Ключи на тумбочке

Эмиграция всегда разная. У каждой волны — свой звук, своя температура, свой вкус. Уезжать из СССР в Америку в конце восьмидесятых — одно. Переезжать во взрослой жизни в Европу после пятнадцати лет на Западе — совсем другое.
Но тогда, в двадцать четыре, я обо всём этом не знала. Я просто уезжала.

— Ну всё, давайте присядем на дорожку. Ключи не забыла выложить? — папа старался говорить обыденно.

Даже мама, гордо хранившая осуждающее молчание и долго отказывавшаяся подписывать документы, всхлипнула.

И тут — да, накатило то самое ощущение поминок. Связка ключей падает на тумбочку — и звук этот, удар металла о дерево, пробирает до костей.

«Сейчас на вокзале я попрощаюсь с родителями и братом навсегда».

Слёзы подступили сами, сердце забилось где-то в горле.

До этого я была слишком занята: открепление от ординатуры, снятие с учёта, отказ от гражданства, сдача квартиры, продажи, покупки, чемоданы. Меня щадили — сломанная нога, маленький ребёнок. Вся тяжесть легла на «взрослых» — мужа и бабушку.

От тех дней остались обрывки — как плёнка, испорченная временем.

«Уезжать страшно, а оставаться ещё страшнее», — сказала я другу, сжимая подаренные им на прощание серебряные серьги.

Я лукавила. Страха не было. Была обида. Глухая, тяжёлая.
За себя — краснодипломницу, которой не нашли достойного распределения.
За мужа — которому снова и снова отказывали в работе из-за анкетных данных.
За ощущение, что ты здесь лишний.

Мы тогда и представить не могли, что будет с этой страной. Что всё рухнет. Что родители окажутся за границей вслед за нами. Что исчезнут длинные письма, начинающиеся с «дорогие родные», а появятся Skype, WhatsApp, Zoom.

Мне казалось, что это — большое приключение. Сказочная страна, где все холодильники полны, люди улыбаются, а возможности стоят в длинной очереди, чтобы попасть к нам первыми.

Про Америку я знала только из одного письма из Бруклина — где крыс было больше, чем людей. Но мы-то ехали не туда.

— Твой диплом, девочка, там никому не нужен, — ворчала главврач в травмпункте, снимая гипс. — Здесь ты врач, а там будешь тарелки мыть.

— У меня всё получится, — отвечала я и мучительно пыталась влезть распухшей ногой в сапог. Не влезла. Папа наложил лангету.

ПЕРВАЯ ОСТАНОВКА — ВЕНА

— Сходи сам. Я не понимаю, что здесь покупать, — умоляла я мужа.

Мы стояли в обычном супермаркете. Я — на костылях, с лангетой, обёрнутой целлофаном. Передо мной — полки, ломящиеся от йогуртов и сыров с названиями, которые я не могла ни прочитать, ни произнести.

«А если я куплю что-то не то? Если потрачу последнее?»

Муж взял меня за руку.

— Постой тут. Я сам.

Вена казалась городом из сказки. Но даже зайти в магазин я боялась.

ПОТОМ — ИТАЛИЯ

Бараки. Деревянные стены со щелями. Холодный бетонный пол. Двухъярусные нары. Канун Нового года.

Бабушка, пережившая революцию, две войны и эвакуацию, уткнулась в стену барака:

— Здесь я и умру.

А двухлетний сын мечтал об аттракционах в парке. Мы проходили мимо каждый день — на перекличку. Денег не было.

— Ты уже почти взрослый, а всё ноешь, — сказала я однажды и потянула его прочь.

До сих пор вспоминаю этот момент с болью и стыдом.

ПОТОМ НАСТУПИЛА ЖИЗНЬ

И чужая страна стала медленно, осторожно открываться перед нами.

Я перестала бояться телефонных звонков на английском. Получила права. Научилась ездить по хайвеям. Мы нашли работу, друзей. Дни стали похожи на дни.

Но эмиграция — это череда казусов, побед и поражений.

Когда нас привезли из аэропорта в пригород Детройта, я увидела мужчину в шортах и вьетнамках, бегущего по снегу.

— Они что, суперзакалённые? — шепнула я.

Оказалось, что никто не ходит пешком. Пешей доступностью не считались даже сто метров.

Я много лет потом переживала, когда по медицинским показаниям приходилось лишать кого-то водительских прав. Как же они, бедные, теперь будут жить?

ПЕРВАЯ ПОКУПКА В ПРОДУКТОВОМ

Кассирша — огромная, весёлая, чёрная женщина — гремит голосом:

— Твони!

Я оцепенела. В спецшколе мой английский считался приличным — но что за неизвестное «твони»?

Я дрожащей рукой подала ей купюры. По сдаче поняла: «Твони» — это небрежное twenty.

Таких «твони» было много. И каждый раз я пряталась за мужа — человека, который говорил хуже меня, но не боялся совсем. Потому что ему, в отличие от меня, уже нечего было терять.

ЕЩЁ ОДИН УРОК

Барбекю у пожилой пары — добрых, образованных американских евреев. Муж жарит гамбургеры. Жена смешивает коктейли. В доме играет «Лебединое озеро».

— Вы когда-нибудь бывали в опере или на балете? — спрашивает она с лёгкой высокомерной улыбкой.

— Разумеется, — отвечаю, не менее высокомерно. — У нас был Большой театр. Very sad we can’t go anymore…

Я произношу can’t как кант. Так учили в школе.

Женщину передёргивает:

— Кент, dear…

Мне понадобилось пару лет и знание американского сленга, чтобы понять, почему она покраснела.

МАМА

Мама приехала через год. Вроде — в гости или с инспекцией.

Я открыла дверь — она стояла на пороге с двумя чемоданами, в той же старой каракулевой шубе.

— Ну что, пустишь? — спросила сухо.

Я пустила.

Первые дни мы почти не разговаривали. Она спала на диване в гостиной, вставала рано, пила кофе одна. Я не спрашивала про развод. Она не объясняла.

Но однажды вечером, когда сын уже спал, а муж ушёл на подработку, мама вдруг сказала:

— Ты же знаешь, я не хотела тебя отпускать. Думала — всё, потеряла. Навсегда.

Я молчала.

— А потом поняла, — она повернулась ко мне, — что ты сделала первая то, на что я не решалась.

Мама прожила у нас три месяца. Все сроки возвращения прошли. А потом нашла работу через родственников — психологическая поддержка пожилых в еврейском центре — и переехала в Чикаго.

Она отказалась возвращаться в Россию на интервью для объединения семьи.

— Я туда больше не поеду, — сказала жёстко. — Даже за документами.

Я поняла: она приехала не ко мне. Она приехала от.

И это было нормально.

Мы виделись редко. Звонили по праздникам — коротко, по делу.

Много лет спустя брат перевёз её в Сиэтл. Она живёт там теперь — в доме престарелых, с видом на сад.

Мы так и не стали близки. Но мы обе сбежали. Каждая — по-своему.

ОТПУЩЕНИЕ ПРИШЛО НЕ СРАЗУ

Но в какой-то момент я поняла, что положительных воспоминаний стало больше.

Вот мне двадцать восемь. И у меня — собственный дом. Пусть в кредит, но дом. Такое в СССР мне бы и не приснилось.

Я уже в резидентуре. Ночное дежурство в кардиологической реанимации. После простуды остался изматывающий кашель — до удушья.

Самая недоверчивая медсестра — та, что жаловалась начальству, — приносит стакан горячего чая с мёдом:

— Пойдите, доктор, полежите. Мы справимся.

Я стою с этим стаканом, и слёзы выступают сами — от кашля, усталости и неожиданной доброты.

Впервые за всё время мне кажется: у меня получится.

И американские улыбки уже не раздражают. Хорошо, когда люди улыбаются утром. И когда на вопрос «How are you?» не грузят проблемами, а отвечают: «Good».

Однажды я ехала на важное интервью. Волновалась. В лифте незнакомая женщина сказала:

— Красивое платье. Вам удивительно идёт.

И я вышла уже другим человеком. Иногда поддержка — одно слово от чужого человека.

1994 ГОД. МОСКВА

Мы с бабушкой стоим в параллельных очередях на паспортный контроль.

Пограничница долго изучает мой американский паспорт, поднимает глаза:

— Чего она тут лыбится?

«Ну вот, мы и вернулись», — думаю я.

Москва встретила меня напором чувств: радостью друзей, завистью некоторых, шоком от перемен и знанием, что назад дороги нет. Страна, которую мы покинули, больше не существует.

Мне годами снился один и тот же сон: телефонная тумбочка, дисковый аппарат, книжка с номерами. И каждый раз я не могла найти ни одного. Иногда во сне исчезал целый дом.

В реальности всё оказалось проще.

Я приезжала много раз — из Америки, потом из Германии. С бабушкой. С сыном. Одна.

Встречи, музеи, театр, друзья.

— Что посоветуешь посмотреть? — спрашивала я приятеля.

Он смеялся:

— Я привык, что это ты мне советовала.

Москва менялась стремительно. Я восхищалась. Ужасалась. Чувствовала себя то москвичкой, то самозванкой.

И так радовалась, когда однажды прохожая спросила, где почта, и я смогла уверенно показать дорогу.

В Москве остались близкие друзья — те, с кем можно молчать и говорить обо всём. Те, кто помнит меня прежнюю.

Но я возвращаюсь к ним в гости — не домой.

Недавно одногруппница сказала:

— Галка, ну когда ты уже вернёшься? Я знаю, что тебе там плохо.

Она была уверена.

Но нет. Мне не плохо.

Я прожила большую часть жизни вдали — выросла, училась, работала, растила детей, пережила потери, снова выходила замуж, дружила, строила, менялась.

И теперь я знаю точно: возвращаются не туда, где родились. Возвращаются туда, где можно остаться собой.

ЭПИЛОГ

Страна, из которой я уехала, исчезла. Страна, в которую приехала, изменила меня.
А внутри всё равно тихо звенит тот самый звук — звук связки ключей, падающей на тумбочку.

Не прощание.
Не начало.
Момент, когда мир разделился на «до» и «после».

И, может быть, именно в этот момент я впервые стала собой.