Очарованный Севером

Очарованный Севером

          Камчатского охотоведа Юрия Фёдоровича Муляра, отдавшего своей работе по охране камчатской природы более тридцати лет, я знаю давно. Сблизили нас общие интересы: он – охотовед, я – охотник-любитель. Оба мы любим природу. Встречаясь, вспоминаем забавные приключения, опасные ситуации, делимся впечатлениями о встречах с животными в дикой природе. Некоторые из воспоминаний Юрия Фёдоровича о детстве и юности, о своих близких, о работе инспектором – о ситуациях, в которые он попадал по вынужденным обстоятельствам или из-за оплошности, о красоте живой природы –предлагаю вниманию читателей.

          «Своим появлением на свет, – рассказывает с присущим ему юмором Юрий Фёдорович, — я обязан Молотову и Риббентропу, подписавшим в августе 1939 года пакт о ненападении между СССР и Германией и секретный протокол о разделе Европы. После того как Гитлер оккупировал Чехословакию и часть Волыни, Советский Союз ввёл войска на территорию Польши. Моя мама, пани Ядвига Дронговская, – полячка по национальности, в это время приехала из Варшавы по служебным делам во Львов, куда вскоре вошли советские части. В её служебную квартиру заселили советского офицера Муляра Фёдора Кирилловича, то есть моего отца. Неизвестно, как развивались отношения моих будущих родителей, но когда началась война между Советским Союзом и Германией, отец предложил маме уехать на Украину.

          Родители отца – мои бабушка и дедушка – жили в деревне Чёрная Гребля Винницкой области. Когда мама добралась до деревни, она уже была захвачена немцами. Однако жители под оккупацией не бедствовали: они выдавали немцам советских военнослужащих и членов их семей, не успевших эвакуироваться. Как рассказывала мама, местный священник лично принимал участие в казни на площади русской учительницы.

          Отцовская родня недоброжелательно отнеслась к моей маме: поляки воспринимались в этой части Украины как враги украинской нации. Дело дошло даже до попыток отравления мамы, но среди местных жителей нашлись люди, которые её об этом предупредили. В хлеву в это же время прятался от советской и немецкой властей младший брат отца – Григорий, дезертировавший из рядов Красной армии. Он заприметил красивую полячку и стал настойчиво домогаться. Мама была грамотной женщиной, владела несколькими языками и, опасаясь за свою жизнь, была вынуждена пойти на работу к немцам в канцелярию. Там она сдружилась с русской девушкой, с которой договорилась бежать из деревни. Женщины собрали продукты и вещи, а мама ко всему прочему раздобыла пистолет. После войны он хранился у нас дома, но, когда отец узнал, что я из него стрелял, разбил оружие обухом топора на колоде.

          Ночью подруги на украденной у кого-то бричке бежали из деревни. По дороге они заехали на хутор, где им разрешили переночевать. Спали, как рассказывала мама, в большом помещении во дворе дома с загоном для скота. Проснулись от страшного визга свиней. В темноте увидели, как какие-то мужчины занесли с улицы пару дерюжных мешков, в которых кто-то дёргался. Мешки бросили в загон, и свиньи стали их рвать. По всей видимости, предположили беглянки, в мешках находились связанные люди с заткнутыми ртами, и, испугавшись, они убежали.

          Днём женщины вышли на большую дорогу, по которой двигались советские войска, где и расстались.

          Столица Польши находилась ещё под немецкой оккупацией, но маме каким-то образом удалось добраться до дома. За время её отсутствия немцы после одной из облав как заложника расстреляли её отца, то есть моего дедушку, пана Яна Дронговского.

          В августе 1944 года в Варшаве началось вооружённое восстание. Моя мама принимала в нём непосредственное участие. Она рассказывала, как немцы выбивали их из домов пушками и танками, выкуривали газами, жгли огнемётами. Советские войска в это время находились на другом берегу реки Вислы, но никакой помощи не оказывали. Впоследствии мама не раз укоряла отца за то, что они не пришли повстанцам на помощь. Отец объяснял это тем, что не могли помочь, так как ждали подхода резервов. В конечном счёте восстание было подавлено. Много жителей Варшавы погибло. Уцелевших отлавливали, расстреливали или отправляли в концентрационные лагеря. Маму со всей семьёй тоже отправили в лагерь смерти Освенцим.

          Поезд, в котором их везли, охраняли пожилые немцы. Мать моей мамы, которую, как и папину маму, звали пани Анна, собрала у родственников ювелирные украшения и подкупила конвоира. На участке пути, когда поезд сбавил ход, охранник предоставил им возможность выпрыгнуть из вагона. Из других вагонов в это время тоже начали выпрыгивать люди. Немцы стреляли по ним, но маме и её родственникам удалось спастись.

          После войны отец искал маму через Красный Крест, а когда нашёл, они поженились.

          Воинская часть отца дислоцировалась на территории Белоруссии: сначала в городе Слуцке, а затем в Берёзе-Картузской. В этом бывшем польском городе, который вместе со всей Западной Белоруссией в 1939 году вошёл в состав Советского Союза, 4 сентября 1946 года родился я.

          Жили мы хорошо, у нас была служанка. Однако в годовалом возрасте я заболел дифтерией и чуть не умер. В воинской части не было больницы, но родители нашли где-то врача, еврея по национальности, по имени Мендель. Врач сказал, что болезнь очень опасная, ребёнку нужно срочно сделать надрез на горле, чтобы прочистить гнойные образования и вставить трубку. Мать сходила с ума, видя, что я умираю, а отец заявил Менделю: если не будет найдена нужная трубка, он его застрелит.

          Трубку нашли. Операцию делали без наркоза. Держала меня служанка. Всё прошло хорошо – я выжил. Отец хоть и коммунист, но с тех пор поверил в Бога.

          Вскоре отца перевели в город Гродно, на границе с Польшей. Нас поселили на втором этаже старого двухэтажного дома с большой территорией, засаженной фруктовыми деревьями. Квартира представляла собой комнату с круглой голландской печью для обогрева и кухню с печкой на дровах. Мне выделили чердачное пространство под потолком, куда в непогоду задувал ветер, а зимой заносило снегом. Водопровод в доме отсутствовал – воду носили с улицы вёдрами от колонки. Зимой уголь замерзал, и мне приходилось постоянно долбить его ломом.

          После войны оставшееся в городе польское население выселяли в Польшу, но в местной администрации ещё находились польские коммунисты. Мама пошла просить у них квартиру. Она рассказала о своём участии в Варшавском восстании, о том, как сбежала из эшелона по дороге в концлагерь. По-видимому, это возымело действие, и нам выделили двухкомнатную квартиру в новом доме.

          По городу Гродно протекает река Неман. Летом по ней сплавляли плоты из брёвен. Мы с мальчишками в виде забавы доплывали до них и, стоя наверху, плыли вниз по течению. Однажды на одном из поворотов брёвна на плоту разошлись. Не удержавшись, я упал в воду и стал тонуть. Когда терял сознание, один старший мальчишка из нашей компании успел меня схватить и вытащить из воды. После этого случая все мои катания на плотах прекратились.

          В четвёртом классе мы с мамой на каникулы поехали к родственникам в Варшаву. В то время советские войска подавляли венгерское восстание. В поддержку восставших в Польше проходили митинги, были сильны антисоветские настроения. Об этом знала моя мама и предупредила, чтобы при людях я разговаривал только по-польски. Однако, когда мы ехали в трамвае, я забыл о её наставлениях и заговорил по-русски. Услышав мою речь, пассажиры попытались выкинуть меня из открытых дверей трамвая, но мама, как тигрица, накинулась на них и не дала этого сделать.

          Из-за событий в Венгрии закрыли границу, поэтому нам пришлось остаться в Варшаве, где я доучивался в посольской школе.

          Отец любил охоту и пристрастил меня к этому занятию. Он брал меня с собой на охоту, учил скрадывать дичь, стрелять из ружья. В нашей семейной библиотеке были книги об охоте и путешествиях, некоторые из которых, например «Тропою испытаний» Федосеева и «Дерсу Узала» Арсеньева, я перечитал по многу раз.

          Когда встал вопрос о моей будущей профессии, отец хотел, чтобы я получил специальность, связанную с лесным хозяйством. Мама тоже была с этим согласна и предложила поступить во Львовский лесотехнический институт, что я и сделал: после окончания школы поступил в это высшее учебное заведение. Однако проучился в нём всего полгода: когда узнал, что в городе Кирове на базе сельскохозяйственного института создали факультет охотоведения, поехал туда и с первого раза сдал вступительные экзамены.

          Учиться в институте мне нравилось. Преподавательский состав – с большим опытом работы. За время учёбы я дважды побывал на производственной практике: первый раз в Шушенском районе Красноярского края, второй – в родном Гродно, а точнее, в Беловежской пуще Гродненской области.

          По окончании института мне предложили работу в Калининградской области, но я был одержим романтикой Севера и попросился на Камчатку. Вместе с однокурсником Николаем Мымриным и его женой-зоотехником Раисой мы поехали на полуостров. По приезде нас определили на должности государственных инспекторов «Камчатрыбвода» и направили на Командорские острова.

          Жили мы в старом американском домике на острове Беринга. В наши обязанности входила охрана лежбищ каланов, на которых, особенно в зимний период, велась незаконная охота.

          Для сбора научных данных о морском звере на Командоры периодически приезжали учёные. Среди них – известный охотовед и преподаватель нашего института, автор многих научно-популярных книг Сергей Владимирович Мараков. Раньше он жил на острове Беринга в посёлке Никольском. Моя будущая жена Нина в детстве играла с его дочерью Татьяной. Сейчас Татьяна Сергеевна (в замужестве Арамилёва) занимает должность директора Департамента государственной политики и регулирования в сфере охраны и использования объектов животного мира Министерства природных ресурсов. До этого она возглавляла крупнейшую в стране ассоциацию охотников – Союз «Росохотрыболовсоюз».

          Командорские острова – уникальное место на земле. Вблизи архипелага проходят пути миграции косаток, кашалотов и других видов китов. В прибрежных водах водятся нерпы, каланы, тюлени, в том числе антуры или островные тюлени – красивые и редкие животные, которых местные жители называют «цветок-тюлень». На островах расположены лежбища морских котиков и сивучей; встречаются моржи, обитают голубые песцы и северные олени, а в воды речек заходит красная рыба: нерка, горбуша, кета, кижуч. Острова изобилуют «птичьими базарами» – массовыми скоплениями морских птиц, гнездящихся на обрывистых участках побережья или одиноко стоящих скалистых утёсах – кекурах. В августе-сентябре на желтеющей поверхности зелёно-красной тундры созревают ягоды шикши, голубики, клюквы, морошки, княженики… Очень много грибов…

          Неизгладимое впечатление производит бухта Буян, расположенная на острове Беринга. На галечное побережье уникальной бухты одноимённая речка выносит из своих верховьев россыпи полудрагоценных камней: яшмы, опалов, сердоликов, агатов… Отшлифованные за тысячи лет пути, они, попадая в океан, выбрасываются волнами на берег, который под лучами солнца сверкает и переливается всеми цветами радуги.

          У побережья Командорских островов когда-то водились морские, или стеллеровы, коровы – млекопитающие из отряда сирен, но в XVIII веке они были полностью истреблены человеком. Найти их останки – большая редкость. Однажды во время отлива я нашёл на морском дне череп этого животного. Сейчас раритет хранится у меня дома, но со временем я планирую передать его в краеведческий музей.

          Люди всех национальностей на Беринге жили дружно. В свободное время собирались в сельском клубе, где всегда было весело. Отличные отношения складывались и с местной администрацией. Однако, когда ушёл начальник пограничной заставы и на его место прислали другого, многое изменилось. Если раньше население свободно ходило на охоту, рыбалку, за грибами и ягодами, то с его приходом начались запреты. Дороги перекрывались под видом учений, а зимой вообще никого не выпускали за пределы населённого пункта. Новый начальник взял на службу отъявленного браконьера, мотивируя это тем, что у того есть упряжка ездовых собак, хотя у меня тоже была служебная упряжка.

          От местных жителей трудно скрыть правду. Вскоре люди узнали, что, перекрывая выезд из деревни, пограничники уезжали на другую сторону острова, где находились лежбища морских зверей, и там незаконно добывали каланов.

          После очередного запрета на выезд из посёлка мы с начальником милиции, майором Лукашевичем, во время пурги на моей упряжке объездными путями поехали на другую сторону острова. В охотничьем домике горел свет. Войдя в помещение, увидели сидящих за столом троих пограничников и владельца упряжки, привязанной у дома. На столе лежали свежеободранные каланьи шкуры. При нашем появлении солдаты вскочили и схватили автоматы. Мы вынули пистолеты и, предупредив присутствующих, что в администрации посёлка знают о цели нашей поездки, потребовали вести себя благоразумно.

          По факту выявленного браконьерства были составлены акты, а незаконно добытые шкуры изъяты. Впоследствии, как мне стало известно, начальника заставы уволили со службы, а местного браконьера, работавшего в селе кочегаром и не следившего за исправностью печи, убило чугунной дверцей, отлетевшей от печной топки.

          В результате отлаженной работы государственной инспекции «Камчатрыбвода», осуществляющей охрану лежбищ каланов, о чём свидетельствовали учётные данные, популяция редких животных стала неуклонно восстанавливаться, и, наверное, в этом есть и моя заслуга.

          Однажды зимой мы с Мымриным проводили учёт каланов и одновременно охотились на песцов, шкурки которых принимал госпромхоз. Промысел песца в основном начинался на северном побережье. Объяснялось это тем, что в летнее время там скапливалось большое количество морских котиков, которые давали естественный отход в виде гибели взрослых особей и новорождённых детёнышей, то есть корм для пропитания многочисленного песцового потомства. Однако после миграции морских животных песцы в поисках пищи совершали значительные переходы. Иногда они задерживались на одном месте – в основном возле выброшенных морем туш крупных морских зверей, что для охотника было не всегда хорошо: с одной стороны, песцов много, но с другой – они прогрызали в тушах погибших животных норы, тем самым засаливая себе шкуры и делая их непригодными для выделки. Обнаружив такой выброс, охотники стремились как можно скорее порубить тушу на куски.

          У меня в то время была мелкокалиберная винтовка, которую, наряду с капканами, я использовал для охоты. Однажды, поохотившись и ободрав песцов, я пошёл к охотничьему домику. Местные жители называют их «ухожами». Стемнело. Начался прилив. Задерживаться нельзя. Второпях запнулся, упал на камни и разбил себе лицо в кровь. Добравшись до домика, зашёл внутрь. Поставил в темноте винтовку в угол – как оказалось, на крышку пустого ведра, которая под тяжестью оружия провернулась, и при падении винтовка выстрелила. Меня сильно ударило в живот, отнялась левая рука. Собравшись с силами, я кое-как зажёг одной рукой лампу, с большим усилием растопил печь. Когда снял одежду, обнаружил на животе, чуть выше пупка, кровоточащую рану. Выходного отверстия не было. Значит, думаю, пуля осталась в теле. Когда пришёл Николай, он помог мне сделать перевязку, после которой я почувствовал себя лучше. На следующий день рана не очень беспокоила. Вышел на работу с капканами. По возвращении в посёлок посчитал, что ничего страшного не случилось, и обращаться к врачам не стал.

          Спустя время, когда я находился «на материке», меня сильно сдавили в переполненном автобусе. Мне стало настолько плохо, что я чуть не потерял сознание, но и после этого случая в больницу не пошёл.

          Из областного центра на острова периодически приезжали врачи, так как своих почти не было. В один из таких заездов среди них оказался хирург, с которым мы подружились. Узнав о моём ранении, он сделал мне рентген и обнаружил в сантиметре от сердца пулю. Пришлось делать операцию. Пулю, с которой я прожил три года, удалили.

          Во время моего пребывания на острове произошёл удивительный случай: в тихую безветренную погоду вода вдруг стала уходить от берега и постепенно скрылась за линией горизонта. Люди не могли поверить в происходящее – до этого дня такого не случалось. Спустя несколько часов океан начал возвращаться и постепенно вернулся к своим берегам. По какой причине это произошло, неизвестно: ни землетрясения, ни цунами не было. Возможно, оно случилось у берегов Америки. Кстати, о землетрясении: помню, нас так сильно трясло, что я летал по квартире, как мячик, а на улице люди не могли устоять на ногах. Поговаривали, что американцы якобы взорвали где-то атомную бомбу, но что это было на самом деле, никто не знал.

          В мои должностные обязанности входила охрана морского зверя. Когда на остров заходили патрульные суда «Камчатрыбвода» – «Мерланг» или «Даллия», – я работал на них в океане по охране тридцатимильной зоны от судов-браконьеров. На острове я женился на местной девушке по имени Нина. С разницей в три года у нас родились две дочери – Надя и Олеся. Мы получили хорошую квартиру, ездили всей семьёй в отпуск в родную мне Беларусь и Польшу.

          Однажды из областного центра поступило задание провести на острове Медном наблюдения за морскими котиками, временем и интенсивностью откочёвки с лежбищ в океан. Обычно такие работы выполнялись в начале августа, а тут потребовалось провести их осенью. Выполнение задания поручили мне. Утром рыбоохранное судно «Бриз», на котором я был направлен к месту исследования, вышло в рейс.

          Остров Медный представляет собой сплошные скалы. После переселения местных алеутов на остров Беринга он стал фактически необитаемым. На вершине Юго-Восточного мыса, где мне предстояло жить во время исследований, находился научный стационар в виде нескольких домов с лабораторией, к которым вела лестница, насчитывающая почти четыреста ступенек. Однако высадиться на берег не позволяли сильный ветер и большие волны. В поисках относительно безопасного места мы пошли вокруг острова, и вскоре такое место нашлось: матросы спустили на воду шлюпку, и меня высадили на берег.

          Добираться до своего будущего жилища пришлось более двух часов: дождь размочил тропу, груз – тяжёлый… После этого для меня начались трудовые будни. День за днём я спускался на берег, а под вечер возвращался обратно. Моей задачей было обследование лежбищ морских животных с занесением полученных данных в полевой дневник. Работа была не из лёгких: на берегу много труднопроходимых участков, которые приходилось преодолевать только во время отливов.

          Помимо морских котиков, на главном маточном участке находились сивучи, среди которых я увидел новорождённого сивучонка. До этого времени здесь такого не наблюдалось, то есть мне впервые удалось зарегистрировать на острове рождение сивуча.

          По окончании исследования, в назначенное время жду подхода судна. Погода ужасная. На связь по рации никто не выходит. Наконец, после трёхдневного ожидания, в море показались огни сейнера. Прибрежная зона острова изобилует рифами. Даже днём в безветренную погоду они представляют опасность для мореплавателей, а сейчас дует сильный ветер – вода буквально бурлит. По рации поступила команда выходить на берег. Спускаюсь по ступеням лестницы. За спиной большой рюкзак, ружьё. Видно, как матросы на шлюпке прилагают все усилия, чтобы подойти к берегу, но это им не удаётся. После нескольких попыток они возвращаются обратно. По рации поступает другая команда – перейти на другую сторону острова. Поднимаюсь по лестнице наверх, а оттуда по скальному склону осторожно спускаюсь вниз. С тревогой наблюдаю за подходящей шлюпкой, которая то появляется, то исчезает среди волн. Если сейчас меня не заберут, вернуться обратно будет очень сложно: утёс очень крутой, и без страховочной верёвки может случиться всякое. В конечном счёте шлюпка подходит к берегу, где волны не такие сильные, и, скинув матросам рюкзак, я прыгаю к ним с каменистого выступа.

          Погода на Камчатке суровая и непредсказуемая, в чём мне доводилось неоднократно убеждаться.

          В пределах двух миль от села Никольского острова Беринга находились два небольших острова: один из них – Топорков, в виде плоского плато с колонией морских птиц; второй – Сивучий, или Арий камень, – скалистый участок суши, облюбованный морскими сивучами. Возле них всегда ловился окунь-терпуг. У меня была дюралюминиевая лодка с мотором, и мы с двумя приятелями, один из которых взял с собой девятилетнего племянника, пошли на рыбалку.

          Погода – замечательная, окунь ловится хорошо, но неожиданно всё изменилось: на воду лёг густой туман, подул ветер, появились волны. Под прикрытием островов они были не очень сильными, но как только мы вышли на открытое пространство, попали в такую «толчею», что лодка моментально заполнилась водой. Пытались отчерпывать воду, но безрезультатно – волны просто-напросто перекатывались через лодку. За борт смыло бензобак, мальчику стало плохо: его рвало, а затем он «отключился».

          Наступила ночь. Ветер начал понемногу стихать. Открылось звёздное небо. Куда нас занесло, мы не знали, но паники не было – лишь ощущение безысходности: молча сидели в полузатопленной лодке в ожидании своей участи.

          Когда вдали показался свет, вначале подумали, что это галлюцинация. Однако, присмотревшись, убедились, что видим огни судна. Взявшись за вёсла, несмотря на перекатывающиеся через лодку пологие волны, начали грести. И вот перед нами – огромный силуэт стоящего на якоре сухогруза! Темнота непроглядная. Пытаемся подойти к борту, но из-за обтекающего судно ветра не удаётся. Изо всех сил налегаем на вёсла – и, как итог, ломается одна из уключин. Удерживать лодку у сухогруза становится всё труднее. В надежде, что нас услышат, кричим, но безрезультатно. И вдруг на верхней палубе показался человек! Мы в тёмной зоне – он нас не видит и не слышит. Постояв несколько секунд, человек стал уходить, но в этот момент лодку качнуло, и он заметил на ней блики судового света. Моряк начал всматриваться в темноту и, разглядев лодку, побежал в надстройку.

          Спустя мгновение на судне вспыхнули прожекторы, освещая морскую поверхность; на воду спустили шлюпку – мы были спасены! Мальчика, который находился без сознания, поместили в лазарет, а взрослых отвели в кают-компанию. За столом я залпом выпил кружку спирта и моментально заснул.

          В свои без малого 80 лет, вспоминая прошлое, я всё больше убеждаюсь, что есть какая-то высшая сила, которая посылает человеку испытания. Она же помогает ему и в трудные минуты. Нужно только как-то это заслужить, наверное, верой в эти высшие силы.

          У моей мамы была родная сестра – пани Янина. Когда-то она пела в Ватикане арию «Ave Maria». Жили они с мужем в бедности, в сыром полуподвальном помещении. Детей у них не было. Кроме мизерной пенсии, муж зарабатывал шитьём кожаных ремешков для часов. Пани Янина безумно меня любила и всегда за меня молилась. При нашей последней встрече, прощаясь, она подарила мне образок Матери Божьей Ченстоховской с пожеланиями на обратной стороне. С тех пор я никогда не расстаюсь с этой иконкой и искренне верю, что она помогает мне в трудные минуты жизни.

          Помимо Командорских островов, мне довелось работать и в других местах Камчатского полуострова.

          Однажды на реке Кетхой со мной произошёл удивительный случай. В начале зимы я с напарником промышлял соболя. Каждый из нас жил в своей избушке, но иногда мы ходили друг к другу в гости. В один из дней, проверяя капканы, я увидел на снегу следы полярных волков, а вскоре и самих животных. Два крупных зверя – по-видимому, самец и самка – остановились и стали смотреть в мою сторону. Их можно было отстрелять, но я не стал этого делать. Наверное, в знак благодарности волки, как бы улыбаясь, красиво мне оскалились и пошли своей дорогой.

          Спустя некоторое время – незадолго до Нового года, возвращаясь с обхода капканов, я решил сократить дорогу. Для этого мне предстояло перейти крутой склон. Закинув карабин за спину, я начал карабкаться по каменистой поверхности. Добиравшись до скалистого гребня, поставил ногу на камень и, оттолкнувшись, навалился грудью на вершину. Держусь за выступающие камни, а прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, стоят знакомые волки. Учитывая, в каком положении я находился, хищники могли расправиться со мной, но они этого не сделали – пошли своей дорогой.

          Вскочив на ноги, я инстинктивно вскинул карабин. Звери остановились. Повернули головы в мою сторону, но когда я опустил карабин, они, как и при первой встрече, мне «улыбнулись» и продолжили свой путь. Истинная правда. Улыбку этих животных я запомнил на всю жизнь. После этого случая, если доводилось встречать волков, я никогда не поднимал на них оружие.

          В годы перестройки в стране многое изменилось. Получив в аренду угодья, камчатские охотпользователи начали проводить коммерческие охоты. На полуостров приезжали охотники из разных стран. Подружившись с польскими охотниками, я ездил к ним на охоту. Мне нравилось, как там проводят коллективные охоты. Организуются они, как правило, на Рождество или Новый год. За накрытыми столами собирается много народа. В начале мероприятия руководитель приветствует собравшихся, разъясняет правила безопасного поведения во время предстоящей охоты, а затем желающие поочерёдно рассказывают об интересных случаях, произошедших с ними на охоте, либо делятся опытом добычи того или иного животного. На одном из таких мероприятий меня тоже попросили выступить. Поднявшись из-за стола, я рассказал присутствующим о красоте камчатской природы и особенностях наших северных охот, что произвело на всех большое впечатление.

          В Польше, недалеко от Беловежской пущи, есть охотничьи угодья моего знакомого Юрека. Однажды я приехал к нему в гости, и мы на кукурузном поле отстреляли несколько кабанов. По такому случаю мы со всей его семьёй собрались в столовой.

          Во время ужина пришли двое незнакомых мне мужчин. Хозяин дома пригласил их за стол. Мы познакомились. Один из них был президент Польши Бронислав Коморовский, а второй – его водитель. Глава польского государства удивился, что гость из России свободно разговаривает по-польски, и мне пришлось поведать ему свою жизненную историю. Сидя за накрытым столом с запечённой в духовке кабанятиной и коньяком, мы долго разговаривали. Во время беседы президент предложил оформить мне вид на жительство. Поблагодарив, я тактично ответил, что обязательно подумаю над его предложением.

          Перед уходом пан Коморовский пригласил нас с Юреком в Королевский замок на ежегодный праздник охотников. Спустя несколько дней мы поехали с товарищем в Варшаву на это праздничное мероприятие. Проходило оно в летнем парке, а затем, как почётных гостей, нас пригласили в замок, где праздник продолжился до позднего вечера.

          Помимо Польши, я побывал в Австрии. Однажды в курортном городе Зальцбурге я оказался в компании молодых людей – представителей какого-то молодёжного движения. Среди них нашёлся человек, который немного говорил по-русски. Узнав, что я из России, они предложили мне выступить на митинге. Перед этим я хорошо посидел с товарищем в баре и охотно согласился. Как почётного гостя меня усадили в президиум, а затем предоставили слово. Не помню, что я им говорил, но как только переводчик закончил, раздались одобрительные возгласы и крики, прославляющие нашу перестройку».

          О том, что в юности Юрий Фёдорович поехал на далёкую Камчатку, он не жалеет. Последним местом его работы стало краевое общество охотников, откуда ушёл на заслуженный отдых. «После безвременной кончины жены живу один, – говорит Юрий Фёдорович, – дочери замужем, уехали на материк. Зовут к себе, но мне трудно решиться на переезд – на Камчатке прошли мои лучшие годы. Как и свойственно каждому человеку, я часто вспоминаю прожитые годы, людей, с которыми работал, друзей-товарищей, влюблённых, как и я, в красоту камчатского Севера».