Генерал Ордена. Глава 8. Крест Элоизия

Глава 8.
Крест Элоизия.
Сколько на ноготь пальца, что из дыры наглейше высовывайся, ни любуйся, изображая из себя существо сверхзанятое и ничуточки не любопытное, а обманывать проклятущего генерала, да и самого себя вечно никак невозможно. Аспидово любопытство грызмя грызло. Поедом жрало. Подмывало грубияна крылана, заглянуть ворчливому деду через костлявое плечо. Тянуло неудержимо. А ещё ж и сам генерал, вредный сукин сын, искоса на него поглядывал и гаденько лыбился. У-у-у, вражина! И чего он там такого гадкого кропает? Ладно, коли только про себя. А ежели и про него?.. А если, что совсем уж ни в какие ворота, замшелый бумагомаратель, про оберегателя своего и вовсе ни словечка не накарябает? С него, подлеца, станется. Совести ведь совсем нетути. Нет, а и придётся принять участие в работе над литературным генеральским трудом, образом самым активным, так сказать в братском тандеме соавторства. Тот, конечно, браниться станет, неотёсанный мужлан. Но за столько годков беззаветного своего служения, он, безответный, к выходкам неблагодарного генерала привык. Что поделать? Работа такая, неблагодарная. Крылан вздохнул громко, на манер провинциального, давно пропившего талант, трагика, и уменьшился до размеров шмеля, на этот раз, облачившись в нищенскую хламиду, но нацепив мушкетёрские сапожищи, размером поболее себя в сём крошечном виде. И только взмахнул крылами, коим придал чудные перламутровые переливы, как услышал надтреснутый вороний выкрик:
- Даже не помысли сюда направиться. Даже, чтоб рядом тебя не было. Чтоб вот вообще… За милю от моего стола держись. А то и за все десять. Глянь, какая тут гора бумаги навалена. Сколь я с неё мухобоек могу соорудить. На тебя хватит. Так что вали на кухню и не мешай творить историю.
- Выпествовал огородного вредителя на свою голову, - проворчал себе под нос крылан, уменьшаясь до размеров мошки. – Теперь, попробуй, угляди. Никакие очки не помогут.
Подчиняться какому-то замшелому, поросшему мхом пню?! Да вы шутите.
* * *
И чего такого жуткого, до опорожнения мочевого пузыря, углядел недоросль Элоизий Штармер по прозванию Щуп? Тут надо бы по порядку. Итак, для начала – пистоли, из которых можно упырю башку снести, да так основательно, что обратно уже не отрастёт. Славятся упыри таким свойством, но и ему предел положен. Такие вот пистоли и есть тот предел; медведям на страх, волкодлакам в наущение, упырям - наезженный тракт обратно на погост с гарантией.
Ко второму приступать приспела пора. Вторым оказалась морда безымянного покуда кругляша. Поначалу лицо его у Элоизия ни страха, да что там, страха, даже малой боязни не вызывало. Лицо, как лицо – мужское, не особо красивое, грубоватое, но не отталкивающее же. Но сейчас… Ох, ты ж божечки-кошечки! Привидится такое в кошмаре – обдудоненным матрасом не отмашешься. И убереги все святые повстречать мужчину таковских габаритов, да с такою вот рожею в тёмном переулке. Всё, тут тебя удар и хватит. И это при том, что Элоизий себя за страхополоха не почитал. Но ведь проняло… До чего ж страшен оказался простой солдат Ордена святой Церкви. На круглом лице, как-то раз скулы обозначились. Эвон, как выпирают. Желваки так и ходят. Губы сжались в тонкую нить. А глаза… Глаза словно умерли, стали матовыми – и поблазнилось Щупу – лишились зрачков. И всё оно, лицо это окаянное, стало на вроде подвижной, но странно омертвелой восковой маски. Ни дать ни взять только что примерший, и сразу же воскресший покойничек.
То же ведь удар по мальчишескому сердечку: с каким монстром рядышком путешествовать довелось. А он о том ни сном, ни духом. Элоизию вздумалось, даже на свой форс пацанский рукой махнуть, да кликнуть маменьку. Пусть пискляво и пронзительно, тут уж как оно выйдет, но чтоб в самом Аушенбурге слышно было.
Однако ж точку, в сотворении Щупом мокрого и запашистого дела, поставило отнюдь не жуткое рыло – кабаньих клыков только и не доставало – его сопровождающего.
 Третье – самое надо сказать отвратное. Чёрт дёрнул юного Штармера устремить взор свой в небушко. Тут ему любопытство неразумное и аукнулось. Оттуда сверху на них неслось нечто, что Элоизий сразу и определить не сумел. Было оно велико с лося, пожалуй, если бы у сохатых были широченные девятифутовые хвосты и пара толстых мускулистых рук?.. лап?.. Чёрт их разберёт. Большая вытянутая голова, с растущим изо лба единственным массивным рогом и пастью, в которой Элоизий поместился бы весь, да ещё и свободное место осталось. Летело это, не пойми что, на широких, что твои паруса и несоразмерно длинных крыльях с парой длинных кривых когтей. Летело быстро и держало курс прямиком на двух путешественников. До Элоизия, как-то очень быстро дошло, что подобный птах может быть кем угодно, но точно не голубем мира. От такой-то образины добрых вестей ждать не приходилось. Но и тут Щуп ещё не опозорился. А вот когда он углядел, что чуть пониже здоровенного уродца к ним ещё с дюжину его уменьшенных копий стремилось, тогда до мокрого и дошло.
Летела эта стая и задорно, предчувствуя лёгкую добычу и славный перекус, орала во всё горло, что-то напоминавшее «глоппи –глоппи». Элоизий от животного ужаса даже моргнуть не смел. Коротким оказалось его служение Ордену, даже упариться не пришлось. А обещали сёстры в странноприимно доме, что путь будет долог, и крест тяжек. Долог?.. Ага, как же. Тяжек?.. Да тут помрёшь ещё до того, как его поднял.
- Оттай, малец, - рыкнул кругляш. – Рано ты собрался в саван завернуться. Мы ещё побарахтаемся. – Пинок солдатского сапога в плечо вывел Элоизия из ступора. – Слазь со своего рысака.
Спасибо благодетель, что заботу проявил, из седла не вышиб. Пони, конечно не высок, расшибиться, с его спины рухнувши, это как постараться нужно. Но разбить сопатку о дорожные каменюки – запросто.  Юный Штармер покосился на сапожище, что маячил на уровне его лица: хорошо хоть не в башку пнул, пожалел, сопляка, и неловко сполз с конской спины.
- Я сейчас в самую крупную зверюгу пальну. Отпугну, чуду-юду. Они осторожны. А если попаду, да прикончу… Хотя, вряд ли… Ладно, не о том сейчас. Так вот, слушай, повторять будет некогда; после выстрелов я тебе один пистоль брошу. Перехватишь за ствол… Руки обожжёшь, но терпи… Пистоль используй, как дубину против оставшейся мелочи. Ты, главное, их хвостов опасайся. Они, прежде чем в дело когти и зубы пустить, ловко хвостами стегают. И метят, сволочи, по глазам. Эх, жаль, перезарядить уже не успею. Будем отбиваться тем, что есть. Не вешай нос, - кругляш криво улыбнулся одной стороной рта. – Бог не выдаст глоппи – не съест.
Однако у здоровенной оскалившейся зверюги были свои планы на эту жизнь, и потакать добыче, он намерений не имел. Глоппи-папа или мама – кой чёрт их разберёт? – имел твёрдое намерение плотно отобедать теми, кто ползал там – внизу, но получать в собственное, всячески оберегаемое тельце нечто, приносящее острую боль, вовсе  не собирался. Глоппи были осторожны и хитры. Глоппи быстро учились. И этой  причине загонной охотой, в основном, промышляли их многочисленные выводки, сразу же после того, как становились на крыло. И снабжали вкусняшками своих ленивых предков года три-четыре, покуда им не надоедало кормить пару прожорливых бездельников. После чего стая распадалась, и старшим глоппи приходилось снова заниматься продолжением своего паразитического рода, дабы сохранить жизнь, здоровье и… привычный уклад существования. Не сказать, чтобы такая модель выживания была особо успешной для их популяции – слишком много молодняка погибало ещё в розовом сопливом детстве – однако и вымирать эти страшилки не собирались; время от времени плодясь так, что бывали вынуждены покидать скалистые пики, расположенные, где-то посреди самых непролазных дебрей Мрачной тайги в поисках более богатых дичью охотничьих угодий.
По сему, старший глоппи крыльями парусами замахал, пропуская вперёд писклявую стаю, а сам воцарился на воздусях, дожидаясь, покуда оголодавшая детвора, одолеет дичь, рискуя, по младости и бестолковости, здоровьем и жизнью. Да и дьявол с ними; они со своей ненаглядной ещё настрогают.
Оголодавшая орава, истошно завопив, кинулась вниз.
- Не зевай, - рявкнул кругляш, выпалив из одного ствола и тут же перекинув его Щупу.
Ошалевший от нежданного приключения Элоизий, хоть и столбел с разинутым ртом, но оружие поймал ловко. Руки ожгло, но не сказать, что нестерпимо. Пузыри, конечно, появятся, но это после. А до того «после» ещё дожить надобно. И мальчишка был твёрдо намерен это осуществить.
Стая, потеряв одного из своих и оглохнув от грохота – есть ведь преимущество в большом-то калибре – рассыпалась в разные стороны. Папа-глоппи гневно заорал, собирая мелкотравчатую бестолочь для нового нападения; жрать ведь охота, а мелюзга что творит? Совсем старших не уважает.
- Одним меньше. – Кругляш подмигнул Щупу. – Выстрел мой в замке должны были услышать… Наверняка услышали. Звук моего громобоя там всем известен. Но вот успеют ли на подмогу?.. Так что, паря, не зевай. Сейчас самое веселье и начнётся. Готов?.. Да, даже, ежели и не готов. Поздно уже. Принимай охотничков…
Мелкие глоппи, первый страх преодолев, снова собрались в стаю, и кинулись вниз.
- Пошла потеха, - зло засмеялся кругляш, извлекая из-за своей широченной спинищи кинжал, каким и дрова при случае колоть было способно. Простой такой, с лезвием листовидным, без изысков. Но первого самого отважного или голодного глоппи он рассёк им от головы до хвоста, без усилий, почти элегантно.
- Минус два! – заорал солдат Ордена. Страх был ему не ведом.
Щупу бы такое весёлое настроение. А тут вдругорядь бы не опозориться. Элоизий издал мощный звериный рык, точнее, заскулил по-щенячьи и как размахнулся, как треснул по подлетевшей вражине. Точно бы головёшку ей расколол, ровно скорлупу гнилого ореха, кабы попал. Но не судьба. Левую щёку словно кислотм разъедающим пламенем опалило; ох, не соврал кругляш, хвостами глоппи стегали мастерски. И больно-то как… Щуп зло завизжал и замахал пистолем-дубиной пусть и беспорядочно, но часто. Кажется, по кому-то попал. Могло статься, даже два раза, если судить по короткому вражьему выкрику и потому, что после ещё чего-то хрустнуло. Это мальчишку приободрило. До победы в жаркой баталии было ещё далеко, но ведь устоял. Устоял и свою лепту в Викторию внёс. Хорошо же… Можно и глаза открыть.
Кругляш рубился – Щуп, даже обзавидовался. Вокруг него почти вся стая собралась. А он, окаянец, знай себе кинжалом помахивал, и лыбился. Всё ему нипочём. Под ногами коня, вон уж сколь извивающихся обрубков насеяно. Мальчишка глянул вверх. Там глоппский родитель, в сомнениях пребывал. Мотало его тушу из стороны в сторону, то под облака рвался, то снова кидался вниз. Понятно: из осторожности упорхнуть хотел, но жрать хотелось сильнее. Вот и переживал.
И тут слуха Элоизия достиг жуткий вопль. Мальчишка в ту сторону глянул и на секунду замер: кричал его пони. Почти, как человек кричал, буквально рыдая от боли. На его крупе примостилось сразу два глоппи. Твари чуть ли не в кольца закручивались, впившись в тело несчастного животного.
Щуп побледнел. Не от страха на сей раз – от ярости. И, очертя голову, кинулся на выручку своему бессловесному другу.
Однако ж хорошая из пистоля булава вышла. Навершие рукояти тут же окрасилось грязно-бурой липкой и до отвращения дурно пахнущей кровью. Один вражеский череп Элоизий в этой сече таки раскол. Оставался ещё один. Делов-то: с одним он точно совладает. Только… Только от чего вдруг всё потемнело?
Глаза Элоизия, без его воли, полезли куда-то вверх.
- Ох, ты ж матушка заступница, - прошептал он вмиг побледневшими губами.
Видать, не взвалить ему на плечи свой крест. Видать, ошиблись монахини. Эх-ма, жалко-то как. И помирать совсем не охота. Сверху, перекрыв солнечный свет парусами крыл, шёл на него в атаку сам вожак стаи.