Юрка сын тёти Маши

                После срочной службы в армии, домой в родную деревню Юрка не вернулся, погостил у матери с отцом (отец ещё был жив) около месяца, и поехал в Москву устраивать свою молодую жизнь. Ему тогда, в 1982 году шёл только двадцать первый год.

       Уже давно устроили свою жизнь в Москве, уехали из деревни, его старшая сестра Надя, на целых пять лет старше его, и его брат Николай, на два года старше его. Вернувшись из армии двумя годами ранее Юрки, он в деревне не остался, устроился в Москве, так же, как большинство молодёжи их деревни, и прочих городов и деревень необъятной страны. Остались в деревне одни его уже престарелые родители, его мать тётя Маша 1934 года рождения и злостный пропойца отец, на пару лет старше её, умерший от тяжёлого алкоголизма в начале той самой пресловутой перестройки. Тётя Маша много лет жила одна, до самой пенсии работала в колхозе, даже, год или два работала и после пенсии, держала скотину – корову, кур и поросят. Это стало её главным смыслом жизни. До какого-то времени помогали ей её сыновья и дочь, приезжали из Москвы на выходные дни, и отпуска, убирать картошку с её большого огорода, а весной посадить её. Вспахивать свой большой огород, она нанимала колхозный трактор, пахавший огороды жителям всей деревни. Вся выращенная продукция, лишь в малой доле шла на пропитание самой тёте Маше, почти всё забирали сыновья и дочь – мясо, картошку и деньги от продаж.

       Такое, уже на протяжении многих лет, течение её жизни, казавшееся, что и далее оно будет таким же, вскоре изменилось, когда в самом конце девяностых, точнее, в двухтысячном году, спившийся в Москве Юрка, возвратился в деревню к тёте Маше. В Москве у него жизнь не сложилась. За все годы жизни в Москве, никакой семьи он не создал и ничего не нажил, женатым не был. Пьянство видимо, стало неодолимым препятствием для осуществления когда-то, ранее задуманного – женитьбы, ращения детей. Почти в это же время, когда Юрка вернулся жить в деревню, умирает дочь тёти Маши, Надя, от болезней связанных  с её тяжёлым алкоголизмом. Ей было тогда, всего сорок три года, у неё остался, уже взрослый сын, лет восемнадцати – девятнадцати, был тогда в армии. Второй сын тёти Маши Колька, к этим порам, приезжал к ней в деревню всё реже и реже, был серьёзно подорван пьянством, всё чаще стал болеть. Здоровье под  воздействием алкоголизма, год от года всё больше ухудшалось, поэтому приезжать в деревню к матери так же, как ранее, ему было, уже, не по здоровью. Он был женат, имел сына. Два внука тёти Маши, когда повзрослели, уже больше  её  не навещали, до самой её смерти.

  Вернувшийся в деревню под крышу дома своего, гибнущий от алкоголизма в Москве, Юрка, заявил тогда матери, что он теперь, в доме хозяин, стал устраивать свои, нужные ему порядки, диктуемые ему его алкогольными повадками и потребностями. Жизнь тёти Маши в своём доме, стала превращаться, в какую-то беспросветную жуть. Не работающему Юрке (да там и работать стало  негде, колхоз к этому времени умирал) почти каждый день требовалась выпивка. Демон, с которым он подружился там, в Москве, вселившийся в его  нутро, требовал теперь её, почти каждый день.  Пенсии тёти Маши уже не хватало на неё. Не прошло и года, как Юрка поселился у матери, он потребовал продать корову и прочую живность, чтоб было, на что поить вселившегося в его нутро ненасытного демона. Какое-то время, наверное, с год, или чуть более, вместе с её пенсией ему хватало, на что пить. Жизнь тёти Маши была тяжёлой, но всё же, ещё, терпимой, пока  Юрке было, на что пить и есть. Постепенно, деньги от продажи коровы и прочей живности кончались, одной пенсии стало не хватать. Отчего  Юрка, всё чаще приходил в ярость, требуя денег.

     Надеясь, как-то замирить, Юрку, и  в дальнейшем понемногу отпускать  ему денег на выпивку, и тем самым успокоить и ублажить его, так на первых порах представлялось тёте Маше их мирное сосуществование. Какое-то время  ещё, она надеялась, что к Юрке всё же, вернётся утраченный им разум и прекратит он такое безобразное, безудержное пьянство. Думала, по своей наивности и незнанию, что он, вскорости одумается и поймёт, что так жить нельзя, что такая его жизнь,  приведёт его только, к гибели. Казалось ей, что не понимать этого, никак нельзя. Тогда  он, послушав её, одумавшись и осознав смертельную опасность себе, будет вполне, довольствоваться малыми порциями  этого дьяволова пойла (алкоголя), если совсем уж, без него нельзя жить. Как  это делают, по её разумению, не совсем потерявшие голову, какие-то хитренькие мужички; так потихоньку и скоротают они свой век – надеясь на лучшее, думала она первые месяцы его жизни с ней в деревне. Нисколько не знала она, так же, как и многие, если не все, другие, что легче изгнать из плоти всякую прочую, вселившуюся в неё заразу, нежели изгнать из неё вселившегося в неё алкогольного демона,  терзающего и умертвляющего её.

    Он же, познакомившись и накрепко  подружившись с этим дьяволом, следуя теперь, его диктату, своими бездумными и не милосердными поступками и проделками изо дня в день,  такие благие надежды и добрые намерения своей матери, пытающейся изо всех сил направить его на путь праведной и здоровой жизни, он   обращал в прах. Он всё глубже погружался в омут алкоголизма и безумия, и никакого спасения уже не было. Несмотря на все безобразные проделки спивающегося Юрки, препятствующие ей хоть как-то устроить и продолжить жизнь, чтобы не сгинуть вместе с ним. Она,  озаботившись о пропитании им в зиму, чтоб, как-то сводить концы с концами с не работающим, но сильно пьющим Юркой, следуя совершенно обычным нормам деревенской жизни, решила, что им для пропитания в зиму, необходимо  выкормить  за лето на обильной траве бычка на мясо.

   Пока, ещё только, Юрка пропивал деньги от проданной коровы и прочей живности, он не был ещё таким  злым и свирепым, каким он будет чуть позднее, когда  эти деньги закончатся. Поэтому, ей удалось сохранить какую-то часть денег, чтобы обзавестись желанным бычком. Как  представлялось ей на первых порах, что у неё всё получится, и замирённый ещё имеющимися деньгами на выпивку, Юрка никак не помешает ей выкормить бычка за лето и осень, она радовалась, что они не останутся в зиму без мяса, основного пропитания, а хлеб и картошка всегда под рукой. Была  рада, что ей будет, чем кормить его,  не смотря ни на что, такого дорогого и любимого  сына в лютую зиму.  Не предусмотрела она наперёд, его растущую день ото дня  потребность в этом дьяволовом пойле. Даже, если  и предусмотрела бы, это уже, ничего не изменило бы. Все её старания пошли прахом.

      Частично, это были небольшие  накопления, предусмотрительно, сделанные ею, скорее всего ещё до Юркиного возвращения в деревню. Большим усилием, почти  в ежедневной борьбе с всё, более звереющим, по мере убывания денег, Юркой, требующим их, она всё же, сумела сохранить сколько-то их, чтоб хватило на бычка. Ещё не пришло теперешнее время, когда уже, в деревнях не стало никакой живности, да и самих деревень не стало, а тогда ещё, пожилые сельчане держали скотину, но год от года таких становилось всё меньше и меньше, пока совсем не стало их. Как-то удалось ей тогда, схитрить и не позволить Юрке  пропить все деньги, сумела немного укротить его аппетит, и к наступлению лета, в конце апреля или в начале мая тётя Маша обзавелась столь желанным и очень нужным им бычком. Разжилась и комбикормом, купила недорого  у пропойцев в соседней деревне. Там ещё еле, еле сохранялся колхоз, доживавший тогда свои последние годы и дни, после смертельного удара нанесённого всем колхозам страны лжереформаторами – вредителями в 1991 году и в последующие годы,нагло, цинично действовавшие во вред стране.

        К концу лета, на радость тёти Маши бычок подрастал, Юрка всё яростнее требовал денег, видимо, уже закончились к этому времени деньги с продажи коровы и прочей живности, даже кулаки в ход пускал, чем сильно омрачал её радость. В хорошо подраставшем бычке, не дававшем ему покоя, он видел деньги, которых ему не хватает на пропой, чтобы упоить и задобрить демона, вселившегося в его нутро, настойчиво требовавшего с всё большим остервенением от него пойла. У тёти Маши были совсем другие соображения на бычка, никак не совпадающие с соображениями помутившегося рассудка Юрки, всё настойчивее день ото дня, требовавшего пустить в расход бычка.  Она, как возможно только, в их ежедневной перепалке, старалась объяснить ему, как несмышлёному идиоту, что ещё рано его продавать, а забивать тем более, травы кругом полно, он ещё подрастёт, вес наберёт. Слёзно  уверяла и умоляла  его, что это их пропитание в лютую зиму. Юрка ничего слышать не хотел. Он слышал только, вселившегося в его нутро демона, понукавшего им. Вгрызшийся  в его плоть демон ждать не мог и не хотел, яростно терзал его, как только, терзают демоны грешников в аду, всё больше, требовал от него пойла, и понуждал его к самым решительным действиям. Неутолимая жажда, вселившегося в него демона, была многим сильнее всех доводов его сердобольной матери.

                Однажды, после отказа  дать ему денег, когда тётя Маша сказала, что их у неё просто нет, совсем недавно, несколько дней назад, полученную ею пенсию, он с угрозами, не обращая внимания на все её жалостливые причитания и уговоры, из неё выпотрошил и употребил в своё прожорливое горло. Желая любой ценой отстоять  бычка, она даже, посмела повысить голос, чтоб отпугнуть супостата с такими наглыми, нелепыми, и лишёнными всякого здравого смысла требованиями продать или забить бычка, строго сказала ему, что бычка, пока трогать не будет. Услышав возражения себе, чуть осмелевшей матери, Юрка пришёл в какую-то дикую ярость, что схватился за топор, как неопровержимый аргумент в деле достижения поставленных целей. Своим помрачившимся рассудком, он видимо, решил, что с помощью топора, он разом всё решит с бычком. Тётя Маша, увидев у разъяренного Юрки в руках топор, в страхе, не помня себя, в тот злополучный день выбежала из дома и побежала по деревне в надежде найти хоть какое-то укрытие от взбесившегося супостата. Пробегая мимо домов других жителей, те из них, занимающиеся чем-то у себя во дворах, видя, что за ней гонится, в бешеной ярости размахивающий топором Юрка, боясь быть зарубленными им на своих дворах, присоединялись к увеличивающейся толпе, бегущих. И случайно проходящие по деревне женщины, оказавшиеся на пути бегущей мимо них орущей от страха толпы, и старые, и помоложе, присоединялись к бегущей толпе. Пробегая дальше с криками о помощи мимо следующих дворов, к  ним присоединялись и другие женщины, боявшиеся, что и их сбесившийся супостат зарубит на их дворах, образовалась толпа бегущих и взывающих о помощи женщин в десять или двенадцать человек. Когда охваченная страхом бегущая толпа перепуганных людей с гонящимся за ними и размахивающим топором Юркой, орущим им вслед какие-то угрозы, выбежала на край деревни, на пути этого взбесившегося супостата оказался там, у крайнего дома, чистящий колодец их односельчанин Пучков Сашка, с удивлением взиравший на это зрелище. Он был совсем молодой тогда, на три года моложе Юрки. Юрка увидев его, не соображая зачем, подбежал к нему, враждебно посмотрел на него и злобно спросил – ты, что  здесь делаешь? Тот ответил ему, не подозревая ничего плохого и устрашающего от рассвирепевшего супостата, – колодец чищу.  Ты, падла, колодец чистишь, и внезапно, шарахнул обухом топора по голове его – удар пришёлся по затылку, видимо, в последний момент, тот, увидев взметнувшийся над собой топор, пытался увернуться от него, чтобы не получить смертельный удар по темени  или в висок. От сильного удара, успев спросить его – за что, он рухнул сбесившемуся супостату под ноги, обливаясь кровью,  потерял сознание.

         Толпа видя, что за ними уже, нет яростной погони супостата с топором,  ещё не знавшие, что удар топора принял на себя Пучков Сашка, избавивший их от продолжения погони за ними рассвирепевшего супостата, разошлись или разбежались по домам и в страхе позакрывались там.  Долго не задерживаясь возле поверженного, Юрка ушёл домой. Тётя Маша ещё долго не возвращалась домой, когда ей рассказали что вытворил её Юрка. Она  боялась его, кабы и с ней он не сотворил того же. Она  боялась вселившегося в него демона лишившего его разума, и рвущего его, изнутри, понукающего его на безумные поступки. Возле находящегося без сознания Сашки быстро собралась уже, другая толпа, подтянулись и мужики, при них женщины, уже не боялись возвращения Юрки с топором. Ему обмыли рану, перевязали голову, кто-то спешно хлопотал поиском машины, чтобы отправить пострадавшего в больницу райцентра. Скоро благополучно, машиной  доставили его в больницу райцентра – километров восемнадцать – двадцать до него. С месяц или чуть более он находился на лечении. На досуге переживал и не понимал, зачем этот супостат нанёс ему такой удар по голове, едва не убив его? В больнице его скоро привели в сознание, и на следующий день с ним работал следователь из милиции.

      Дня через два,  из района приехала милиция на собеседование и к Юрке. Когда подходили к их дому, им видимо, понравился упитанный, пасущийся не  далеко от дома, подраставший на обильной траве и комбикорме бычок тёти Маши и Юрки. Дело повернули так, объяснили, что у пострадавшего, травма не смертельная, но довольно серьёзная, по заявлению пострадавшего, они возбудят уголовное дело и направят его в суд и Юрки светит года два или три тюрьмы или колонии. Тётя Маша, услышавшая, что грозит её Юрки, перепугалась и взмолилась, нельзя ли что-то сделать, чтобы избежать столь сурового наказания. Менты, ещё тогда не полицаи, ответили ей, что можно, намекнули, или прямо сказали, что вот, если они взамен получат, вот того, их него бычка, то они не заведут на Юрку уголовное дело, и устроят так, что пострадавший не напишет на него заявление. Тётя Маша с радостью согласилась, чтобы спасти своего мучителя, отвести его от тюрьмы. Юрка был совершенно безразличен ко всему, лишь утвердительно кивал, если к нему обращались, был со всем согласен.

       Менты умело поработали и с пострадавшим, сумели уговорить его (обработали его), чтобы не писал он заявление на супостата грохнувшего его топором по голове, мол, свой односельчанин, пожалей его, что, дескать, не было у него злого умысла, по глупости и по пьянки всё произошло. В общем,  уговорили и никакого заявления он не писал. А взамен, менты, тогда ещё не полицаи, сожрали Юркиного и тёти Машиного  бычка, из-за которого обезумевший Юрка устроил всю эту бучу, намереваясь, как можно, скорее, употребить (пропить) этого бычка, обратить  его в дьяволово пойло. Когда  тётя Маша в отчаянии, набравшись смелости, уж очень жаль, ей было терять бычка, решительно воспротивилась его наглым, безумным домогательствам, и горой встала за своего бычка. Она  как могла, не позволяла ему пустить в расход бычка, но все её старания оказались тщетны, так и не смогла она отстоять своего бычка, чуть ли, не в смертельной  схватке с Юркой. Когда он обезумевший, с топором гнал её вместе с прочими перепуганными односельчанками по деревне, намереваясь в безумной злобе зарубить её за непослушание и невыполнение его требований – за её препятствие его посягательствам на бычка.

          Такая получилась нелепая круговерть, бессмысленная, противная здравому смыслу из столь злостных, безумных намерений спившегося и обезумевшего Юрки. После этого случая Юрка посмирнел, с год, так ничего был, вроде, как терпимым, потом распоясался снова, взялся за старое. На протяжении нескольких лет, он с угрозами отнимал и пропивал тёти Машину пенсию. Много слёз, тётя Маша проливала тайком, глядя на своего гибнувшего, одержимого пьянством Юрку, от своего бессилия изменить его жизнь, освободить её от тяжких оков алкоголизма.  Намучившись, оставшиеся годы своей жизни с ним, она умерла в две тысячи девятом году на семьдесят шестом году жизни. Через пару лет, может быть, чуть более, от тяжёлого алкоголизма и отсутствия присмотра за ним, от холода и голода умер и Юрка, лет пятьдесят было ему, а года через три умер в Москве и его брат Колька, на пятьдесят шестом году жизни. Жил подольше Юрки, видимо, в семье был присмотр и неплохой уход за ним.  Всех сгубил и убил  алкоголизм. На многих, многих окружающих их примерах этой смрадной жизни, они не хотели, и не могли уяснить себе, что алкоголик (гомо алкоголиус) живёт только, для того, чтобы пить, а пьёт для того, чтобы не жить. Не желали понимать, так же, как и все другие, что не стоит  ступать, на столь опасную тропу, ведущую в такую жуть?

            Пострадавший Сашка жив, после излечения в больнице, он получил инвалидность с пенсией, как впоследствии иронично юморили – шутили, и может быть даже, с завистью, что у самих пенсия не скоро, а работать в селе негде, говорили его  односельчане  – нет худа без добра, что ударом топора, Юрка «оформил», вырубил ему пенсию. Осталась у него  пожизненная, довольно глубокая вмятина на затылке, прикрываемая длинными, уже седыми волосами от  того памятного удара топора в молодости. Сопровождающееся, его страданиями от частых (постоянных) головных болей и галлюцинаций, устрашающих видений рассвирепевшего  Юрки, особенно по ночам, с грозящим ему топором, чаще во сне. Такая осталась у него память (зарубка) о своём давнем  «приятеле» Юрке, которого в живых, уже более десяти лет, нет. Бывало, очнувшись, в страхе думалось ему – осталось у меня на память от тебя гада … . Теперь ему шестьдесят второй год идёт в этом две тысячи двадцать шестом году. В селе постоянных жителей, осталось совсем мало к этому времени, всего несколько человек, большинство умерло, и несколько человек дачников приезжающих на лето.  Семью, так же, как и Юрка, он не создавал. После смерти матери лет пять или шесть назад, он живёт один в своём ветхом доме. Ранее, до травмы, в молодости, он изредка, всё же, выпивал. После травмы стал абсолютным трезвенником, несколько раз пробовал, от этого, его после травматические страдания только, усиливались до состояния едва переносимых мук.