «Небеса поведали Славу Божию –  вот вера, из которой всегда исходила творческая мысль Аполлона Николаевича Майкова и которою прониклось его вдохновенное слово». Иннокентий Анненский отмечал, что «Майков не чуждался в источниках своих вдохновений мира, озаряемого отраженным светом. Предание, народное или чужое творчество, мир античного искусства и истории, наконец, священные книги – вот откуда он обильно черпал свое вдохновение. Кажется, никто не может заменить поэту только природу: воздуха, света, гармонии красок – они имеют свойство непосредственно преображаться в известную музыкальность душевного настроения, но отраженный свет, при котором являются поэту первообразы его поэтических созданий, часто, напротив, благоприятствует творчеству». Мечта Майкова стать живописцев так и осталась несбыточной по причине близорукости, а потому он избрал путь поэта, совмещая его со службой. Закончив университет, Майков определился на службу в министерство финансов, но вскоре он получил от императора Николая I пособие для путешествия за границу – побывал  в Италии, где занимался поэзией и живописью, побывал в Париже, где слушал лекции по изобразительному искусству и литературе, посетил Дрезден и Прагу, а вернувшись в России в 1844 году работал библиотекарем в Румянцевском музее, затем перейдя в петербургский комитет иностранной цензуры. Эстетические впечатления от заграничной поездки и посещения живописной Италии вдохновили Майкова на написание цикла стихотворений «Очерки Рима» с его колоритными сценами и зарисовками в великолепных антологических стихах, названных русским поэтом, мыслителем и литературным критиком Аполлоном Григорьевым «прекрасными» – это стихи «Fortunate», «Нимфа Эгерия» «Скажи мне, ты любил на родине своей?..», «Lorenzo» и «Древний Рим»:

Я видел древний Рим: в развалине печальной
И храмы, и дворцы, поросшие травой,
И плиты гладкие старинной мостовой,
И колесниц следы под аркой триумфальной,
И в лунном сумраке, с гирляндою аркад,
Полуразбитые громады Колизея...
Здесь, посреди сих стен, где плющ растет, чернея,
На прахе Форума, где у телег стоят
Привязанные вкруг коринфской капители
Рогатые волы, - в смущеньи я читал
Всю летопись твою, о Рим, от колыбели,
И дух мой в сладостном восторге трепетал.
Как пастырь посреди пустыни одинокой
Находит на скале гиганта след глубокой,
В благоговении глядит, и, полн тревог,
Он мыслит: здесь прошел не человек, а бог, -
Сыны печальные бесцветных поколений,
Мы, сердцем мертвые, мы, нищие душой,
Считаем баснею мы век громадный твой
И школьных риторов созданием твой гений!..
Иные люди здесь, нам кажется, прошли
И врезали свой след нетленный на земли -
Великие в бедах, ив битве, и в сенате,
Великие в добре. Великие в разврате!
Ты пал, но пал, как жил... В падении своем
Ты тот же, как тогда, когда, храня свободу,
Под знаменем ее ты бросил кров и дом,
И кланялся сенат строптивому народу...


Таким же кончил ты... Пускай со всей вселенной
Пороков и злодейств неслыханных семья
За колесницею твоею позлащенной
Вползла в твой вечный град, как хитрая змея;
Пусть голос доблести уже толпы не движет;
Пускай Лициния она целует прах,
Пускай Лициний сам следы смиренно лижет
Сандалий Клавдия, бьет в грудь себя, в слезах
Пред статуей его пусть падает в молитве -
Да полный урожай полям он ниспошлет
И к пристани суда безвредно приведет:
Ты духу мощному, испытанному в битве,
Искал забвения... достойного тебя.
Нет, древней гордости в душе не истребя,
Старик своих сынов учил за чашей яду:
«Покуда молоды – плюща и винограду!
Дооблачных палат, танцовщиц и певиц!
И бешеных коней, и быстрых колесниц,
Позорищ ужаса, и крови, и мучений!
Взирая на скелет, поставленный на пир,
Вконец исчерпай все, что может дать нам мир!
И, выпив весь фиал блаженств и наслаждений,
Чтоб жизненный свой путь достойно увенчать,
В борьбе со смертию испробуй духа силы,
И, вкруг созвав друзей, себе открывши жилы,
Учи вселенную, как должно умирать».

                Современник поэта – литературный А. Нечаев указывал на то, что в «юношеские годы Майков долго и внимательно изучал греческих и римских поэтов. И эта поэзия, с ярким солнцем и светлыми песнями, с венками из лавров и роз, улыбками красавиц оставила глубокий след в душе поэта. Он понял прелесть земного счастья, почувствовал красоту ближайшей, окружающей жизни». В литературном наследии Аполлона Майкова есть целый цикл стихов – подражаний античным поэтам от Сапфо до Анакреона до Горация, Марциала и Овидия, а особенно изысканно и мелодично его стихотворение «Звезда божественной Киприды…» с его возвышенным слогом и нежнейшим лиризмом:

Звезда божественной Киприды!
Люблю я ранний твой восход
В часы, как ночь своей хламидой
Восток туманный обовьет.
Твоя блестящая лампада
Трапезы наши золотит,
Где Вакх, в венце из винограда
И тигра кожею покрыт,
С кипящей чашей председает.
Ты мир вселяешь средь дубров,
Где нимфа робко пробегает,
За ней влюбленный бог лесов.
Твой луч дрожащий вызывает
Гимн Филомелы над ручьем.
Милей в сиянии твоем
Любви мечтательность и нежность,
И взором отраженный взор,
Одежды легкая небрежность
И полускромный разговор.

                Верный пушкинскому завету – «служенье Муз не терпит суеты», Аполлон Майков мудро подметил, что поэзия не может быть средством существования. «Муза – не кухарка, она – особа нежная, щепетильная. Берегитесь эксплуатировать ее: обидится и – поминай, как звали». «Муза – строгая богиня. Не может быть ни игрушкой, ни кухаркой которая должна вас кормить. Для этого найдите занятие, службу – самое лучшее, а с поэзией должно обращаться бережно». «Это обеспечивает независимость в литературе. Я положительно за то, чтобы писатели служили. Русский человек по натуре растрепанный, служба дисциплинирует, а дисциплина нужна везде, а в свободном творчестве особенно. Это вздор, будто поэтам полезна распущенность. Без дисциплины поэзия разбросанная…». Обращаясь в поэтическом послании к каждому художнику, Майков возвещал о священном характере внезапных и кратких минут вдохновения, каждая из которых есть чудо в жизни человека:

К тебе слетело вдохновенье –
Его исчерпай все зараз,
Покуда творческий восторг твой не погас
И полон ты и сил, и дерзновенья!
Оно недолго светит с вышины
И в смысл вещей, и духа в глубины,
И твоего блаженства миг недолог!
Оно умчалося – и тотчас пред тобой
Своей холодною рукой
Обычной жизни ночь задернет темный полог.

                Первые поэтические опыты Аполлона Майкова начались в пятнадцатилетнем возрасте, а подлинное поэтическое творчество началось весной 1838 года. На поэтическое дарование будущего поэта обратил внимание профессор Плетнев, а затем Никитенко, прочитавший с кафедры его стихотворения «Гнев Божий» и «Венера Медицейская» и Шевырев. Славу одного из главных поэтов послепушкинской поры Майкову принесли его стихотворения в антологическом роде – цикл стихов, близких жанру элегии и проникнутых веяниями античной культуры. Как писал Дмитрий Мережковский, «все детство Майков провел в имении отца, в сельце Никольском, близ Троицко-Сергиевской лавры, а также в имении бабушки, среди деревенской природы и семейно-патриархального быта старинных помещиков. Кончив университет и уж издав первую книжку стихотворений, восторженно встреченную Белинским, Майков отправился в Италию; он прожил там два года. Впечатления классической страны, вместе с врожденным темпераментом и влиянием окружающей среды, навеки решили судьбу его молодой музы. Она влюбилась в свою старшую сестру – строгую музу Греции и Рима; не подражала ей, но прониклась ее духом, познала себя в ней и сплела венок из собственных цветов, только собранных на той же прекрасной земле, которая возрастила лучшие цветы древней музы». Иннокентий Анненский верно отмечал, что «на первой ступени своего творчества он был под безусловным и исключительным влиянием античного мира – природа возрождалась в его фантазии в виде живого соединения живых олицетворений, и он складывал из них то в гекзаметрах, то в важных сенариях свои первые картинные пьесы... Беспредметное молодое чувство мелькает в ранней антологии Майкова очень редко и мимолетно, в виде желанья бури и тревог, и воли дорогой или воззвания:  «О! дайте мне весь блеск весенних гроз и горечь слез, и сладость слез!». Стихийные эмоции заслоняются в октавах Майкова образом, барельефом, рисунком или тем искусственным эпикуреизмом, который позже он воспел в Люции, осудил в Деции и забыл на склоне дней. Наиболее живым и естественным является общение с античным миром в «Очерках Рима», в «Камеях» и неаполитанском альбоме». Древний классический мир с его богами и музами, героями и певцами воскресает под пером Майкова и наполняется жизнью – взять хотя бы его чудную пьесу в стихах «Анакреон»:

В день сбиранья винограда
В дверь отворенного сада
Мы на праздник Вакха шли
И – любимца Купидона –
Старика Анакреона
На руках с собой несли.

Много юношей нас было.
Бодрых, смелых, каждый с милой,
Каждый бойкий на язык;
Но – вино сверкнуло в чашах –
Мы глядим – красавиц наших
Всех привлек к себе старик!..

Дряхлый, пьяный, весь разбитый,
Череп розами покрытый, -
Чем им головы вскружил?
А они нам хором пели.
Что любить мы не умели,
Как когда-то он любил!

                Вдумчиво читая стихи Майкова, убеждаешься, что во всей русской литературе он – лучший поэт, писавший стихи в антологическом роде, а соперничать с ним на это поприще может только блистательный и непревзойденный гений Пушкина. Среди всех сверкающих звезд, загоревшихся на безбрежном и бездонном небе русской литературы, никто не смог так глубоко и верно воспринять наследие мастеров поэтического слова античной цивилизации – Греции и Рима, как это смог сделать Майков в своих антологических стихах. В своей последней элегии в Риме русский поэт признавался в своей любви к «вечному городу»:

Стократ благодарю тебя, о Рим священный!
Суровый, гордый скиф, как предок дикий мой,
Я варваром ступил на вечный пепел твой
И вот прощаюся с тобой, преображенный,
И горько мне тебя покинуть навсегда
Без вдохновенного и вечного следа...
Отважно на алтарь твой чистый и нетленный
Молитвенно кладу я варварский свой стих, -
От родины моей пришлец у вод твоих
Его здесь повторит с душевным умиленьем,
Довольный, что восторг его предвкушен мной,
Что думе я его мог образ дать живой...
Иль... тщетно на меня ты веял вдохновеньем, -
И вечно будешь цвесть средь лавров, старый Рим,
И люди севера прийдут к садам твоим,
Внимая вод твоих таинственному шуму,
Немея в тишине дряхлеющих руин,
Воспитывать в тиши мужающую думу,
Над пепелищами граждан, средь сих равнин,
В восторге чувствовать, что значит гражданин,
И, разгадав огонь, что жил в твоем народе,
Свой дух обожествят мечтою о свободе!
Они прийдут сюда... а мой исчезнет след,
Забудешь даже ты меня, моя подруга,
Чьи клятвы слышали и лавр, и небо юга,
Как все забудется – как шалость юных лет.

                Благосклонно восприняв поэзию Майкова в антологическом роде, Белинский с эстетическим восторгом воскликнул: «Под некоторыми из этих пьес нисколько не удивительно бы увидеть имя самого Пушкина: так дивно хороши они! Талант Майкова по преимуществу живописный: его поэзия – всегда картина, блещущая всею истиною черт и красок природы. С этим соединяется у него пластицизм древнегреческого созерцания и выражения. Майков как будто ошибкою родился не в Элладе и не в век Перикла...». Эстетическое любование Майкова мифопоэтическим колоритом Древней Эллады и картинами из жизни Италии, его пламенная любовь к античной культуре во всей своей силе, вдохновенности и красках нашли великолепное поэтическое выражение в его поэме «Две судьбы»:

В дни древности питомцы Эпикура.
Средь мраморов, под шум падущих вод,
Под звуки лир, в честь Вакха и Амура,
Здесь пиром оглашали пышный свод.
Толпы невольниц, розами убранных,
Плясали вкруг скелетов увенчанных;
Спешили жить они, пока вино
В их кубках было ярко и хмельно,
Пока любовь играла пылкой кровью,
И цвел венок, сплетенный им любовью

Они все те ж, Авзонии сыны!
Их пир гремит при песнях дев румяных,
В виду руин – скелетов, увенчанных
Плющом и миртом огненной весны.
Меж тем как смерть и мира отверженье
Вещает им монахов мрачный клир,
В земле вскипает лава разрушенья –
Блестит вино, поет веселый пир,
И царствует богиня наслажденья!

Как я люблю Фраскати в праздник летний!
Лавр, кипарис высокой головой
И роз кусты, и мирт, и дуб столетний
Рисуются так ярко на густой
Лазури неба и на дымке дали,
На бледном перламутре дальних гор.
Орган звучит торжественно. Собор
Гирляндами увит. В домах алеют
Пурпурные ковры из окон. Тут
С хоругвями по улицам идут
Процессии монахов; там пестреют,
Шумят толпы; луч солнца золотой,
Прорвавши свод аллеи вековой,
Вдруг обольет неведомым сияньем
Покров, главу смуглянки молодой:
Картина, полная очарованьем!

                Убежденный, что в лице Майкова русская литература обрела надежду на великое дарование и дав исключительно высокую оценку его антологической поэзии, Белинский утверждал, что «эллинское созерцание составляет основной элемент таланта» этого поэта, восхищался пластичностью и грациозностью образов, «виртуозностию отделки» майковского стиха, «поэтическим, полным жизни и определенности языком». По восторженному слову Белинского, «в антологических стихотворениях Майкова стих – просто пушкинский, нет неточных эпитетов, лишних слов, натянутых или изысканных выражений, нет полутона фальшивого: в них он – истинный, глубокий и притом опытный, искушенный художник, в руке которого не дрожит резец и не дает произвольных штрихов; но в неантологических стихотворениях, по крайней мере в большей части их, есть и неточные эпитеты, и неопределенность в идее, и изысканные фразы, и чуждые всякого внутреннего значения слова...». Схожую мысль высказывал Плетнев, после прочтения антологических стихов Майкова, сказавший: «Кажется, я читал идеи Дельвига, переданные стихами Пушкина». Разделив стихи Майкова на «два разряда»  – на антологические стихи, созданные в духе древнегреческой поэзии, и на стихи современные эпохе поэта по идеям, форме и чувствам, Белинский решительно заявлял, что только антологические стихи Майкова дают «повод к надежде на будущее его развитие», в то время как его стихи «второго разряда» – это более изысканная риторика, нежели настоящая поэзия. С восторгом заявляя, что антологические стихи Майкова «едва ли и не превосходят» пушкинские, Белинский высоко оценивал его стихотворение «Сон»:

Когда ложится тень прозрачными клубами
На нивы желтые, покрытые скирдами.
На синие леса, на влажный злак лугов;
Когда над озером белеет столп паров
И в редком тростнике, медлительно качаясь,
Сном чутким лебедь спит, на влаге отражаясь, -
Иду я под родной соломенный свой кров,
Раскинутый в тени акаций и дубов;
И там, в урочный час, с улыбкой уст приветных,
В венце дрожащих звезд и маков темноцветных,
С таинственных высот, воздушною стезей,
Богиня мирная, являясь предо мной,
Сияньем палевым главу мне обливает
И очи тихою рукою закрывает,
И, кудри подобрав, главой склонясь ко мне,
Лобзает мне уста и очи в тишине.

                Стихотворение «Сон – это драгоценная жемчужина майковской лирики. По слову Белинского, это – «одно из тех произведений искусства, которых кроткая, целомудренная, замкнутая в самой себе красота совершенно нема и незаметна для толпы и тем более красноречива, ярко блистательна для посвященных в таинства изящного творчества. Какая мягкая, нежная кисть, какой виртуозный резец, обличающие руку твердую и искушенную в художестве! Какое поэтическое содержание и какие пластические, благоуханные, грациозные образы! Одного такого стихотворения вполне достаточно, чтоб признать в авторе замечательное, выходящее за черту обыкновенности, дарование. У самого Пушкина это стихотворение было бы из лучших его антологических пьес. В нем искусство является истинным искусством, где пластическая форма прозрачно дышит живою идеей… Майков вполне владеет орудием искусства –  стихом, который у него напоминает стих первых мастеров русской поэзии; а это – великий и подающий самые лестные надежды признак! Стих в поэзии – то же, что слог в прозе, а слог –  это сам талант, и талант необыкновенный... Но мерка великого таланта состоит не в одном стихе, хотя бы и поэтическом, и художественном, но еще и в движении, в развитии содержания поэзии, источник которого есть движение и развитие духа самого поэта; а движение и развитие состоит в беспрерывном отрицании низших моментов в пользу высших». В исследовательской литературе о жизни и творчества Аполлона Майкова не раз отмечалось, что его музе родственна античная муза – не только из природы и Библии, но и из древнегреческой мифологии русский поэт черпал свои тихие созерцания и вдохновения, выражая их в гармонических и безыскусственно изящных стихах. Белинский утверждал, что основной элемент поэтического таланта Майкова составляет эллинское созерцание – он умеет смотреть на жизнь глазами древнего грека, хотя в то же время литературный критик заметил, что в поэзии Майкова не нашло выражение вся полнота жизни классического духа – Майков смог постичь и прочувствовать идиллическое в античной культуре, а не трагическое, хотя «трагедия была последним, самым пышным, самым благоуханным цветом их поэзии. Трагический элемент преобладает уже и в самой «Илиаде» – этой прародительнице всех трагедий греческих, впоследствии явившихся». Размышляя о поэзии Майков в антологическом роде, Юлий Айхенвальд писал, что «эти создания в самом деле обеспечивают Майкову бессмертную жизнь в русской словесности. И это непосредственно чувствует всякий, кто входит в очарованный мир его антологии и бродит среди его богов и среди его людей, так сходных между собою и сливающихся в единую семью Красоты. И хочется вместе с Майковым слушать Великого Пана, который давно заснул, но грезы которого стараются разгадать и он, и все поэты мира:

Он спит, он спит,
Великий Пан!
Иди тихонько,
Мое дитя.
Не то проснется...
Иль лучше сядем
В траве густой,
И будем слушать, -
Как спит он - слушать,
Как дышит - слушать;
К нам тоже тихо
Начнут слетать
Из самой выси
Святых небес
Такие ж сны,
Какими грезит
Великий Пан,
Великий Пан...

                От поэзии Майкова Пан не проснется, и немногие из грез великого спящего осенят слишком рассудочную голову нашего писателя; но в беспредельно гостеприимной державе Пана, в ее тени, в ее прохладе, не в самом Риме, а подле античной статуи в римских музеях или здесь, в России, «ночью звездною на мельничной плотине, в сем царстве свай, колес, и плесени, и мхов», с удочкой в руке, как написал его Крамской, - найдет себе Майков свою честь и свое место». По изящному выражению Юлия Айхенвальда, антологическая поэзия Майкова – это луна, сияющая отраженным светом античной культуры, а его стихи – это поэтический цветок, распустившийся в холодном блеске луны: «С первых же шагов его поэтической деятельности, на первых же стопах его стихов можно уловить, что хотя античному он и предан был душою, но душа эта была не так глубока и наивна, чтобы он мог вместить в нее всю широту языческого миросозерцания и в XIX веке повторить древний Рим, древний мир. Дух истинной классической свободы и природы не веет над этим поклонником классицизма. Как Пан в его стихотворении не мог воспроизвести звуков Феба, так и он не способен воскресить живое дыхание Эллады. Его тростник оживленный хотя и доносит своими скважинами шум отдаленного исторического моря, но самая натура его не похожа на это широкошумное море. Красивы его стихи с населением воскрешенных нимф и наяд, муз и дриад, и вновь чаруют вас мифы и сказания древности. Но он не дает вам забыть, что для древних это была жизнь, а для него – только мифология…».  Айхенвальд совершенно прав, подчеркивая «непроникновенность» Майкова духом языческой стихии, но если бы он вдумчиво прочел стихотворение «Муза, богиня Олимпа…», то нашел бы в нем ожившую в стихах мифологию, овеянную жизнью и искренностью чувств:

Муза, богиня Олимпа, вручила две звучные флейты
Рощ покровителю Пану и светлому Фебу.
Феб прикоснулся к божественной флейте, и чудный
Звук полился из безжизненной трости. Внимали
Вкруг присмиревшие воды, не смея журчаньем
Песни тревожить, и ветер заснул между листьев
Древних дубов, и заплакали, тронуты звуком,
Травы, цветы и деревья; стыдливые нимфы
Слушали, робко толпясь меж сильванов и фавнов.
Кончил певец и помчался на огненных конях,
В пурпуре алой зари, на златой колеснице.
Бедный лесов покровитель напрасно старался припомнить
Чудные звуки и их воскресить своей флейтой:
Грустный, он трели выводит, но трели земные!..
Горький безумец! ты думаешь, небо не трудно
Здесь воскресить на земле? Посмотри: улыбаясь,
С взглядом насмешливым слушают нимфы и фавны.

                В стихах Майкова природа одухотворена и полна тайн, населена  мифологическими существами – скачущими фавнами и «дриадами, увенчанными дубовыми листами», «толпою легкокрылой» нимф и граций, но это – область поэтических грез, а не религиозной веры поэта. Задаваясь вопросом – «почему же каждый чувствует, что подражания древним – такие, какие встречаются у Гете, Шиллера, Пушкина, Мея, Майкова, непохожи на искусственные подделки, что они столь же искренни и правдивы, как произведения на темы из живой действительности?», Дмитрий Мережковский отвечал следующим образом: «классицизм умер, как известный исторический момент, но как момент психологический – он до сих пор имеет большое значение... Майков – истинный классик, не только по форме, но и по содержанию». Воспевая тихую жизнь – по образу Горация и Дельвига, Майков знал не только идиллический покой, но и душевные тревоги и печальные раздумья. Как поэт с христианской душой Майков не мог безраздельно сжиться с духом языческой стихии – он взял в руки Эолову арфу  и сыграл на ее струнах – каждый звук ее был отзвуком античных песен, но в них звучали элегические, романтические ноты с их тоской и рефлексией – «дух суровый и угрюмый», «мятежных чувств избыток», не ведомые миру ушедшей античности. Мережковский верно подметил близость Майкова к эстетике классицизма – восхищение поэзией Ломоносова и Державина, обращение к античности, но в то же время следует отметить, что от традиционного классицизма  поэзию Майкова отличает образ мятущегося и рефлексирующего героя – здесь сказалось явное влияние романтической поэзии Лермонтова с ее глубокими думами, нравственным протестом против существующего миропорядка, напряженным духовным поиском и жаждой вольной жизни, что чутким слухом уловил Белинский, вникнув в поэтические эскизы Майкова. Элегия Майкова «Безветрие» насквозь проникнута романтической жаждой воли и порывом в безбрежную даль жизни, равно как и мотивом столкновения мечты с обыденной действительностью:

Как часто, возмущен сна грустным обаяньем,
Мой дух кипит в избытке сил!
Он рвется в облака мучительным желаньем,
Он жаждет воли, жаждет крыл.
О! молодая мысль с презреньем и тоскою
Глядит на жизни темной даль,
На труд, лелеемый пурпурною зарею,
На скорбь, на радость, на печаль...
Питая свой восторг, безумный и строптивый,
Мятежно рвется ввысь она...
В чертоги вымысла влекут ее порывы, -
Уж вот пред ней блестит волна,
Корабль готов отплыть, натянуты канаты,
Вот якорь поднят... с берегов
Народ подъемлет крик... вот паруса подъяты:
Лишь ветра ждут, чтоб грудь валов
Кормою рассекать... на палубе дрожащий
Пловец желанием горит:
«Простите, берега!..» Но – моря в влаге спящей
Ни зыби вкруг не пробежит,
Не будит ветерок игривыми крылами
Отяжелевших моря вод,
И туча сизая с сребристыми кудрями
Грозы дыханьем не пахнет...
На мачте паруса висят и упадают
Без силы долу... и пловец,
В отчаяньи глядит, как воды засыпают,
Везде недвижны, как свинец;
Глядит на даль... но там лишь чаек слышит крики
И видит резкий их полет.
Вдали теряется в извивах берег дикий:
Там беспредельность настает...
Он смотрит с грустию – ни облака, ни тучи
Не всходит в синих небесах,
Не плещет, не шумит на мачте флаг летучий...
Уж ночь ложится на водах:
Он все еще глядит на руль, где клубы пены
Облиты месячным лучом,
На мачты тонкий верх, туманом покровенный,
На флаг, обвившийся кругом...

                В поэзии Майкова встречают характерное для романтизма противопоставление поэта – толпе («Ты на горе – они в долине»), а поэтического вдохновения – «базарной суете». Если в стихотворении «Раздумье» Аполлон Майков изобразил лирического героя, мечтавшего вырваться из-под «крыла своих домашних лар», страстно жаждавшего «и бури, и тревог, и вольности святой», а в стихотворении «Зачем средь общего волнения и шума…» нашему мысленному взору предстает рефлексирующий поэт, отделяющий себя от тех, кто «сохранил еще знаменованье обычаев отцов, их темного преданья», то в романтическом по духу и стилю стихотворении «Ангел и демон», навеянном лермонтовской поэмой «Демон», о которой Белинский лаконично заметил, что она «превосходит все, что можно сказать в ее похвалу», Майков на языке превосходной лирической поэзии изобразил сокровенную драму, разворачивающуюся в душе человека – духовную борьбу за душу каждого из нас Ангела и демона – светлых и темных сил метафизического мира:

Подъемлют спор за человека
Два духа мощные; один –
Эдемской двери властелин
И вечный страж ее от века;
Другой – во всем величьи зла,
Владыка сумрачного мира:
Над огненной его порфирой
Горят два огненных крыла.

Но торжество кому ж уступит
В пыли рожденный человек?
Венец ли вечных пальм он купит
Иль чашу временную нег?
Господень Ангел тих и ясен:
Его живит смиренья луч;
Но гордый демон так прекрасен,
Так лучезарен и могуч!

                В духовной лирике Майкова есть шедевры, среди которых его стихотворение «Дорог мне перед иконой…», выражающее глубочайшее раздумье поэта о том, что сокрыто за восковой свечей, горящей в храме перед иконой, а также его прозрение в таинство покаяния:

Дорог мне перед иконой
В светлой ризе золотой,
Этот ярый воск возженный
Чьей неведомо рукой.
Знаю я: свеча пылает,
Клир торжественно поет –
Чье-то горе утихает,
Кто-то слезы тихо льет,
Светлый Ангел упованья
Пролетает над толпой...
Этих свеч знаменованье
Чую трепетной душой:
Это – медный грош вдовицы,
Это – лепта бедняка,
Это... может быть... убийцы
Покаянная тоска...
Это – светлое мгновенье
В диком мраке и глуши,
Память слез и умиленья
В вечность глянувшей души...

                Прочтя стихотворение Майкова «Дорог мне перед иконой…», Достоевский с изумлением писал: «...бесподобно. И откуда Вы слов таких достали! Это одно из лучших стихотворений Ваших». Столь же бесподобно, проникновенно, глубокомысленно и овеяно евангельской радостью стихотворение Майкова «Из письма», в котором он раскрывает сокровенный духовный смысл умиления:

Миг внезапных откровений,
Миг, - когда в душе твоей
Новых чувств пробил источник,
Новый свет явился в ней;
Миг, - когда восторжествует
Ангел твой над сатаной;
Миг – святого умиленья
Человеческой душой –
Все – лишь миг!.. Но с ним зажглася
Над тобой еще звезда,
И лучом своим пронижет
Все грядущие года...
Дай Господь таких мгновений
Вам что звезд на небесах,
Чтобы радовалось сердце
В перекрестных их лучах!

                Эти поэтически строки созвучны думам преподобного Исаака Сирина, учившего, что существуют как горькие и жгучие слезы раскаяния, сопровождающиеся сокрушением сердца от осознания человеком своей греховности, так сладкие слезы умиления, когда душа человека уже в земной жизни его исходит темницы мира сего и созерцает славу Божию – Свет будущего века и от изумления исполненными тайн прозрениями, которые на всякий миг открываются уму, слезы льются в изобилии. По слову преподобного Исаака Сирина, слезы умиления – это знак того, что молитва услышана и принята Богом, а душа исполняется «неописуемым упованием» на Бога и «чистой радостью». В полном согласии со святоотеческой мудростью в стихотворении Майкова «Из письма» миг святого умиления рассматривается как «внезапное откровение» и молитвенная встреча с Богом, как духовное преображение человека и торжество его Ангела-хранителя над кознями сатаны, как  миг соприкосновения с Божественным, который запечатлеется  памяти и станет путеводной звездой для человека, источником радости и надежды. В духовной лирике Майкова есть стихотворение не только не уступающее по красоте слога и глубине богословской мысли стихам Псалтыря, но и содержащее в сжатом виде возвышенную евангельскую теологию и антропологию:

Творца, как Духа, постиженье,
О человек, душой твоей –
Что звезд и солнца отраженье
В великом зеркале морей!
Ты сам, пришелец в сей юдоли,
Ты – тоже дух, созданный Им,
И даром разума и воли
Стоишь как царь над всем земным.
Свободен ты – но над тобою
Есть Судия. В дни ветхой тьмы
Он налетал огнем, войною,
Как гром, как трус, как дух чумы...
Его лица, ни даже тени,
Никто из смертных не видал,
И лишь костями поколений
В пустыне путь Его сверкал...
Теперь – не то...
Неслышный входит. Весь – сиянье.
С крестом, поправшим смерть и тлен;
В раскрытой книге – начертанье
Святых евангельских письмен;
Глубокий взор помалу светом
Охватит внутрь всего тебя,
И ты, прозрев во свете этом,
Осудишь сам уже себя,
И сам почуешь, что в паденье
Твоей мятущейся души
Одно ей жизнь и воскресенье –
Его: «Иди и не греши!»

                В своем пространном стихотворении «Савонарола» Аполлон Майков изобразил два пути христианства – путь исступленно-аскетический и путь полный любви и радости, причем первый путь изобличается поэтом как идущий вразрез с духом святого Евангелия и заповедями Иисуса Христа, а второй – как подлинно христианский путь спасения и восхождения горней стезей в Царство Небесное:

…Монах крутой,
Как гений смерти, воцарился
В столице шумной и живой -
И город весь преобразился.
Облекся трауром народ,
Везде вериги, власяница,
Постом измученные лица,
Молебны, звон да крестный ход.
Монах как будто львиной лапой
Толпу угрюмую сжимал,
И дерзко ссорился он с папой,
В безверьи папу уличал...
Но с папой спорить было рано:
Неравен был строптивый спор,
И глав венчанных Ватикана
Еще могуч был приговор...
И вот опять костер багровый
На той же площади пылал;
Палач у виселицы новой
Спокойно жертвы новой ждал,
И грозный папский трибунал
Стоял на помосте высоком.
На казнь монахов привели.
Они, в молчании глубоком,
На смерть, как мученики, шли.
Один из них был тот же самый,
К кому народ стекался в храмы,
Кто отворял свои уста
Лишь с чистым именем Христа;
Христом был дух его напитан,
И за него на казнь он шел;
Христа же именем прочитан
Монаху смертный протокол,
И то же имя повторяла
Толпа, смотря со всех сторон,
Как рухнул с виселицы он,
И пламя вмиг его объяло,.
И, задыхаясь, произнес
Он в самом пламени: «Христос!»

Христос, Христос, - но, умирая
И по следам твоим ступая,
Твой подвиг сердцем возлюбя,
Христос! он понял ли Тебя?
О нет! Скорбящих утешая,
Ты чистых радостен не гнал
И, Магдалину возрождая,
Детей на жизнь благословлял!
И человек, в Твоем ученье
Познав себя, в Твоих словах
С любовью видит откровенье,
Чем может быть он свят и благ...
Своею кровью жизни слово
Ты освятил, - и возросло
Оно могуче и светло;
Доминиканца ж лик суровый
Был чужд любви – и сам он пал
Бесплодной жертвою …

                В своем труде «Религиозные мотивы в произведениях русских поэтов» А. Круковский утверждал, что Майков был продолжателем славных традиций Золотого века русской поэзии и литературы – творческих опытов Ломоносова, Державина, Жуковского, Пушкина, Лермонтова и Языкова, а более всего на Майкова оказали влияние Пушкин и Лермонтов: «В деле служения истинному искусству и красоте своим духовным наставником сам Майков считал А.С. Пушкина, который произвел и в поэзии на религиозную тему такой же переворот, как и в других областях отечественного слова. Он первый подверг художественной обработке библейские темы. Пушкин, для которого вера являлась опорой души и мощной силой, используя новые, более высокие мотивы, глубоко проник в дух религиозной лирики, облек в прекрасную художественную форму лирические образы». Возвышенно называя Лермонтова «певцом чистого религиозного чувства, певцом душевного обновления», Круковский подчеркивал, что Майков и Лермонтов были близки в обращении к теме духовного обновления человека, изображенного в стихотворении «Дорог мне перед иконой...», при этом Майков в своем творчестве смог соединить  художественную объективность Пушкина со стремлением к небесному и высокими душевными порывами, придающими такую неотразимую силу лермонтовской поэзии. Благоговея перед Пушкиным и восхищаясь его грациозным поэтическим гением, Майков высоко ценил и Лермонтова – «помазанника Божьего» среди русских поэтов, погибшего на роковой дуэли у подножья синих гор Кавказа, посвятив ему следующее стихотворение:

И он угас! и он в земле сырой!
Давно ль его приветствовали плески?
Давно ль в его заре, в ее восходном блеске
Провидели мы полдень золотой?
Ему внимали мы в тиши, благоговея,
Благословение в нем свыше разумея, -
И он угас, и он утих,
Как недосказанный великий, дивный стих!

И нет его!.. Но если умирать
Так рано, на заре, помазаннику Бога, -
Так там, у горнего порога,
В соседстве звезд, где дух, забывши прах,
Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры
На этих девственных снегах,
На этих облаках, обнявших сини горы,
Где волен близ небес, над бездною зыбей,
Лишь царственный орел да вихорь беспокойный, -
Для жертвы избранной там жертвенник достойный,
Для гения – достойный мавзолей!

                Такие исследователи как Н.И. Дюнькин и А.И. Новиков утверждали, что «Муза Майкова не знает страстных и бурных порывов, не знает она также никаких туманных порываний в область неведомого, никакой тоски по нездешнему, неземному», а литературный критик А. Нечаев заявлял, что Майков был прельщен земной красотой и являлся живым выразителем классического мира, отдавая предпочтение  не христианским, а античным идеалам. Но для того, чтобы понять, насколько необоснованны подобные суждения о поэтическом мире Майкове, его эстетических вкусах и миросозерцании, достаточно обратиться к его стихотворению «Выше, выше в поднебесной…», превосходно выразившему устремление его души, рвущейся из тесного земного мира к светлому и прекрасному миру платоновских первообразов творенья и чистых душ, не обремененных узами бренной плоти, к вечному и горнему миру, где нет печалей и страданий, где с каждым пребывает Бог:

Выше, выше в поднебесной
Возлетай, о мой орел,
Чтобы мир земной и тесный
Весь из глаз твоих ушел!

Возносися в те селенья,
Где, как спящие мечты,
Первообразы творенья
В красоте их чистоты, -

В светлый мир, где пребыванье
Душ, как создал их Господь,
Душ, не ведавших изгнанья
В человеческую плоть!..

                Жизненный путь Аполлона Майкова – это неустанное духовное восхождение и совершенствование, непрестанный духовный поиск художественного совершенства. Вернувшись из заграницы, Майков погрузился в российскую литературную жизнь и стал сотрудником ведущих периодических изданий – «Отечественных записок» и «Современник», писал критические статьи о литературе и живописи. Под влиянием Белинского Майков одно время разделял эстетические принципы «натуральной школы» и написал ряд произведений близких жанру «физиологического очерка» – поэму «Машенька», ориентированную на русскую разговорную лексику и иронизирующую над  плаксивым тоном» элегий и романтической поэзией, изображая прозаическую действительность, а также поэму «Две судьбы», которую Белинский назвал «богатой поэзией, прекрасной по мысли, многосторонней по мотивам и краскам». Если Белинский, Герцен и Чернышевский с похвалой отозвались о поэмах Майкова, написанных по эстетическим принципам «натуральной школы», доказывая, что талант выдающегося русского поэта «не ограничен исключительно тесным кругом антологической поэзии», а неоспоримую грань его дарования составляет «уменье представлять жизнь в ее истине», то Аполлон Григорьев назвал поэмы «Две судьбы» и «Машеньку» «неудачными попытками выйти из лиризма» в сферу общественно-поучительной поэзии с ее скучными моральным дидактизмом. В сороковых годах XIX века Майков сблизился с кружком Белинского – с Тургеневым и Некрасовым, изредка посещал собрания по пятницам к Петрашевскому и сдружился с Достоевским. Когда разразилась гроза по знаменитому «делу петрашевцев», то Майков был на короткое время арестован, но так как поэт не разделял идей революционного и утопического социализма, то этот эпизод не имел столь драматичного характера в его жизни, как то случилось с Достоевским, приговоренным к четырем годам каторги. В то же время, несмотря на то, что Майков не разделил печальной участи Достоевского, за поэтом на время был установлен тайный надзор до 1855 года. В пятидесятые годы XIX века Майков начал все более склоняться к славянофильским идеям и консерватизму, он пришел к мысли, что самый лучший государственный строй России – тот, что выработан ее историей, а также написал ряд «верноподданнических произведений», где идеализировалась фигура Николай I и самодержавное правление. Во время Крымской войны Майков пережил подъем патриотических чувств и написал целый цикл стихов, о которых с воодушевлением писал Некрасов, отметив, что Майков перестал быть жрецом чистого искусства – «новое направление, одушевляющее лиру Майкова – отголосок того чувства, которым ныне проникнуто сердце всякого русского патриота; оно вызвано справедливым убеждением нашего поэта, что неполны воинские лавры без звона неподкупных лир…». Как справедливо писала Ф.Я. Прийма: «Стихи Майкова, посвященные Севастопольской обороне, приветствовала не только официозная, но и демократическая печать. С положительными откликами на них неоднократно выступали Некрасов и Чернышевский...». Некрасов обратил внимание на то, что во дни Крымской войны Майков провозгласил, что время требует своего Державина:

Что слышу? Что сердца волнует?
Что веселится царский дом?..
Опять Россия торжествует!
Опять гремит Кагульский гром!
Опять времен Екатерины,
Я слышу, встали исполины...
Но мой восторг неполон! Нет!
Наш век велик, могуч и славен;
Но где ж, Россия, твой Державин?
О, где певец твоих побед?
И где кимвал его, литавры,
Которых гром внимал весь мир?..
Неполны воинские лавры
Без звона неподкупных лир!
Кто днесь стихом монументальным
Провозвестит потомкам дальным,
Что мы все те же, как тогда,
И что жива еще в России
О христианской Византии
Великодушная мечта!
К тебе, Державин, как в молитве,
К тебе зову! Услышь мой глас,
Как слушал бард о чудной битве
Простого пахаря рассказ.
С тех пор как жреческий твой голос
Умолкнул, много Русь боролась
Со злым врагом и клеветой.
В нас сил твоих недоставало
К ним стать лицом, поднять забрало
И грянуть речью громовой.
Пора забыть наветы злые,
Пора и нам глаза открыть
И перестать нам о России
С чужого голоса судить.
Пора! Завеса разорвалась!
В нас сердце русское сказалось!
Мы прозреваем наконец
В самосознании народном –
Нам не в Париже сумасбродном,
Не в дряхлой Вене образец.
В Европе слишком много кровью
Сама земля напоена;
Враждой упорной, не любовью
Взрастила чад своих она;
Там человека гордый гений
Зрел средь насильств и потрясений;
Дух партий злобу там таит;
Все живы старые обиды;
Над каждым мрачной Немезиды
Там меч кровавый тяготит.
А мы за нашими царями,
Душою веруя Петру,
Как за искусными вождями,
Пошли к величью и добру.
Они одни лишь угадали,
Какая мощь и разум спали
В богатыре земли родной,
Лишь бы монгольских зол заразу
С него стряхнуть и, как алмазу,
Дать грань душе его младой.
Чем быть во изумленье миру –
Ему впервой разоблачил
Тот, кто сложил с себя порфиру
И как матрос и плотник жил;
За Русь пошел страдать, учиться.
Кто восхотел переродиться,
Чтоб свой народ переродить!
Познай, наш враг хитроугрозный!
С ее царем дороги розной
России ввек не может быть.
И пусть она еще ребенок,
Но как глядит уже умно!
Еще чуть вышла из пеленок,
Но сколько ею создано!..
Державин! Бард наш сладкострунный!
Ты возвещал России юной
Все, чем велик здесь человек;
Ты для восторга дал ей клики,
Ты огласил ее, великий,
Трудов и славы первый век!
Восстань же днесь и виждь – как снова
Родные плещут знамена!
Во славу имени Христова
Кипит священная война,
И вновь Россия торжествует!..
Пускай Европа негодует,
Пускай коварствует и лжет:
Дух отрицанья, дух сомненья,
Врагов бессильное шипенье
Народный дух в нас не убьет!
У нас есть два врага – мы знаем!
Один – завистников вражда:
Не усмирив их, не влагаем
Меча в ножны мы никогда;
Другой наш враг – и враг кичливый –
То дух невежества строптивый!..
О Русь! их купно поражай!
Одних мечом, других сатирой,
И бранный меч с правдивой лирой
Единым лавром обвивай!
В ряду героев Измаила
Да узрят наши имена,
Да знают: с ними в нас одна
Мощь разума и длани сила;
Да глубже мысль нам ляжет в грудь,
Что наш велик в грядущем путь, -
И тень певца Екатерины
На наше кликнет торжество:
«Они все те же исполины
И помнят барда своего!»

                С сочувствием размышляя о патриотических стихах Майкова, Некрасов патетично писал: «какой русский не желал бы ныне стать поэтом, чтобы откликнуться на громкий вызов великих событий современности? Кто не хотел бы возвысить свой голос против врагов отечества,

К ним стать лицом, поднять забрало
И грянуть речью громовой?

                Майков сознал, что на нем, как на поэте, равного которому в настоящее время едва ли имеет Россия, прямым образом лежит обязанность сделаться органом общего чувства…». В своих патриотической поэзии Майков обратился к жанру оды и стихам в народном стиле, но во дни окончание Крымской войны и заката николаевского царствования поэт изменил свое отношение к российскому императору, назвав надежды на Николая I – глупостью. В беседе с Полонским Майков сделал следующее признание: «Я был просто дурак, когда видел что-то великое в Николае. Это была моя глупость, но не подлость». В шестидесятые годы XIX века Майков на почве своих славянофильских убеждений сблизился с почвенниками – с Аполлоном Григорьевым, Н.Н. Страховым и Ф.М. Достоевским, разделяя идею богоизбранности русского народа и видя историческую миссию России в объединении всех славян, а высокую цель русского искусства – в художественном раскрытии русского национального самосознания. Обращением к почвенничеству для Майкова завершился «период искания правды в философии, религии и политике». По справедливому суждению М.Л. Златковского, Майков – горячо любил Россию и непоколебимо верил в ее великое духовно-историческое предназначение, но в то же время, поэт всегда следил за развитием мировой литературы, искусства, науки, социальной жизни и «примерял» все лучшее для Отечества, отметая то, что шло в разрез со складом русского духа. Будучи русским европейцем и гармонично сочетая патриотизм с любовью ко всему возвышенному и прекрасному в мировой культуре, Майков порицал высокомерное отношение «гордого Запада» к России – наследнице Византии и хранительницы православной веры, патетически возвещая:

«Что может миру дать Восток?
Голыш, а о насущном хлебе
С презреньем умствует пророк,
Душой витающий на небе!..» –
Так гордый римлянин судил
И – пал пред рубищем Мессии...
Не то же ль искони твердил
И гордый Запад о Россия?
Она же верует, что несть
Спасенья в пурпуре и злате,
А в тех немногих, в коих есть
Еще остаток благодати...

                В своих стихах Аполлон Майков не только обращался к античности и скандинавскому эпосу, к Средневековью и эпохе Возрождения, но и к отечественной истории и нравственным идеалам русского народа. По критической оценке Юлия Айхенвальда, патриотическая поэзия Майкова с ее обращением к российской истории порой принимала дидактический характер, а во имя апологии российской государственности поэт пришел к оправданию сурового стиля правления Ивана Грозного, воздав кесарю Божье в своем стихотворении «У гроба Грозного», где в посмертном монологе царь оправдывает свою жестокость интересами государства и защитой православной веры. Обращая внимание на то, что Майков «любит византийско-русский строй жизни в его исторической действительности и принимает на веру его идеальное достоинство, не замечая в нем никаких внутренних противоречий», русский религиозный философ Владимир Соловьев писал, что Майков дошел до прославления в стихах Ивана Грозного, глубокомысленно, остроумно и иронично подметив, что «в конце своего «Савонаролы», говоря, что у флорентийского пророка всегда был на устах Христос, Майков не без основания спрашивает: «Христос! он понял ли Тебя?» С несравненно большим правом можно, конечно, утверждать, что благочестивый учредитель опричнины «не понял Христа»; но поэт на этот раз совершенно позабыл, какого вероисповедания был его герой, иначе он согласился бы, что представитель христианского царства, не понимающий Христа, чуждый и враждебный Его духу, есть явление во всяком случае ненормальное, вовсе не заслуживающее апофеоза». Вместе с тем, невозможно не признать правоту Иннокентия Анненского, писавшего, что Майков – выдающийся русский национальный поэт, а его связь с национальностью «не была только инстинктивной, стихийной –  он развивал и углублял ее, вдумываясь поэтической мыслью в историю и поэзию своего народа». Пламенная любовь Майкова к Россию и его непоколебимая вера в ее высокое всемирно-историческое призвание нашли свое выражение в его великолепном стихотворении «Завет старины»:

Снилось мне: по всей России
Светлый праздник – древний храм,
Звон, служенье литургии,
Блеск свечей и фимиам, -

На амвоне ж, в фимиаме,
Точно в облаке, стоит
Старцев сонм и нам, во храме
Преклоненным, говорит:

«Труден в мире, Русь родная,
Был твой путь; но дни пришли -
И, в свой новый век вступая,
Ты у Господа моли,

Чтоб в сынах твоих свободных
Коренилось и росло
То, что в годы бед народных,
Осенив тебя, спасло –

Чтобы ты была готова -
Сердце чисто, дух велик –
Стать на судище Христово
Всем народом каждый миг;

Чтоб, в вождях своих сияя
Сил духовных полнотой,
Богоносица святая,
Мир вела ты за собой

В свет – к свободе бесконечной
Из-под рабства суеты,
На исканье правды вечной
И душевной красоты...»

                Как строгий судья искусства и взыскательный художник Майков был весьма требователен к себе, о чем свидетельствуют его письма и черновики, в которых запечатлен его скрупулезный труд над каждым словом и над каждой строкой. Литературный критик Александр Дружинин справедливо писал, что «во всех трудах Майкова, старых и новых, мыслящий читатель всегда увидит зрелище, возвышающее душу и говорящее про достоинства поэта: это зрелище – плодотворный труд разумного человека над своим талантом». По совету Майкова, «печататься нужно осторожно. Долго и много работать. А то засорите свой путь незрелыми произведениями, потом расчищать будет трудно». В своих стихах Майков называл себя ювелиром и требовал, чтобы каждое стихотворение воздействовало на душу читателя – было написано так, «чтоб я и плакал, и смеялся». Для совершенства художественной формы необходима самая тщательная отделка, ведь «возвышенная мысль достойной хочет брони». Поэт призван строго обдумать каждую малейшую черту своего произведения, «чтоб выдержан был строй в наружном беспорядке, чтобы божественность сквозила в каждой складке, и образ весь сиял – огнем души твоей!..». Трудясь над своими стихами, Майков стремился облекать свои мысли и чувства в достойную их художественную форму. В исследовательской литературе не раз подчеркивалось, что от Шиллера и эстетики романтизма Майков воспринял «трепетное отношение к художественной форме». Как и немецкий поэт Шиллер, Майков был убежден, что художник призван вдохнуть в каждое свое творение – «дыхание жизни», а акт творчества – уподобляет человека Богу и возвышает его над обыденной жизнью. Величайший Творец неба и земли – это Бог, а мир – Его драматическая поэма, художественно произведение, где каждый малый цветок и необозримые звездные небеса проповедуют славу Господню. Величие художественной формы вызывает в душе человека благоговение – даже руины давно разрушенного храма могут потрясти того, кто с трепетом вглядывается в них, тем самым искусство возвышает человека и дать ему соприкоснуться с Божественным:

Пир у вас и ликованья:
Храм разбит... Но отчего,
В блеске лунного сиянья,
Не пройдешь без содроганья
Ты пред остовом его?
Отчего же ты, смущенный
Пред безмолвием небес,
Хоть из пропасти бездонной,
Силы темной, безыменной
Ждешь явлений и чудес?..

                Предвидя грядущий декаданс и сетуя на то, что происходит упадок в литературе и обесценивается слово, Майков с негодованием восклицал: «Мы в литературу входили с трепетным благоговением, как в храм, а теперь молодежь входит в нее, как в гостиный двор. И грустно, и обидно». Последние слова – «и грустно, и обидно» – лермонтовские по духу, они выражают глубокую печаль поэта о том, что могут настать дни, когда классическая русская литература станет историей – достоянием прошлого и музейных архивов, а в обществе воцарится невиданная пошлость, обывательские суждения, непритязательные вкусы и низкая меркантильная мораль. Будучи жрецом чистого искусства, Майков вместе с тем, предостерегал против соблазнов эстетизма и подчеркивал, что художественное совершенство – это еще не все в искусстве, необходима и идейно-смысловая глубина содержания, более того – нужно, чтобы изнутри каждого творения таинственно светилась уникальная душа поэта и каждая строка его была овеяна духом жизни. Художественная форма – «лишь одежда бессмертного, вечного духа», тем самым  искусство – глашатай бессмертного человеческого духа и его творческого гения. Художественная форма – это оправа, в которую вкладывается драгоценный камень – мысль и чувства поэта, сокровенная жизнь его бессмертной души:

Мысль поэтическая – нет! –
В душе мелькнув, не угасает!
Ждет вдохновенья много лет
И, вспыхнув вдруг, как бы в ответ
Призыву свыше – воскресает...

Дать надо времени протечь,
Нужна, быть может, в сердце рана –
И не одна, - чтобы облечь
Мысль эту в образ и извлечь
Из первобытного тумана...

                Вечная и гениальная мысль может созревать в сердце поэта много лет, а когда настанет момент вдохновения – то, она воскреснет и вспыхнет с невиданной силой и яркостью в сознании, но чтобы ее воплотить в художественное произведение нужна «сердца рана» – ее нужно выстрадать, прочувствовать всей душой, пережив муки творчества и явив миру свое небывалое творение. Характер подлинного творчества экзистенциален – великое произведение искусства всегда созидается через страдание – это знали Данте, Шекспир и Мильтон, Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тютчев и Достоевский, это знал и понимал Майков, писавший, что в минуту вдохновения поэту является «образ, выстраданный им». Размышляя о муках творчества, Майков написал свое глубокомысленное стихотворение «Художник», в котором изобразил впавшего в уныние живописца, забросившего кисти, забывшего о палитре и красках, проклявшего Рим и лилово-сребристые горы:

Кисти ты бросил, забыл о палитре и красках,
Проклял ты Рим и лилово-сребристые горы;
Ходишь как чумный; на дев смуглолицых не смотришь;
Ночью до утра сидишь в остерии за кружкой.
Хмурый, как родина наша... И Лора горюет,
Тщетно гадая, о чем ты тоскуешь, и смотрит
В очи тебе, и порой ловит бред твой сонный.
Что, не выходит твой Рим на картине? Что, воздух
Тонкой струей не бежит между листьев? Солнце
Легким, игривым лучом не скользит по аллее?
Горы не рядятся в легкую дымку туманов полудня?
Руку, художник! ты тайну природы постигнешь!
Думать будет картина – ты сам, негодуя,
Выносил в сердце тяжелую думу.

                Великая скорбь каждого художника – непонимание окружающих, вмешательство грубой действительность в его жизнь и душу, жажда совершенства и внутренняя мука от невозможности обрести его в полной мере в рамках земного бытия. Но в священные минуты вдохновения творец забывает о своих мучениях и горестях жизни:

Все минувшие страданья
Вспоминаю я с восторгом,
Как ступени, по которым,
Восходил я к светлой цели.

                Мысль поэта призвана зреть в душевной глубине, «лишь в вечное корнями углубляясь», чтобы в момент вдохновения вылиться в поэтические строки:

Есть мысли тайные в душевной глубине;
Поэт уж в первую минуту их рожденья
В них чует семена грядущего творенья.
Они как будто спят и зреют в тихом сне,
И ждут мгновения, чьего-то ждут лишь знака,
Удара молнии, чтоб вырваться из мрака...
И сходишь к ним порой украдкой и тайком,
Стоишь, любуешься таинственным их сном,
Как мать, стоящая с заботою безмолвной
Над спящими детьми, в светлице, тайны полной...

                Творчество есть восхождение к светлой цели искусства – к сотворению шедевра. Величайшая радость творчества – это светлые минуты вдохновения, когда поэт не только испытывает подъем духа и творческих сил, порыв дерзновения и священный трепет, но и ощущает прикосновение Божественного Духа, ибо вдохновенье – это дуновенья Духа Божья:

Вдохновенье – дуновенье
Духа Божья!.. Пронеслось –
И бессмертного творенья
Семя бросило в хаос.

Вмиг поэт душой воспрянет
И подхватит на лету,
Отольет и отчеканит
В медном образе – мечту!

                Вдохновение – это свидетельство бытия Божиего, это дар Божий и горний свет надзвездных небес, заливающий душу художника и являющий поэтическую мысль во всей ее ясности из тумана неопределенности. В отличие от философа поэт мыслит не абстрактно, а образно – его мысль, облекается в художественный образ – яркий, волнующий и запоминающийся, сообщая духовной красоте цвета и звуки земного мира, запечатлевая в зримом предвечные тайны иных миров и поднимая взоры смертных к небесам:

Зачем предвечных тайн святыни
В наш бренный образ облекать,
И вымыслом небес пустыни,
Как бедный мир наш, населять?

Зачем давать цвета и звуки
Чертам духовной красоты?
Зачем картины вечной муки
И рая пышные цветы?

Затем, что смертный подымает
Тогда лишь взоры к небесам,
Когда там радуга сияет
Его восторженным очам...

                Для Майкова более характерны зрительные, а не слуховые впечатления, а потому для описания вдохновения чаще использует метафору света, а не выражения «божественный глаголом» и «пророческий глас», как было у Пушкина и Тютчева. Но при всех различиях, быть поэтом для Майкова означало быть вестником – нести в мир весть от Бога через поэтическое слово, а потому – он продолжает священную традицию русской литературы – Пушкина, Лермонтова и Тютчева – традицию рассмотрения поэзии как священного искусства, а поэта – как глашатая Бога и природы, вдохновенного свыше пророка, с высокой думой на челе и божественным огнем в сердце, чьи слова – вечны  возвышаются над все уносящим потоком времени:

Пророк не слышится ль в пустыне?
Нейдет ли истинный поэт?..
Глашатай Бога и природы,
Для тьмы непогасимый свет,
Кому он послан – те народы
И те века – им смерти нет!
Для всех грядущих – в нем наука,
И откровенье, и закон!
И в нем ни образа, ни звука
Не унесет поток времен;
Стоит спокойный, величавый,
Один, как солнце в небесах, -
И наши маленькие славы
Все гаснут при его лучах!

                В глазах Аполлона Майкова поэзия – это дар Всевышнего, она призвана не приносить материальное благополучие – богатство, власть и славу, а возвысить поэта до Бога Творца, отсюда заповеди Майкова – «с поэзией должно обращаться бережно» и «из музы не надо делать себе кухарку, которая должна вас кормить». Ссылаясь на свой личный жизненный опыт, Майков писал: «Мои насущные потребности удовлетворяла служба, а поэзия мало к тому прибавляла». По слову Дунаева, «от соприкосновения с античной поэзией воспринял Майков в значительной степени особое чутье, особый вкус к поэтическому совершенству стиха – из чего исходит и его особое отношение к поэзии, его приверженность «чистому искусству». Он полагал, что Муза кухаркой быть не должна. Но и игрушкою тоже быть не годится». Как истинный поэт Майков преодолел узкие рамки утилитарного подхода к искусству – он не ограничил свою лирику гражданскими мотивами и социальными темами – что хотели от него Белинский, Некрасов и Добролюбов, а шел своим царственным путем, убежденный, что насущный хлеб – это прежде всего духовный хлеб:

По ниве прохожу я узкою межой,
Поросшей кашкою и цепкой лебедой.
Куда ни оглянусь – повсюду рожь густая!
Иду, с трудом ее руками разбирая.
Мелькают и жужжат колосья предо мной
И колют мне лицо... Иду я наклоняясь,
Как будто бы от пчел тревожных отбиваясь,
Когда, перескочив чрез ивовый плетень,
Средь яблонь в пчельнике проходишь в ясный день.

О, Божья благодать!.. О, как прилечь отрадно
В тени высокой ржи, где сыро и прохладно!
Заботы полные, колосья надо мной
Беседу важную ведут между собой.
Им внемля, вижу я: на всем полей просторе
И жницы, и жнецы, ныряя точно в море,
Уж вяжут весело тяжелые снопы;
Вон на заре стучат проворные цепы;
В амбарах воздух полн и розана, и меда;
Везде скрипят возы; средь шумного народа
На пристанях кули валятся; вдоль реки
Гуськом, как журавли, проходят бурлаки,
Нагнувши головы, плечами напирая
И длинной бичевой по влаге ударяя...

О Боже! Ты даешь для родины моей
Тепло и урожай, дары святые неба, -
Но, хлебом золотя простор ее полей,
Ей также, господи, духовного дай хлеба!
Уже над нивою, где мысли семена
Тобой насажены, повеяла весна,
И непогодами не сгубленные зерна
Пустили свежие ростки свои проворно, -
О, дай нам солнышка! Пошли ты ведра нам,
Чтоб вызрел их побег по тучным бороздам!
Чтоб нам, хоть опершись на внуков, стариками
Прийти на тучные их нивы подышать
И, позабыв, что мы их полили слезами,
Промолвить: «Господи! какая благодать!»

                Такие люди как Чернышевский и Писарев не могли быть властителями дум Аполлона Майкова, умевшего восхищаться красотой и ценить истинную поэзию. Понимая, что утилитаризм и подлинное искусство – это две вещи несовместные, ибо настоящий поэт ищет не сиюминутной выгоды, а вечного совершенства, Майков писал: «я никогда ни одного стиха не написал с какою-нибудь утилитарной целью; мне весело было, мучительно весело, рисовать образы, улавливать тайные движения сердца, делать ясными и видимыми сокровенные явления души. Всю жизнь я шел наперекор господствующим направлениям в обществе и литературе, никогда не соблазнившись тем, что иной, противуположный, образ действия был бы гораздо выгоднее». Полемизирует с господствующей в умах людей доктриной общественной пользы произведений искусства, Майков настаивал на то, что поэзия – это не уличный шум и не журнальный мир, «поэт должен видеть и чувствовать синтез эпохи, видеть, куда идут все современные направления, во что люди верят, во что теряют веру и в каком все это находится отношении к внутреннему человеку, в усовершенствовании которого, вся душа, цель и смысл поэзии». Решительно выступая против утилитарного подхода к искусству, Майков предостерегал, что утилитаризм и культ пользы действуют губительно на каждого творца, призванного быть своеобразным Дон Кихотом своего времени – верным священным идеалам даже в те эпохи, когда целые народы отступают от святынь:

Мы выросли в суровой школе,
В преданьях рыцарских веков,
И зрели разумом и волей
Среди лишений и трудов.
Поэт той школы и закала,
Во всеоружии всегда,
В сей век Астарты и Ваала
Порой смешон, быть может... Да!
Его коня равняют с клячей,
И с Дон-Кихотом самого, -
Но он в святой своей задаче
Уж не уступит ничего!
И пусть для всех погаснет небо,
И в тьме приволье все найдут,
И ради похоти и хлеба
На все святое посягнут, -
Один он – с поднятым забралом -
На площади – пред всей толпой –
Швырнет Астартам и Ваалам
Перчатку с вызовом на бой.

                В стихотворении «Мы выросли в суровой школе...» Майков использует образы древних языческих богов Востока – Астарты и Ваала, ставших символом греха в Библии, чтобы возвестить, что поэт должен быть выше низменных страстей, он должен бичевать пороки общества, нести в мир слово Бога и идеалы, он должен быть Божьим пророком и хранителем святых тайн книги жизни. Высоко ставя призвание поэта, Майков призывал каждого творца хранить духовную свободу, каким бы ни было настроение века и чем бы ни томила злоба дня. Со всей своей пламенной верой в святыню искусства, Майков заявлял: «Я сам все снесу, но за звание литератора, которое, с гордой уверенностью, на Страшном Суде, скажу, что никогда не ронял, постою, ибо знаю, что в художнике мысли и слова – мысль и слово целого народа, и сосуд, где она живет, то есть душа моя, должен быть чист и свят, и другие его обижать не смей». Истинный поэт –  это не только «художник мысли и слова», но  выразитель нравственных идеалов своего народа – таковыми были Гомер, Данте, Шекспир и Пушкин. Видя высший смысл поэзии в усовершенствовании «внутреннего человека», возвышении души к Богу и горнему миру, Майков и сам был всецело устремлен в тот вечный мир, где торжествует любовь, свобода и красота, где нет места злу и смерти. В своем великолепном стихотворении «Воплощенная, святая...» Майков задается одним из краеугольных вопросов искусства – «мысль художника – что ты?», а затем – виртуозно поэтически изображает процесс творчества как озарения Божественным Светом поэта, когда рассеивает внутренний мрак в душе и «ужас тьмы» земного бытия, давая созерцать Солнце Истины и весь мир –  в сияньи света:

Воплощенная, святая,
В обаяньи красоты,
Ты, земле почти чужая,
Мысль художника – что ты?
Посреди сплошного мрака,
В глубине пустынь нагих,
Ни пути где нет, ни злака,
Ни журчанья вод живых;
Под напором черной тучи,
Что из вечности несет
Адский вихрь, что пламя, жгучий,
От которого все мрет, -
Ты – удар посланца Божья
В мрак сей огненным мечом,
Ужас тьмы и бездорожья
Вмиг рассеявший кругом
И открывший для поэта
Солнце Истины над ним,
Мир кругом – в сияньи света,
И в душе его, поэта,
Образ, выстраданный им!

                С трепетной взыскательностью относясь к своим творениям Аполлон Майков утверждал, что «не в многоглаголении спасение; не в том заслуга поэта, чтобы пополнять тома своих сочинений количественно; надо радеть, чтобы в каждом новом издании прежние вещи появлялись «по мере сил», в лучшем, законченном виде!». Выражая свою неудовлетворенность собственными стихами, Майков говорил в беседе с Евгением Опочининым: «Ах, если б вы знали, сколько я хотел бы отбросить из написанного мною, да не только отбросить, а и забыть навсегда... Да вот беда: не только из песни, а и из песен слова не выкинешь». В письме к А.Н. Островскому Майков писал, что разбирая бумаги, пришел к печальному выводу, что за исключением драмы «Три смерти» у него нет ничего подлинно хорошего, отчего поэту сделалось очень грустно. По признанию Майкова, драма «Три смерти» – это плод его занятий философией и историей: «Изучение философских систем породило «Три смерти», пьесу, которая писалась долго или, лучше сказать, за которую я принимался несколько раз, обделывая то одно, то другое лицо, смотря по тому, находился ли я под влиянием стоицизма или эпикуреизма». В своих письмах Маков признавался, что «Три смерти» – «хотя по форме своей кажутся совершенно объективны, но писались они несколько лет, в течение которых, смотря по стечению обстоятельств и по своей изменчивости и впечатлительности и по пристрастию к той или другой философской системе, увлекался то эпикурейцем, то Сенекой, то просто человеком (Луканом)». «В «Трех смертях», самой уже объективной пьесе (это, конечно, я только теперь уразумеваю, а не тогда, когда писал), я не мог этих философов заставить остаться отвлеченными идеями, в каждом из них сказывается человек, несмотря на то что у каждого в голове теория: Лукан – малодушный мальчик, который, по восприимчивой натуре, в минуту может быть героем; Сенека все-таки вышел стариком и падает перед сомнением в своем призвании; Люций тоже иногда выходит из себя». Драма Майкова «Три смерти» – самое художественно-совершенное его произведение. Нет ничего удивительного в том, что по ее поводу Плетнев писал М. П. Погодину: «Вот это что-то побольше Лермонтова. Если бы жив был Пушкин, о! как бы крепко обнял Аполлона по имени и ремеслу». В драме «Три смерти» показан Рим времен правления тщеславного, жестокого и самолюбивого императора Нерона, приказавшего умереть трем известным людям – философу-стоику Сенеке, молодому  поэту Лукану и эпикурейцу Люцию. В их диалогах и монологах разыгрывается вся драма и с шекспировским драматизмом демонстрируется упадок языческой Римской империи. В пламенной речи поэт Лукан сокрушается о том, что ему предстоит так рано умереть, жалеет о своих недовершенных творениях и неосуществившихся мечтах, обличает презираемого Нерона, метается от надежды на возможное спасение до отчаяния:

Нет! не страшат меня загадки
Того, что будет впереди!
Жаль бросить славных дел начатки
И все, что билося в груди,
Что было мне всего дороже,
Чему всю жизнь я посвятил!
Мне страшно думать – для чего же
Во мне кипело столько сил?
Зачем же сила эта крепла,
Росла, стремилась к торжествам?
Титан, грозивший небесам,
Ужели станет горстью пепла?
Не может быть! Где ж смысл в богах?
Где высший разум? Провиденье?
Вдруг человека взять в лесах,
Возвысить в мире, дать значенье,
И вдруг – разбить без сожаленья,
Как форму глиняную, в прах!..
Ужели с даром песен лира
Была случайно мне дана?
Нет, в ней была заключена
Одна из сил разумных мира!
Народов мысли – образ дать,
Их чувству – слово громовое,
Вселенной душу обнимать
И говорить за все живое –
Вот мой удел! Вот власть моя!
Когда для правды бесприютной,
В сердцах людей мелькавшей смутно,
Скую из слова образ я,
И тут врагов слепая стая
Его подхватит, злясь и лая,
Как псы обглоданную кость, -
Все, что отвергнуто толпою,
Все веселилося со мною,
Смотря на жалкую их злость!..
А злоба мрачных изуверов,
Ханжей, фигляров, лицемеров,
С которых маски я сбивал?
Дитя – их мучил и пугал!
Столпов отечества заставить
Я мог капризам льстить моим –
Тем, что я их стихом одним
Мог вознести иль обесславить!
С Нероном спорить я дерзал –
А кто же спорить мог с Нероном!
Он ногти грыз, он двигал троном,
Когда я вслед за ним читал,
И в зале шепот пробегал...
Что ж? не был я его сильнее,
Когда, не властвуя собой,
Он опрокинул трон ногой
И вышел – полотна белее?
Вот жизнь моя! и что ж? ужель
Вдруг умереть? и это – цель
Трудов, великих начинаний!..
Победный лавр, венец желаний!..
О, боги! Нет! не может быть!
Нет! жить, я чувствую, я буду!
Хоть чудом – о, я верю чуду!
Но должен я и – буду жить!..

                Проникнувшись рассказом о героической кончине – Эпихариды, рабыни, в которую «вселился дух Катонов», поэт находит в себе мужество принять смерть:

И смерть в руках ее была
Для целой половины Рима -
И никого не предала!
А жить бы в золоте могла!
На площадях боготворима
В меди б и в мраморе была,
Как мать отечества!.. О, боги!
Сенека! и взглянуть стыжусь
На образ твой, как совесть, строгий!
Да разве мог я жить как трус?
Нет, нет! Клянусь, меня не станут
Геройством женщин упрекать!
Последних римлян в нас помянут!
Ну, Рим! тебе волчица - мать
Была! Я верю... В сказке древней
Есть правда... Ликтор! я готов...
Я здесь чужой в гнилой харчевне
Убийц наемных и воров!
Смерть тяжела лишь для рабов!
Нам – в ней триумф…
О боги! боги!
Вы обнажили предо мной
Виденья древности седой
И олимпийские чертоги,
Затем чтоб стих могучий мой
Их смертным был провозвещатель!..
Теперь стою я, как ваятель
В своей великой мастерской.
Передо мной – как исполины –
Недовершенные мечты!
Как мрамор, ждут они единой
Для жизни творческой черты...
Простите ж, пышные мечтанья!
Осуществить я вас не мог!..
О, умираю я, как бог
Средь начатого мирозданья!

                Стоический философ и поклонник мудреца Сократа и Платонова ученья – Сенека,  готовится своею смертью дать возвышенный пример силы воли, мужества и стойкости  человеческого духа, без страха идя на смерть и провозглашая веру в вечную посмертную жизнь:

…Верь, мой друг,
Есть смысл в Платоновом ученье –
Что это миг перерожденья.
Пусть здесь убьет меня недуг, -
Но, как мерцание Авроры,
Как лилий чистый фимиам,
Как лир торжественные хоры.
Иная жизнь нас встретит – там!
В душе, за сим земным пределом,
Проснутся, выглянут на свет
Иные чувства роем целым,
Которым органа здесь нет.
Мы – боги, скованные телом,
И в этот дивный перелом,
Когда я покидаю землю,
Я прежний образ свой приемлю,
Вступая в небо – божеством!..

                Вкладывая в уста Сенеки идеи афинского мудреца Платона, Майков изображает его как предвестника христиан, возвещающего язычникам Рима:

Наш век прошел. Пора нам, братья!
Иные люди в мир пришли,
Иные чувства и понятья
Они с собою принесли...
Быть может, веруя упорно
В преданья юности своей,
Мы леденим, как вихрь тлетворный,
Жизнь обновленную людей.
Быть может... истина не с нами!
Наш ум ее уже неймет,
И ослабевшими очами
Глядит назад, а не вперед,
И света истины не видит,
И вопиет: «Спасенья нет!»
И, может быть, иной прийдет
И скажет людям: «Вот где свет!»
Нет! нам пора!.. Открой мне жилы!..
О, величайшее из благ –
Смерть! ты теперь в моих руках!..
Сократ! учитель мой! друг милый!
К тебе иду!..

                В отличие от поэта Лукана и философа Сенеки, Люций – развращенный сибарит и гедонист, не имеющий высоких нравственных идеалов и исповедующий эпикурейскую мораль, мечтает перед смертью вкусить как можно более утонченных наслаждений и повелевает рабу:

В моей приморской вилле
Мне лучший ужин снаряди,
В амфитеатре, под горами.
Мне ложе убери цветами;
Балет вакханок приведи,
Хор фавнов... лиры и тимпаны...
Да хор не так, как в прошлый раз:
Пискун какой-то - первый бас!..
В саду открой везде фонтаны;
Вот ключ: там в дальней кладовой
Есть кубки с греческой резьбой, -
Достань. Да разошли проворно
Рабов созвать друзей... Пускай,
Кто жив, тот и придет. Ступай
К Марцеллу сам. Проси покорно,
Хранится у него давно
Горацианское вино.
Скажи, что господин твой молит
Не отказать ему ни в чем,
Что нынче – умирать изволит!
Ну, все... ты верным был рабом
И не забыт в моей духовной…

И на коленях девы милой
Я с напряженной жизни силой
В последний раз упьюсь душой
Дыханьем трав и морем спящим,
И солнцем, в волны заходящим,
И Пирры ясной красотой!..
Когда ж пресыщусь до избытка,
Она смертельного напитка,
Умильно улыбаясь, мне,
Сама не зная, даст в вине,
И я умру шутя, чуть слышно,
Как истый мудрый сибарит,
Который, трапезою пышной
Насытив тонкий аппетит,
Средь ароматов мирно спит.

                Лирическая драма «Три смерти» – это самое любимое и задушевное произведение Майкова, представляющее собой часть его грандиозного творческого замысла – живописать в стихах закат античного мира и зарю христианского мира. Первой попыткой изобразить противоположность двух начал – античного и христианского – стала юношеская поэма Майкова «Олинф и Эсфирь», где он начертал сцены упада Римской империи и столкновение язычества и христианской веры, отмечая, что «не  могли  остаться  в  мире: чувственность и духовность, жизнь внешняя и внутренняя, явились во вражде, в противодействии, в борьбе на жизнь и смерть». По признанию Майкова первый поэтический опыт описания заката Римской империи ему не удался – на что обратил внимание и Белинский, а новую картину упадка античного общества поэт дал в своей драме «Три смерти», над которой трудился в течение десяти лет. Майков писал, что не мог заставит героев своей драмы оставаться отвлеченными идеями, а потому – явил каждого из них как живое лицо: «пьеса представляет три взгляда на жизнь людей древнего мира, в ту эпоху уже быстро катившегося к своему падению… Сам  этот  эпикуреец более по имени эпикуреец, или представитель эпикурейцев  последних  времен Рима, когда они далеко ушли от учения своего основателя… Они в  эти времена скорее были скептики в своих метафизических понятиях, и из доктрин учителя сохранили только любовь к наслаждениям земными благами… Сенека представляет противуположную сторону – твердое убеждение в своей философии – и страдание оттого, что она отвергнута миром, и оттого, что он чувствует бессилие человека спасти мир без непосредственной помощи божества. Лукан – молодой человек, избалованный счастьем, увлекающийся минутой. Спасти жизнь – его главная цель. Оттого такая непоследовательность в его мыслях: то он стращает возмутить Рим, то рвется у ног Нерона испросить прощение. Геройский конец женщины вдохновляет его – и он умер героем. В изложенных мною общих чертах я строго старался соблюсти историческую верность. Характер эпохи, картина общества, характер каждого лица – вот черты, от  которых  уклониться было бы грех. Что же до фактической  верности – то перед нею я сильно погрешил: впрочем, кто хочет знать историю, тот обратится к Тациту, а не к моей пьесе, которая не более как поэтическое воспроизведение в картине  духа эпохи». По справедливой оценке Александра Дружинина, «Три смерти»  – это венец всей литературной деятельности Майкова. По высокой оценке Дмитрия Мережковского, «эта драма – самая классическая из его вещей и вместе с тем самая современная. Поэт извлек из античного мира все, что в нем есть общечеловеческого, понятного всем народам и всем векам. После Пушкина никто еще не писал на русском языке такими неподражаемо-прекрасными стихами. Поэт подымает нас на неизмеримую высоту философского созерцания, а между тем в его драме нет и следа того рассудочного элемента, который часто портит слишком умные произведения. Драма проникнута огнем лиризма. С нами говорят не философские манекены, а живые люди. Великая тема произведения – борьба человеческого духа с ужасом смерти, и борьба самая страшная и героическая – вне всех твердынь религиозных догматов и преданий. Как воины, которые вышли из стен крепости и вступили с врагом в рукопашный бой, эти три человека – эпикуреец Люций, философ Сенека и поэт Лукан – борются лицом к лицу со смертью, опираясь только на силу собственного духа, не прибегая к защите религиозных верований. После мучительной агонии все трое выходят победителями: эпикуреец побеждает смерть насмешкой, философ – мудростью, поэт – вдохновением». В 1863 году Майков вышло в свет продолжение «Трех смертей» – драматическая поэма «Смерть Люция», в которой рассказывается как по приказу императора Нерона эпикуреец Люций на прощальном пиру выпивает чашу с ядом, а перед смертью узнает, что в катакомбах Рима живут христиане и на смену жестоким языческим нравам приходит учение о любви к ближнему. В своей трагедии «Два мира» Майков напишет, что если весь смысл христианской этики раскрывается в заповедях святого Евангелия о любви к Богу, ближним и врагам, то вся сущность христианской веры заключена в Господней молитве «Отче наш»:

Не в этом ли и все ученье
Христа, Эвмен? Не все ль в одной
Молитве «Отче наш»? В моленье
О царстве Божьем на земли?
Когда б мы все постичь могли
Отца святое совершенство
И все исполнились бы им, -
Жизнь стала б вечное блаженство
И мир стал раем бы земным!
Его лишь волю б мы творили,
И зло исчезло б навсегда...
Не только кары, мы б суда
Названье даже позабыли!

                Я думаю, что прав А. Уманьский, считавший, что главный творческий интерес Майкова – это эпоха крушения античного язычества и возникновения христианства. Не удовлетворенный лирической драмой «Три смерти» и драматической поэмой «Смерть Люция», погружаясь в философские и историософские раздумьях над волнующей темой столкновения двух миров – языческого и христианского, Майков написал свое главное произведение – удостоенную сравнения с Фаустом» Гете трагедию «Два мира», в которой поэт мастерской кистью изобразил как упадок нравов римского общества во время правления императора Нерона, так и жизнь христиан в катакомбах, сделав главным героем своего творения Деция с его сложной натурой, он – своеобразный синтез из Лукана, Люция и Сенеки – римский патриций, приговоренный жестоким, тщеславным и завистливым Нероном к смерти. С горечью видя как рушатся устои, являвшиеся столпами могущества Рима, и призывая Ювенала оружием сатиры клеймить общественные пороки и способствовать возрождению римских традиций, Деций не потерял веры в то, что «временные тучи» пройдут и Рим обретет былое величие.

Кто верит в разум, тот не верить
Не может в Рим!.. Афины – в них
Искусства нам явилось солнце;
Их гений в юном Македонце
Протек между племен земных,
С мечом неся резец и лиру.
Рим все собой объединил.
Как в человеке разум; миру
Законы дал и мир скрепил.
Находят временные тучи,
Но разум бодрствует, могучий
Не никнет дух... И сядь на трон
Философ – с трона свет польется,
И будет кесарев закон
Законом разума. Вернется
Златой, быть может, век.

                В отличие от своего друга и собеседника Ювенала, с ужасом восклицающего в порыве отчаяния – «В какое время мы живем!..  И жизнь, и смерть – всему значенье, цена утрачена всему!», Деций не сомневается в величии Рима, но презирая Нерона и его деспотические методы правления, он остается верен языческому Риму своих отцов и отказывается принять христианскую веру:

Спасенье
Мне в христианах? Их ученье
Я знаю и не раз слыхал
Их проповедников: худые
И загорелые, босые...
Их в Риме много...
О, Рим гетер, шута и мима –
Он мерзок, он падет!.. Но нет,
Ведь в том, что носит имя Рима,
Есть нечто высшее!.. Завет
Всего, что прожито веками!
В нем мысль, вознесшая меня
И над людьми, и над богами!
В нем Прометеева огня
Неугасающее пламя!
В символ победы это мной
В пределах вечности самой
Навек поставленное знамя,
Мой разум, пред которым вся
Раскрыта тайна бытия!
И этот Рим не уничтожит
Никто! Никто меня не может
Низвергнуть с этой высоты...

                Выпивая чашу с ядом со словами – «за вечный Рим», Деций грозно говорит любящей и желающей его спасти христианке Лиде: «Лида! я б вас гнал, когда бы жил еще! Терзал зверьми б, живого б не оставил!..». На эту гневную фразу патриция, Лида со слезами твердо отвечает:

Ты б гнал, покуда б не узнал,
Покуда б не прозрел, как Павел.
И больше нас тогда б Христа
Великим разумом прославил!
В тебе была ведь прямота!
Прозрев, отдался б в искупленье
Всех зол, что сотворил!.. Прощать
Ты б научился... да!.. прощать!
Ведь христианство, все ученье,
Нет, не ученье – жизнь – прощенье,
Ежеминутное прощенье,
Прощенье вечное!..

                Пристально глядя на лицо Лиды, умирающий Деций с ужасом видит сияние света вокруг нее, а старец Иов  возносит моление Богу со словами: «Слава Тебе, показавшему нам свет!». Хотя желание Лиды не осуществилось – она не смогла обратить Деция в христианство, но перед смертью этот «последний римлянин» узрел Божественный Свет, который осиял на пути в Дамаск гонителя христиан Савла, услышавшего голос Иисуса Христа – «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?», и уверовавшего в Его учение, став апостолом Павлом. Изображая мрачную картину плавления Нерона – историческую эпоху нравственного упадка римского общества, когда исчезли идеалы и осталась лишь жажда наслаждений, придворная жизнь была соткана из коварных интриг, а развращение и грубость нравов достигли своего апофеоза и охватили все социальные слои, Майков противопоставляет развращенным язычникам – гонимых христиан, а клонящемуся к закату языческому Риму – благую весть о том, что спасение было возвещено Самим Единородным Сыном Божиим, сходившем на землю и искупившем грехи рода человеческого:

За что нас гонят? Озлобленье
На что – постичь я не могу!
И чем Христос, - Он, отдающий
Динарий кесарю, врагу
Прощающий, Свой крест несущий
Покорно, учащий любить,
Любить бесстрашно и безлестно,
И в мире совершенну быть,
Как совершен Отец Небесный, -
Чем ненавистен им? И все ж
К нему придут! И зло, и ложь
Падут. Богатый и убогий,
Простой и мудрый – все придут!
Со всех концов земных дороги
Всех ко Христу их приведут...
Людское горе и страданья,
Все духа жажды и терзанья,
Источники горючих слез, -
Все примет в сердце их Христос,
Все канут в это море!..

                В трагедии «Два мира» Аполлон Майков смог воссоздать целую историческую эпоху и начертать образы двух миров – языческого и христианского, а герои его произведения – это художественно выразительные лица ушедших веков. Русский философ и литературный критик H.H. Страхов верно писал, что «достоинства «Двух миров» слишком велики и очевидны; это – самое крупное произведение нашего поэта, такое, в котором сосредоточились все лучи майковской поэзии; но оно и вообще до такой степени крупно, что обыкновенные сравнения и измерения для него даже излишни и неуместны». В отечественной литературной критике раздавалось и иное мнение – Иннокентий Анненский считал, что «христиане Майкова действительно слишком бледны», а философ Владимир Соловьев отмечал, что «в «Двух мирах» мир христианский, несмотря на все старания даровитого и искусного автора, изображен несравненно слабее мира языческого. Даже такая яркая индивидуальность, как апостол Павел, представлена чертами неверными: в конце трагедии Деций передает слышанную им проповедь Павла, всю состоящую из апокалиптических образов и «апологов», что совершенно не соответствует действительному методу и стилю Павлова проповедания». Но самые острые и резкие критические суждения высказал Дмитрий Мережковский, утверждавший, что в трагедии «Два мира» «перед нами оживает один только мир – языческий; христианского не видно: он кажется холодным, бескровным и, что хуже всего, тенденциозным призраком. Замечательно, что авторы вообще любят делать свои мертвые, неудачные фигуры – идеальными, как будто недостаток жизни надеются восполнить избытком добродетели. Вместо того, чтобы просто и глубоко чувствовать, первые христиане Майкова холодно и пространно рассуждают. Это весьма начитанные и богословски образованные резонеры. То и дело сыплют они цитатами из Священного писания, на Христа и на Бога смотрят не с наивной смелостью людей, творящих новую религию, а сквозь запыленную византийскую призму государственного исповедания». Упрекая Майкова за  холодность речей его христиан из трагедии «Два мира», Мережковский утверждал, что «в одной молитве Лермонтова («Я, Матерь Божия, ныне с молитвою...») больше христианского чувства, чем во всех клерикальных и напыщенных проповедях первых христиан Майкова». Я не разделяю резко критических суждений Дмитрия Мережковского, утверждавшего, что «Майкову ни на одно мгновение не удалось проникнуть в сущность христианской идеи» и в глубине души он остался язычником. При всей любви к античной культуре, Майков был христианином по вере и великим русским национальным поэтом. Трагедия «Два мира», за которую поэту была присуждена Пушкинская премия в 1882 году, – это не самое художественно совершенное произведение Майкова, но монументальный труд и плод его многолетних духовных поисков и философских раздумий, великолепное доказательство того, как глубоко он проник в душу древнего римлянина и в души первых христиан с различными мотивами их обращения к Богу – через откровение свыше –  Иов, через философский поиск Истины – Марцелл, через возвышенность христианских молитв – Главк, через высокую этику любви, сострадания и милосердия – Лида. Я не могу согласиться с Юлием Айхенвальдом, говорившим, что «Майков был настоящий и последний язычник», ведь в его поэзии  есть стихи совершенно чуждые эллинского язычества – «Оставь, оставь!..», «Ангел и демон», «Дорог мне перед иконой…», «Нива», «Заката тихое сиянье...», «Аскет! ты некогда в пустыне…». Если мы беспристрастно и вдумчиво погрузимся в поэтический мир Аполлона Майкова, то увидим насколько он насыщен не только античными, но и христианскими образами и смыслами – темами смерти и бессмертия, духовно-нравственного преображения личности, веры и покаяния, молитвы и духовного прозрения. Художественное мировидение Майкова было овеяно его глубокой религиозностью и не допускало вольных толкований православных догматов. Христианская вера была основой миросозерцания Майкова, а основные мотивы, идеи и образы его позднего поэтического творчества – православные по духу и характеру своему. Будучи многогранной личностью, Аполлон Майков за время своего более чем полувекового творчества смог в полной мере раскрыть свой поэтический талант и проявить себя как выдающийся русский поэт, переводчик и драматург, тяготеющий к эпической масштабности и хранящий верность пушкинским заветам, он проявил себя как «чистый лирик» и как поэт-мыслитель, как самобытный творец и преемник Пушкина и Лермонтова, став бесспорным классиком русской поэзии и литературы.