Былое и...

«Былое и…»
Василий Шишков

О книге
Первая часть книги («Былое») сборника рассказов «Былое и…» Василия Шишкова — это рассказы о нас, нашем месте в круговороте бытия. Книга может провоцировать читателя во время и после прочтения задаваться вопросами о жизни и отношении к ней. Возможно это позволит вспомнить о давно зарытых в глубине души событиях, вернуться к принятым когда-то вопреки принципам решениям, переоценить их мотивы и последствия. В некоторых рассказах нет перевода с украинского, так как это хорошо понятно из контекста.
Вторая часть книги («Грядущее») — о возможном, но иногда очень нежелательном будущем, когда новые научно-практические достижения человечества могут работать против него.







Былое…
(1-я часть)


Уважаю


По рассказу Сергея Константиновича Тихомирова


Ольга Викторовна на новогодние праздники, как всегда, устроила большую охоту. В Завидово поехали на пяти машинах, большой компанией. Перекусили с небольшой выпивкой. После этого стали расходиться по номерам. Ольга Викторовна познакомила меня со старшим егерем, Михаилом, крепким здоровым мужиком, и посоветовала идти с ним.
Мы пошли с ним на свой крайний номер. По глубоким сугробам молча шли вдоль узкой просеки в глубину леса. Полезли на дерево, а там на высоте шести – семи метров нас ждал маленький домик, с крышей, столиком, перилами, удобно приспособленными для стрельбы. Присели на скамеечки. Разговорились. Оказалось, что егерь тоже служил на Кольском, примерно в тех же местах, где и я, только на пару лет раньше. Начали вспоминать службу. В это время издалека раздались первые выстрелы.
Михаил, как мне показалось, нехотя достал своё ружье. Положил на столик. Осмотрел мой ствол.
— Ну что, тунеядцы, алкоголики, живодёры, начнём?
— Да, уж начали...
— Вот-вот... Начали палить... Ольга ваша прямо мужик в юбке, как дорвётся до крови, за уши не оттянешь. — Михаил осторожно посмотрел на меня, так как я был человеком в их компании новым.
— Есть такое дело. Азартная баба.
— Точно, азартная. В прошлый раз вообще до темна устроила бойню...
— Она и с вертолёта любит...
— Ну да. Деньги не порок, только, чтоб их было впрок. — Михаил посмотрел на меня и подмигнул: — Давай, Константиныч, устраивайся поудобнее. — Затем продолжал: — зверь, он вон оттуда пойдёт, — показал в сторону просеки. — Давай бери ствол, и поехали... То есть посидим, постреляем... — Я сделал какое-то неопределённое движение, которое не осталось Михаилом не замеченным. — Так чего ты? Оружие надо бы уже наизготовку...
— Да...
— Ты, что, не хочешь, что ли?!
— Миш, знаешь, не хочу.
— Правда?
— Правда. Не хочу и… не могу больше убивать! Не могу! Вот и всё.
— Как так? А, как азарт? А поздравления, в случае…
— Не могу и не хочу убивать!
— Ну... — Михаил вдруг расплылся в широкой улыбке, — ну, тогда уважаю! — Он протянул мне свою широкую пятерню, продолжая открыто улыбаться. — Уважаю, тебя, Константиныч, правда. — Левой рукой он полез за пазуху. Достал большую, нестандартных размеров фляжку. — Со стола отлил, — пояснил Михаил. — Давай, Константиныч, — сказал он, протягивая мне флягу.
— Жалко зверя. Можно и так согреться на свежем воздухе, без живодёрства...
— Вот именно. Ох, как жалко. Кх... Надоела эта мясорубка! — Подтвердил Михаил после первого затяжного глотка.





Не останавливайся!

— Сними свой крестик! — командует шеф. Я мешкаю. — Ну?!.. — Он сердито смотрит на меня.
Я убираю с лобового стекла табличку с красным крестом. Шеф торопит. Предстоит встреча с важным спонсором, который обещает деньги для нового оборудования. Спонсору выгодно: после благотворительности его фирма получит хорошие льготы по кредитам, будут планы по расширению поставок. Шефу тоже выгодно: после подписания клиника получит хорошее оборудование, а сам он — хорошие «откаты». Рука руку моет. Всем хорошо, всем выгодно! Шеф что-то бормочет о том, как медленно тащимся. Впереди пробка. Все едут медленно — ДТП. Ещё нет ни гаишников, ни скорой. В правом ряду разбитая легковушка, в кювете — «Газель». Опершись о «Газель», стоит мужчина с окровавленным лицом. Шатаясь, он пытается голосовать. Я невольно притормаживаю.
— Не останавливайся, к-к-к…! — рявкает шеф. Едь! Не вздумай заниматься тут десмургией или ещё реанимацией… Едь, кому говорю! — Я нажимаю на акселератор.
В конце встречи со спонсором, которая завершилась подписанием договора, шефу звонит мобильный.
— Что?! Как?!... Сашка, да ты что! — По разговору догадываюсь, что он говорит с нашим реаниматологом.
— Света… — Лицо шефа сильно напряжено, сосредоточенно. Он не обращает ни на кого внимания, даже на спонсора. — Разрыв чего?!... И ещё что? Как, к-как?! А где это случилось? Что?! Она в «Газели» сидела, на нашей трассе?
Назад гоним ещё быстрее. На месте ДТП стоит в кювете разбитая «Газель» и на обочине машина гаишников.
— Не останавливайся! — кричит мне шеф. Я машинально чуть притормаживаю перед машиной ГАИ, но не думаю останавливаться.
— У Светы моей переломы и подозрение на разрыв селезёнки… Представляешь? Жми давай! В этой дурацкой «Газели», которая торчала там, надо же… Кто там сегодня по травме и по хирургии дежурит?                01 февраля,2023г.

Только не опоздать!

Посвящается Валентине Александровне Васильевой (Кулагиной)


Возможно, ты будешь догадываться, что я вижу и знаю, где ты и твоя семья и всё, что с вами происходит. Сама ты, несмотря на твой современный, прогрессивный подход к пониманию мира, тоже можешь допустить такую мысль — где я. Знаю, что ты хорошо помнишь ту возвышенность, около кольцевой дороги.  Когда медленно поднимаешься по широким ступеням вверх, проходя мимо гранитных плит, запрокидываешь голову, смотришь на зеленеющие ветви лиственниц, сосен, смотришь сквозь них выше, туда, где за серебристо-белыми облаками проглядывает бездонное сине-голубое небо, и еще выше, — туда…

Помнишь, как я когда-то рассказывала или хотела рассказать тебе свои детские воспоминания? Сейчас, после всего произошедшего, спустя десятилетия, пролетевшие за мгновение, всплывающее мимолетным сном, я вспоминаю, как это было. Мои воспоминания пятилетнего ребенка навсегда врезались в память. Вспоминаю начало той зимы. Наступили холода, но это была не самая суровая зима для наших мест, и не было ничего необычного в тех зимних морозах, последствия которых спустя десятилетия многие стали преувеличивать. Во всём тогда чувствовалось какое-то колоссальное напряжение: в лицах взрослых родных и чужих людей, в их разговорах. Радио у нас тогда не было, все напряженно вслушивались в редкие известия и разговоры о том, что происходит вокруг. Напряжение чувствовалось в природе, во всём. Казалось, что даже все предметы стали вести себя как-то по-другому: то дверь громко скрипнет, то щеколда сильно щёлкнет, то ветер в трубе завоет как-то иначе — тревожно. Даже снег начал сильнее скрипеть под ногами, как будто предупреждая о каких-то испытаниях. Морозы крепчали, и бабушка заставляла меня одеваться теплее: под маленькую штопаную телогрейку наматывала на меня старый шерстяной платок. Взрослым приходилось топить избу три раза в день, а то и чаще. Мать с бабушкой тайком, глухими тёмными ночами таскали из нашего сада во двор брусья, из которых когда-то был построен наш сарай. Этот добротный сарай отцу пришлось сломать в конце тридцатых, потом пришлось отдать в колхоз коня, корову, овец, чтобы его не причислили к кулацкому сословию и не сослали в Сибирь. И вот, спустя несколько лет, мать с бабушкой тайком таскали свои же брусья, из которых был построен разрушенный сарай, тихонько пилили их во дворе и топили ими печь.
Начиная с этой зимы и в последующие долгие годы всегда чувствовался дефицит с едой. К напряжению с недоеданием привыкали с трудом, особенно когда кто-нибудь из младших сильно простуживался. Молока в доме не было, обычный белый и чёрный хлеб давно исчезли. Вспоминаю, как несколько раз бабушка просила меня долгое время держать ладонь на груди у моего младшего братишки — Вити. Он тогда сгорал от сильного жара.
— Чувствуешь, как у него стучит в груди? — спрашивала она. — Держи, держи, а когда перестанет стучать, то позови, — спокойным голосом говорила она, а потом сама уходила заниматься по хозяйству и с другими детьми. Матери дома почти никогда не было, она много время проводила на работе.
Тем летом и осенью всем казалось, что напряжение идёт откуда-то с запада, оттуда, где зарождаются грозовые тучи с холодными ливнями. Тогда грозовые раскаты того лета звучали предвестниками больших бед и тревог. Однако в ноябре, после того как земля плотно покрылась снегом, все почувствовали, что основное напряжение идет с юга. Вначале это были непонятные, еле слышимые звуки, но к концу ноября непонятный вначале шум превратился в пугающий грохот. Где-то там, совсем недалеко, километрах в десяти — пятнадцати южнее нашего села стояла линия. Ломаная линия фронта с её невидимыми никому и неведомыми изломами и завитками сотрясала землю вокруг.
В начале осени, мать с бабушкой решили собирать какие-то вещи на случай эвакуации, но события развивались стремительно, и к ноябрю всем стало ясно, что бежать было просто некуда. Немец упорно пробивался откуда-то с юга, в сторону Рязани, на северо-восток и на север, в обход Москвы. С начала войны нашу Коломну немец ни разу не бомбил, говорили, что кто-то из родственников бывших немецких хозяев Коломзавода просили Гитлера не бомбить их бывший завод и город. Скорее всего, это были просто разговоры, — немцу нужны были коммуникации, чтобы с тыла идти на столицу. Соседние Озёры и особенно Каширу немец начал бомбить ещё в конце октября. Эхо взрывавшихся бомб разносилось по округе быстрее любых новостей, но в начале декабря началось активное противостояние. Линия фронта встала. Потом она задрожала. Вначале непонятный шум превратился в раскаты взрывов. Днём и ночью гремела непрерывная канонада. Долгими зимними вечерами вся южная половина неба озарялась то яркими, то тусклыми всполохами, сопровождавшимися грохотом. Потом постепенно к Новому году всё стихло. В людях затеплилась надежда на то, что после того, как мы вытерпим, выстоим, придёт и победа над врагом, а с ней — мир и спокойствие на нашу землю.
В конце января мама родила нашу младшую сестрёнку. Жизнь, несмотря на смертельные угрозы, продолжалась. В конце зимы и весной, когда линию фронта наши отодвинули далеко на запад, на лицах людей стали появляться редкие улыбки. Я хорошо запомнила весну наступившего года. Ока разливается у нас всегда широко, до изгороди нашего огорода. Мы с бабушкой спустились к окопам, которые рыли около нашего огорода военные строители-узбеки в начале осени. Начался ледоход. Красивое это зрелище, когда Ока широко разливается на километр – полтора от высокого лесистого берега на той стороне до нашей изгороди, до окопов. Под водой и льдом остаются широкие заливные луга и поля, большие и маленькие озёра, вербы, растущие вдоль озёр. Всё водное пространство от берега до берега оказывается покрытым гигантской движущейся массой снега и льда. Всё приходит в движение. Так было всегда — и раньше, и потом, но только не так, как тогда, — весной сорок второго. Тогда на льдинах плыли трупы, трупы наших солдат. Многие с забинтованными головами и руками. Бинты почти на всех трупах были окрашены тёмно-красным, коричневым. Несколько раз видели проплывавшие окровавленные трупы лошадей. На следующий день я спустилась к реке с мамой. Она держала на руках нашу маленькую сестрёнку. Бабушка осталась в доме с остальными детьми. Мы стояли с мамой на пригорке, между окопов, и смотрели на ледоход, я почувствовала её руку на своём плече. Моя мать такая неразговорчивая со своими детьми, вдруг заговорила:
— Я бежала за поездом по шпалам, а в животе у меня эта Люська бултыхалась. Наверно, она, как и я, задыхалась тогда. Как она это выдержала, не знаю. Я бежала и кричала ему вслед. Бежала я, бежала, споткнулась о шпалы и упала, думала, что так и рожу там, на снегу, на рельсах… Состав, за которым я так спешила, так и не остановился. Эшелон проходил мимо — на фронт. В том поезде ехал твой папка. Его из Кирова, из эвакуации, забрали на фронт. Где он сейчас? Последний треугольник от него пришёл откуда-то из-под Воронежа… — Мать замолчала.
Некоторое время мы стояли в тишине, глядя на ледоход, а на льдинах, как и вчера, лежали трупы убитых, забинтованных солдат. Потом мать, всегда такая выдержанная, вдруг заплакала. Я крепилась, я думала, что я стойкая, но из глаз моих независимо от моей стойкости потекли слезы.
— Мама, мамочка, ну чего ты? — Я попыталась обхватить её обеими руками, но тут закричала маленькая Люся. Мать мне всегда казалась какой-то неразговорчивой, она постоянно была в делах. Дни и ночи мама проводила на ферме, и дома она тоже всегда была занята хозяйством, а тут разоткровенничалась, расплакалась. Несмотря на кричащую Люсю, мама продолжала стоять на бугре и смотреть на проплывающие льдины с убитыми бойцами.
— Брат мой, Иван, он ведь под Каширой служил. Последнее письмо от него в октябре пришло. Уж полгода, как нет никаких известей от него. Может, и он где-то здесь проплывает мимо нас, среди этих льдин, а мы не знаем.
— Мама, мама! — Мне захотелось сказать ей что-то доброе, ласковое, но только я не знала — как. — Мама, так если дядя Ваня где-то рядом, в Кашире, то он обязательно к нам заедет, как тогда, когда он привёз мне деревянную куклу! Помнишь?
Мать на некоторое время прижала меня левой рукой к себе, потом переложила Люсю на левую руку. Малышка после этого притихла.
— Помню, — ответила мать и тихо добавила: — Дай-то Бог. Только вестей от него давно уж нет. А под Каширой было ох как тяжко… — Потом мама перекрестилась, перекрестила меня и, шепча что-то неслышимое мне, трижды перекрестила ледоход с телами павших бойков, проплывавший у наших ног. — Царство Небесное воинам нашим, которые… Живы! — полушёпотом проговорила она.


Я не могла не поделиться с тобой своими детскими воспоминаниями, но как донести до тебя это сейчас, после всего?  Теперь это сделать практически невозможно, если только… Раньше мне казалось, что я была неправа в воспитании твоего отца, была мало требовательна к нему. Я всё время хотела, чтобы он стал намного лучше, чем тем, каким он был, когда рос и каким он стал в конце концов теперь, но… Всё теперь идёт по-другому. Отец твой и мать не разговаривают с тобой уже два года, хотя средства связи сейчас доступны как никогда. Я вижу, где и как ты живёшь. Твоя семья хорошо устроилась за деньги, оставшиеся от твоего деда. Деньги, которые доставались ему тяжёлым трудом, на серьёзной, ответственной работе. В конце концов он так и сгорел на своей работе, не завершив задуманные дела на благо своей страны. Я часто укоряла твоего отца в том, что он живёт на всем готовеньком, что пользуется тем, чего сам не заработал. Зато теперь вы живёте в комфорте, в тёплой, уютной, далекой стране. Тебе теперь можно всё. Ты позволяешь себе очно и заочно поливать грязью на свою бывшую родину, на её народ. Такая вседозволенность, такая лёгкость чувств, поступков, такая кажущаяся лёгкость бытия. Но… У тебя уже нет своей родины, у твоих детей теперь тоже нет родины. Да, ты сейчас, проедая и пропивая трудовые деньги своего деда, продолжаешь поносить страну, в которой родилась ты, твой муж, твои дети. В конце концов ты поносишь память своих прадедов, дедов. Пройдёт не так уж много времени, ведь человеческая жизнь — одно лишь мгновение, и до тебя, надеюсь, дойдёт, что путь твой — в никуда, но, может быть, тогда будет поздно.
Теперь с высоты времени и пространства мне трудно до тебя что-то донести, но я собираюсь, я буду к тебе приходить. Пусть это будет совсем не просто, но я постараюсь делать это, конечно, далеко не каждую ночь, но… Я постараюсь. Понимаю, что не смогли твои родные отец и мать дать тебе Веру, — это их беда. Они не смогли дать тебе то, что нужно для жизни и, главное, для будущего, — твоего и твоих детей. Истинную Веру. Веру в свою страну и свой народ. Поэтому, хоть изредка, я буду напоминать тебе о твоём прадедушке, участнике той Великой войны, которого ты застала и хорошо знала. Я буду напоминать о бомбёжках, под которые он попадал, о боях с немцами, про которые он совсем не любил рассказывать. И ещё я постараюсь приходить к тебе любимой рекой твоего отца. Да, когда-нибудь я внезапно приду к тебе в твоём неспокойном сне ледоходом разлившейся реки Оки весной сорок второго года. Ты увидишь на льдинах…
Я верю, что всё переменится к лучшему, но… Только бы не опоздать!
30 апреля, 2023 г.


Поворот

1.

— Мама, мою Лялю забыли! — воскликнула Света, разбирая игрушки, которые недавно высыпала из мешка.
— Не расстраивайся, доченька, у нас скоро будет настоящая ляля, и ты будешь с ней, точнее, с ним играть, и мне будешь помогать. Ты ведь хочешь, чтобы у тебя был настоящий братик, а не игрушка? — откликнулась мама Светланы, разбирая коробку с бельём.
— Ну это да, а как я буду сегодня спать без Ляли?
— Зато у тебя есть мягкий, ласковый Миша. Неси мне его! — Мама девочки достала из коробки детскую подушку, подошла к дочери, взяла игрушку, положила на подушку, и запела:
— Спят усталые игрушки, мишки спят, одеяла и подушки ждут ребят … — Она подошла к детской кроватке, в углу комнаты и, качая подушку с игрушкой, положила у изголовья. — Вот и кровать папа тебе успел собрать, и у тебя будет уютный уголок, где можно спать и смотреть сладкие сны.
— Да… А где ты с папой будешь спать сегодня?
— Наверно, на диване, если папа сможет разгрузить свой прицеп.
В это время в прихожей послышался шум.
— Наташа, подойди ко мне… — Мама Светы пошла на зов. В коридоре муж заносил связанные стенки и полки шкафа.
— Хочу с тобой посоветоваться. Где мы будем этот шкаф ставить?
— Так это же детский шкаф. Значит его надо в комнату Светы.
— Это понятно, а тогда где будем делать детский спортивный уголок?
— Саш, а ты спрашивал у хозяев разрешение на сверление и установку спортивного инвентаря?
— Согласие хозяев на сверление есть, да там и немного дырок надо.
— А сам инвентарь где?
— Договорился, но… Но пока, наверно, нескоро дадут, это же…
— Тогда не проще ли установить детский шкаф в комнату Светы, а когда получим всё для спортивного уголка, тогда и решим, что и куда?
— А вещи для маленького куда будем класть?
— Ну, наверное, в наш шкаф, а потом…  А как ты диван наш потащишь? Я же боюсь тебе помогать.
— Правильно делаешь, что боишься. Так же, как и холодильник. Мне с холодильником Иван помог. Хороший мужик, этот Ваня. Помнишь, ещё в первый раз, когда только приехали смотреть квартиру, мы тогда с ним познакомились.
— Да, он, по-моему, из Новошатска.
— Короче, он скоро на обед придёт с работы, ну тогда и занесём по-быстрому.
— Успеете?
— Конечно, я же спинки открутил.
— А когда ты поедешь?
— В обед… Как только, так сразу. Разгрузимся, сложим всё, и — вперёд.
— И прицеп потащишь?
— Так он сам покатится, даже будет меня подталкивать: давай, давай! Ну а потом, как отец будет бросать хозяйство и уезжать без прицепа?!
— Саш, только обещай, что…
— О!.. Обещаю быть хорошим мальчиком, не брать с собой по пути плохих девочек и тем более мальчиков, и тем более…
— Саш, не дури! Пожалуйста, мы тебя очень ждём, поэтому едь через Ламай, не поворачивай на этот Старо...
— Как захочешь поломаться и любимой улыбаться, то ты время не теряй, а скачи скорей в Ламай!
— Саш!.. Ну правда! Ты ведь хочешь, чтоб у нас всех, а главное у твоих деток, было хорошо?
— Наташа, правда-правда! Я знаю то, что всё у нас будет хорошо, это настоящая правда, да-да-да! — Александр потянулся к жене. Взял её за кисть, перебирая пальцами выше к локтю. Жена откликнулась на его жест, приблизившись к нему, стала слегка придавливать мужа своим выпуклым животом.
— Саша, ты чувствуешь? — спросила Наталья. Александр мягко коснулся живота супруги своей левой ладонью.
— Да!.. Так!..  Видчуваю! Як цэ у вас гово;рять?   
— Саша, прекрати сейчас же! — Жена несколько отстранилась от мужа.
— Мэни; здае;ться и;нколи я чую,
  як серце всэ;свиту надри;вно стукоты;ть
  и вла;сным серцем я йому; втору;ю
лэчу;, лэчу; у зо;ряну ту мить… 
— Откуда ты берёшь такие вирши, стишки? — воскликнула Наташа.
— А, всё оттуда… Когда реабилитировался, при храме, где я по твоей протекции приходил в себя, после… Да ты ведь знаешь, что это недалеко отсюда. Мир так тесен… А там был такой же, как я, только с твоей Черниговщины, и с большим стажем. Он был сильно повёрнут на всей этой кухне с самостоятельностью — самостийностью. Со всеми только на своей мове — суржике размовля;л, а по вечерам нас своими стишками кормил. Вначале это было, как испытание, а потом привыкли. Мне даже некоторые понравились. Слушай, у вас там все такие космические? — Александр снова потянулся к жене. Ведь ты… Ты же — Всэ;свит! — Вселенная! Космос!
— Дураков везде полно и дур тоже, но в наших местах, кстати, очень много русских сёл, где старообрядцы издавна жили, а теперь…
— Теперь немножко другие времена.  А за;раз, вже и;ньша зара;за! Алэ;…  Ты такая мягкая… — Александр нежно погладил выпуклый животик жены, а Наташа прильнула щекой к груди мужа.
— Чувствуешь нашего малыша? — Она подняла глаза вверх, улыбаясь.
— Чувствую, что кто-то есть, — ответил ей Александр.
— Если чувствуешь, то ради малыша нашего, ради нашего чувства, ради меня, ради всех нас, пожалуйста, не поворачивай… Не делай поворот на этот Староберёзов — едь домой через Ламай!
— Наташенька, дорогая, это больше ста километров по забитой машинами трассе надо объезжать всю округу! Ты представляешь, сколько бензина, а главное, сколько времени это займёт? Тогда я не успею на вечернюю электричку к вам. А ещё отец хотел по-быстрому смотаться в Новые, ты ведь знаешь, это — около Трёх Сестёр. Он хотел, чтоб внезапно так, резко забрать бабку Нюру с собой, пока она будет растерянной от неожиданности. Он собирался сегодня за;видно доехать до неё и вернуться, а выезжать собирался сегодня в ночь. Без бабки Нюры никуда он не поедет.


2.

После сборки мебели и быстрого обеда Александр тихонько поцеловал Свету, которая заснула в кроватке со своим Мишей. Взял барсетку с документами и ключами, вышел из подъезда. У любимой «четвёрки» его ждала Наташа. Она стояла с небольшим пакетом.
— Здесь в контейнерах домашние котлеты — вечером поешь и домашних угостишь, а в бутылке компот. Ты ведь в дорогу не пьёшь, так, может, потом выпьешь.
— Компот не водка, много не выпьешь!
— Саш, ну хватит про водку. Только обещай, что не через Староберёзов, только через Ламай, хорошо?! — она напряжённо всматривалась в его лицо.
— Если хочешь прямо в рай, то скачи скорей в Ламай…
— Саша, дорогой, — поставив сумку на капот, она потянулась к нему, обняла его. Наташа уперлась спиной в его водительскую дверь. — Не через Староберёзов… — выдохнула она.
— Дверь, Наталья, открывай, чтобы я скакал в Ламай! — Ему никогда не нравилось долго прощаться. Поцеловав жену в лоб и мягко отстранив её, он залез в кресло водителя. Пока прогревал машину, Наташа стояла рядом и держалась обеими руками за водительскую дверь через открытое стекло. Она умоляюще смотрела в его боковой профиль, а он, наверное, чтобы отвлечь её, немного нажал на газ, к шуму двигателя присоединились грохочущие звуки.
— Опять глушитель начал разбалтываться, на яму надо. Придётся с Ванькой потом переговорить насчёт ямы.
— А ты доедешь с таким?
— Да хоть без глушака, чтоб твоих земляков припугнуть, а вдруг я на танке...
— Не вспоминай больше этих!.. — воскликнула Наташа и как-то напряглась при этом, а он, почувствовав, что сказал лишнее, невольно потянулся к её тонким пальцам, которые держали дверь изнутри, наклонился и поцеловал их. Она же тоже наклонилась, чуть приоткрыв рот. Александр потянулся в открытое окно, губы их встретились.
— Жду тебя, — чуть слышно прошептала она.
— Пора, — ответил он.
Наконец, Наташа выпрямилась, отошла от шумного автомобиля, и он поехал.
Вот в боковом зеркале мелькнуло её красивое лицо. В зеркале заднего вида — поплыла её фигура, немного неуклюжая, но такая любимая с её выпуклым животиком. Александру вдруг показалось, что он где-то когда-то уже видел это, а может, ему почудилось, что он снова увидит всё это… Вот она исчезла за углом дома. Потянулись улицы, перекрёстки, один, другой. Через некоторое время медленно проехал мимо полицейского поста, на окраине, мимо танков и орудий, времен Отечественной, стоящих вдоль дороги. Потом потянулась длинная объездная дорога с высокими соснами, перелесками вдоль шоссе.
Наконец, спустя четверть часа мимо проплыли голубые озёра с редкими отдыхающими, несмотря на хорошую тёплую погоду. Перед выездом на трассу заправил полный бак и ещё канистру бензина, чтобы отцу не надо было заправляться. Перед ним лежала хорошо знакомая трасса. Движение на ней было не такое плотное, как на окружной, но фур, как всегда, было много. В основном это были трейлеры с белорусскими и турецкими номерами. Прислушиваясь к шуму мотора, который иногда начинал сильно грохотать, Александр невольно вспоминал то, что прошло в этой жизни и что предстояло.
Пока он тащился за длинной чередой турецких фур, почему-то начал вспоминать тётку Надю. Она, как и вся его родня, жила в их районе, потом вышла замуж и уехала надолго на Север. Много лет прожила там с мужем, родила сына и дочь, а когда муж умер, вернулась на родину, стала жить в райцентре. Тётка Надя не любила рассказывать о себе, но как-то раз, после хорошего застолья по случаю чьего-то дня рожденья, она поведала ему историю о том, как её лечили на Севере. Вскоре после смерти мужа она попала в ДТП и, пока лежала в больнице, долго не могла прийти в себя. Больше двух недель она лежала на аппарате искусственного дыхания. Тётя Надя подробно описала Александру всё, что чувствовала, и главное, что видела, пока находилась в коматозном состоянии. Он не знал, почему уединившись именно с ним, Надежда рассказала ему в подробностях о своих ощущениях в состоянии комы. Спустя некоторое время родственники стали замечать, что Надежда часто правильно предсказывает разные события, начиная от погоды и заканчивая серьёзными бытовыми проблемами. Однажды, в узком кругу близких, ей сказали об этом, но она попросила никому из чужих про её способности не говорить. Когда же Александр встретил свою Наташу, а случилось это лет двенадцать назад, на фестивале у «Трёх Сестёр», на границе трёх братских республик, то он решил посоветоваться со своей тётей. Он влюбился тогда в свою будущую жену с первого взгляда. Наталья на том фестивале выступала со своим песенным ансамблем из соседнего украинского района. Она многим нравилась: симпатичная, статная, звонкая, бойкая. Да и Александр, недавно отслуживший в армии, мало кому уступал в мужской силе и красоте. Он тогда, для смелости, выпил граммов сто и пошёл к понравившейся ему девушке. Познакомившись, Александр потом все дни фестиваля уже ни на шаг не отставал от Наташи. Это было в конце июня, а в середине июля он уже засобирался ехать к ней в соседней район, который стал соседней страной. Дорога была недальняя — ещё ходили автобусы, электрички, поезда, да и отец дал ему доверенность на машину. Тогда, перед поездкой, немного побаиваясь, Александр решил зайти к тёте Наде. Ему было и страшновато, и очень интересно узнать, что же она скажет о его выборе. Надежда долго рассматривала его самого, взяв в руки обе его кисти, всматриваясь в его глаза, а потом внимательно разглядывала две фотографии его любимой девушки, которые ему удалось сделать на фестивале. Он пытался уловить мимику своей тёти, хотел заглянуть ей в глаза, но она, как обычно после таких процедур, долго сидела молча, немного наклонив голову и закрыв лицо руками. Потом, приподнявшись, она взглянула на него и отвела глаза. Надежда сказала, что девушка поможет ему во многом в этой жизни, главное, что избавит его от змия, — зелёного змия, который собирался просыпаться в нём. Гадалка говорила, что девушка эта должна спасти его от погибели, наконец, сказала, что он будет очень счастлив с нею, но… Потом тётя Надя почему-то отвела глаза, и ему показалось, что они заблестели, затем она резко поднялась, подошла к окну. Облокотившись об оконную раму, она долго смотрела во двор, где спокойно гуляли куры и что-то клевали, и вдруг Александр увидел, как тётя подняла руку к глазам, и голова её, и плечи начали вздрагивать. Потом тётя успокоилась и несколько минут они молчали. Наконец, не глядя в сторону племянника, Надежда сказала каким-то изменившимся хриплым голосом:
— Не знаю, что сказать. Ты будешь с ней счастлив, даже очень счастлив, не знаю, как… Как долго, не знаю… Время так быстро летит, так быстро… Да ещё так быстро всё меняется! Короче, всё всегда когда-то закачивается. Только не говори никому!
Александр встал и хотел приблизиться к тёте, но она, почувствовав его движение и не обернувшись, замахала рукой. Продолжая смотреть в окно, она сказала, что хочет побыть одна.
Александр, глядя на высокие задние двери грузовой машины, вспоминал, вспоминал, вспоминал… Ему было стыдно теперь вспоминать, как Наташа вытаскивала его из пьяных компаний, как часто ездила к нему в общежитие для зависимых при монастыре, как несколько раз спасала его во время его буйств и отравлений от неизвестного алкоголя. Наконец, сейчас, в такое непростое время, она нашла для них хорошую квартиру в аренду по скромной цене, в новом спальном районе областного центра, чтобы пережить надвигающуюся катастрофу. Большой город охраняется серьёзнее, чем их деревенский райцентр, есть надежда на хорошую работу и вообще есть надежда на жизнь, тем более что скоро должно быть пополнение в семье.
После крутого спуска начался знакомый подъём, Александр как-то автоматически включил левый поворот, отъезжая от фур в среднюю полосу. В небольшом перерыве между встречными Александр нырнул налево на небольшую асфальтовую дорогу, уходящую вглубь бескрайних полей. Он с облегчением вздохнул, когда избавился от напряжённой трассы, забитой дальнобойщиками, и тут же вспомнил, о чём просила Наташа: только не через Староберёзов! Ну а как иначе? — мысленно оправдывался он. Опять до позднего вечера ползти за этими бесконечными фурами? Тогда никто и не выедет от нас, если поздно приеду, если просто опоздаю. Он включил радио, которое ещё с поездки из дома было настроено на радио Чернигова. В приёмнике был еле слышен голос диктора, перебиваемый шумом помех. Километров через пятнадцать – двадцать голос диктора стал чётче, были различимы возгласы про «велы;ки втраты во;рога».  Значит, приближаемся к братьям. Всё, как обычно, мелькнуло у Александра в голове. За окном проплывали добротно отстроенные серые здания картофелехранилищ.
—  Вот она, вотчина нашего губернатора! — невольно вслух произнёс водитель. Он сделал радио потише, готовый в любое мгновение выключить, так как скоро должны были показаться посты. — Боже, губернатора храни! Что бы мы делали без шикарных староберёзовских сыров, чтобы столица или, кто там ещё… ели без нашей староберёзовской бульбы? — воскликнул Сашка.
Наконец, за лесополосой, после подъёма, показался райцентр. Блокпост перед въездом в посёлок задержал его минут на пять. Александр медленно ехал по ухабистым с крутыми спусками и подъёмами улицам Староберёзова. Ему невольно подумалось: деревня деревней, а ведь на несколько веков старше столицы! 
И вот, за последними хатами с яблочными садами выехал на шоссе, где за поворотом — блокпост. Шоссе и обочины были перекрыты массивными бетонными плитами. Между плитами — шлагбаум, ежи. На этот раз к нему подошёл офицер. Поинтересовался: откуда, куда, зачем, осмотрел машину, салон, багажник, прицеп. Вопросов ни у кого не было. До дома остаётся километров тридцать, и асфальт здесь очень хороший положен, несмотря на все события вокруг. Отличная трасса! Только один раз встретилась легковушка, и всё, — пустое шоссе.
— Можно и притопить! — Александр снова включил радио Чернигова. По радио какой-то военный рассказывал о преимуществах американской военной и немецкой техники, по сравнению с оружием «во;рога». «Столетиями жили вместе, в одни школы ходили, одним мовой-языком говорили, а теперь?!. Ведь слышал, как один восточный предсказатель говорил, что мир пойдет не от столиц, не от других стран, а именно от Чернигова», — думал он. Над асфальтом низко склонились кроны деревьев, которые в некоторых местах, казалось, соприкасаются с обеих сторон шоссе ветвями. Машина не ехала, а летела, несмотря на прицеп, а мимо проносились деревья с низко опущенными ветвями, где-то между кронами блистало голубое небо. До вечера ещё далеко… — Мир пойдёт от Чернигова!..
— Как вдруг, он почувствовал в какое-то мгновение: что-то произошло.
— Мир пойдёт от… — Какое-то пронзительное ощущение, чем-то напоминающее сильное до боли наслаждение, вдруг возникло внутри. На какой-то миг была непонятная задержка, а потом снова полёт. За какие-то мимолётные мгновенья он вдруг увидел всё. Он увидел всю свою жизнь: Наташу, сегодня провожавшую его в дорогу, Наташу с новорожденной Светой, Наташу, поющую на сцене красивую украинскую песню; Надежду, рассказывающую ему о нестерпимо сильном свете, умирающую мать, отца, пашущего поле, и… — лес... Чудный староберёзовский лес! Он почувствовал какое-то облегчение! Никогда такого не было. Мимо летели стволы деревьев, а их зелёные кроны кружились и кружились вокруг него… Наконец, он заставил себя посмотреть: а что же вокруг? Может, что-то там, — внизу? А внизу лежала перевёрнутая на крышу его «четвёрка», где-то лежал под берёзой опрокинутый прицеп. К перевёрнутой машине подбегали военные в камуфляжных одеждах с жёлто-голубыми повязками на рукавах. Они почему-то продолжали яростно стрелять — в его дымящийся автомобиль. А стрелять уже было не в кого — он был свободен. И тут он невольно приподнял глаза и увидел на фоне очень яркого неба — Солнце! Сияние этого Солнца было таким ослепительным, что невозможно было поднять взгляд. Это сияние Солнца и манило к себе, и страшило, и…
09 сентября 2024.


Дезер

Сегодня Серый пришел раньше обычного и сразу пошел в ванную. Застрял там надолго. Спустя некоторое время я услышала, что он на кухне.
Странно, почему не заглянул ко мне, подумала я и, отложив домашку, решила посмотреть, как он там? В эту пятницу у меня было три урока, поэтому я пришла раньше него.
Я тихо прошла на кухню, но там было почему-то очень холодно. Серёжка даже не обернулся, когда я зашла. Мне показалось, что он что-то держит у лица и сидит, подозрительно повернувшись спиной и глядя в окно.
— Привет, Серёж. Как дела?
— Нормально, — не оборачиваясь, ответил брат. Судя по его поведению, было ясно, что у него не всё нормально. Я резко подошла к подоконнику и увидела, что он придерживает кухонную тряпку у правого глаза. Я потянулась к его правой щеке, но он резко отвернулся в сторону, и я увидела, что он держит что-то в тряпке. Тряпка была влажной, и на ней я заметила остатки мокрого, таявшего снега.
— Не дури, что случилось? Ты, что, упал?
— Не… Упал не я. — Он открыл окно и, немного прикрывая правой ладонью щёку, левой полез за снегом на подоконнике.
— Серёж… — Я присела на табуретку и постаралась как-то помягче обратиться к брату. — Как ты? Ну что с тобой?.. — Серый продолжал молчать. Закрыв окно, он продолжал держать снег у правой щеки и смотреть во двор. Чтобы разрядить обстановку, я негромко включила радио.
— Тебе картошку погреть? — Я звякнула крышкой сковороды.
— Ну… погрей, — не сразу ответил он. Я достала из холодильника вареную картошку в мундире, стала чистить и резать в сковородку. Мать вчера заранее сварила нам кастрюлю картошки на обед. Картофелины были очень мелкие, предстояло долго возиться с ними. Брат устал держать растаявший снег со льдом у щеки. Он подошел к раковине, чтобы стряхнуть тряпку. Правая щека его горела от снега, промыв тряпку, он вернулся, сел на прежнее место и уставился в окно.
— Да кто тебя так, — не Пономарь ли? Серёж!.. — После пятой очищенной картофелины брат, продолжая смотреть в окно, тихо выдохнул:
— Он.
— Ну и?..
— Завтра будет отдыхать, — а через некоторое время добавил:  — Молитву пусть бубнит, если сможет.
— И что ты сделал?
— Нос хорошо хрустнул у него. Короче, сломал. Надеюсь, зубы тоже выбил. Кровь ему пустил, как из крана полилось! — зло улыбнулся Серёжка. — Пусть лечится теперь долго, и я до выходных не пойду, — повернулся он ко мне отёчной и горящей красной щекой.
— И всё-таки… Ты его так за… — собралась я его спросить.
— За что? А за то, что в раздевалке начал выступать: дезер, дезер дезертир, сынок дезертира! На куртке моей жёлтым фломастером написал: дезер. Да, еще утром в классе на доске было написано: «Долой дезеров!» Я тогда не сразу сообразил, что то было в мой адрес. Ваську Кривого к себе притянул. Тот подтявкивал, остальные только лыбились, но большинство не обращало внимания.
Я отложила чистку картошки и невольно спросила брата:
 — Откуда они узнали про… Откуда ?! — воскликнула я.
 — А мне откуда знать? Откуда?! Вот только один удар пропустил. — Сергей ненадолго оторвал тряпку от правой щеки. — А так хорошо я его вырубил. Да не знаю, откуда разнюхал этот сплетник…
— Может, сама Мымра что-то брякнула? Она ко мне на той неделе приставала, на перемене, когда одни в классе остались. Всё спрашивала: были ли звонки в последнее время от отца или, может, вести какие-нибудь, а потом вдруг так и говорит: «А может он сбежал?»
— Её какое собачье дело? — Сергей снова приоткрыл окно и потянулся за снегом, но подоконник на уличной стороне был уже весь очищен. Отложив ножик, я собиралась спросить его, кто из старших видел драку, хотела спросить про побитого Пономаря — как он, но в это время хлопнула дверь. За разговором мы не расслышали, как пришла мать. Она почему-то закрылась в комнате. Мы переглянулись с братом, и я не вытерпела:
— Наверное, что-то не так!..
— Она вчера мне говорила, что хочет пойти в этот комат, собиралась отпроситься с работы. — Брат, смочив тряпку в холодной воде, снова начал прикладывать её к щеке, повернувшись к окну. Я взялась было за ножик, чтобы дочистить картошку, но в это время раздался сильный стон, потом ещё. После этого до нас донеслись какие-то непонятные звуки. Мы тихо подошли к двери комнаты родителей. Услышали, как мама с каким-то свистом втягивает в себя воздух, потом послышались какие-то непонятные, вздрагивающие звуки, больше похожие на сдавленный кашель с чиханием.
— Рыдает, — прошептал мне на ухо Серёжа, — в подушку.
— За что?! — услышали мы приглушенный вскрик. — За что?! Двое детей, несовершеннолетних, ему далеко за сорок… За что?! — И снова послышались сдавленные всхлипы. — Что я теперь? Что мы теперь? Они четыре месяца считали его дезертиром! Заплатили три копейки, а весь год шиш соси? За что?!
Мы переглянулись с братом. Рядом с дверью послышалось сопение. Мы немного отошли, дверь распахнулась. Вышла мать с растрёпанными волосами, в уличных сапогах и зимней одежде. Пошатываясь, она неловко оперлась о стену и прохрипела:
— Дети… — Мы оба обняли мать. Она, вздрагивая, тихо проговорила:  — У вас больше нет папы. Четыре месяца считали его дезертиром, а сегодня отстояла очередь в этом комате, и мне сказали, что он погиб. Геройски погиб. Я не слышала ничего про компенсации, про награды… Зачем они? За что-о?! — Мама, медленно, сползая по стене, опустилась на пол и громко зарыдала.                03  января,2024 г.




Братья


1.

Мать наклонилась, чтобы поднять с пола тяжёлый чугун, заполненный овощами, но, приподняв его на небольшую высоту, не удержала, уронила, охнула и присела на корточки.
— Вже не можу чавун тягты. Важко… — тихо проговорила она.
Алексей, проходивший мимо веранды, увидев эту сцену, наклонился, поднял чугун и спросил:
— Ма, ты прям тяжелоатлетка! Куда его надо отнести?
— На группку поставь, та приходь, хочу шось казать тебе…
Алексей отнёс чугун и вернулся на веранду. Мать уже сидела на скамье, заставленной банками с солёными огурцами, помидорами, вареньем.
— Седай. — Мать указала на небольшой свободный участок скамьи. — Сбираю вам вот…
— Нет, я ничего этого не возьму! Ну если только по банке томатов с огурцами и баночку вишневого варенья, —  качая отрицательно головой, сказал Алексей. — Но если позычешь у Степана прицеп от КамАЗа да гроши дашь, чтоб на кордоне не останавливали, то возьму. Всё возьму! — прищурил он левый глаз и присел рядом с матерью. Через некоторое время мать продолжила:
— Ты не во;зьмешь, так хай твоя Ксанка возьмё, я скажу, шоб всё взяли. У вас семья — съедите, а мене надо полки свобождать, скоро лето. Машина у вас большая… А где все?
— В музей пошли.
— Куды?! — удивилась мать.
— Куда-куда, пошли гулять, потом перезвонили, сказали, что зашли в музей, ваш, районный. Детям интересно…
— А ты чего не пошов?
— Так, я с машиной своей перед дорогой занимался, и я уже был там.
— Говорят, что там деда твого Александра Глебовича фотография и статья о нём. Он это… хфорсировав Днепр у войну.
— Знаю, смотрел. — Алексей достал из пачки сигарету.
— Тогда молодец.
Через некоторое время мать спросила:
— Слухай, а можно тебе спросить?
— О чем? Что курю? — снова прищурил глаз Алексей и вопросительно кивнул.
— Та шо ты палишь, то погано… Я хотила тебе про Максимку спитать.
— Чего?!
— Да ты тилько не нервничай… — Мать опустила глаза и стала смотреть куда-то вниз, Алесей стал быстро крутить в руках сигарету.
— Что ты ещё хочешь спросить?
— Чего?.. А если Максим не твой, а… Она же мисяца два ти три жила там, у той Праге, а потом ще не раз ездила в этот… как его? Кряков… И все- то надовго. Всё какие-то курсы у ней были.
Алексей резко встал, взял в рот сигарету и двинулся к входной двери.
— Кто это тебе всё наговорил? Не Глеб же! Или… Галка? — резко спросил он на ходу, зажигая сигарету.
Через некоторое время Ольга Петровна продолжила:
— Так ты ж мне сам то всё казал, коли Максимка був совсем малэнький, — поникшим голосом ответила Ольга Петровна.
Алексей затянулся сигаретой, выдыхая дым на улицу. Он встал в дверном проёме, посматривая на входную калитку.
—  Что ты хочешь, ма? — внешне успокоившись, спросил Алексей. Он продолжал стоять в дверях.
Мать медленно встала, взяла палку, на которую опиралась во время ходьбы, и приблизилась к говорившему.
— Шо хо;чу? А то, что ты мой сын! Что все годы ни за кого так сердце не болить, як за тебя! — Ольга Петровна попыталась поймать его взгляд и прошла мимо сына во двор.
— Что ты предлагаешь? — Алексей отвернулся от матери, чтобы выдохнуть дым. Он собирался уже выйти на огород, чтобы прекратить начатый разговор.
— Стий! — заметив его движение, вскрикнула Ольга Петровна.
— Чего? — нехотя откликнулся Алексей.
— А ты, взяв бы, да и попросив бы гроши у Глеба на експертизу, а? — неожиданно спросила мать.
— На что?! На какую это экспертизу? — Алексей глубоко затянулся. — Это тебя кто, Галина надоумила про експертизу?! — Он повысил голос, снова посмотрел на калитку, потом на мать. Отвернулся, сплюнул, затянулся.
Мать, опираясь на палку, села на скамью, стоящую рядом с верандой. На дворе было солнечно — стояла тёплая майская погода. С каждым порывом ветра с вишен слетали белые лепестки цветов. Весь двор был усыпан белым цветом, как снегом.
— Так с кем ты всё это обсуждаешь, ма?! Может, ты ещё с соседями делишься своими умными мыслями? — спросил Алексей на повышенных тонах.
— Та не… Ты шо! Какие соседи или Галя… У мене ж телек ёсть, а по телеку идуть таки передачи про эти разборы… Кто да чий, так там исследують эту… дэ-эн… Как ее там? Передачи такие ё, — спокойно и твёрдо ответила Ольга Петровна.
— Во, блин, какие вы все умные стали! А я-то… — Алексей напоследок затянулся и бросил недокуренный окурок в банку с водой, стоящую на крыльце. — Да… Какие вы вси ву;ченые теперь стали, и все у вас ёсть. — Он сел рядом с матерью на скамью и стал рассматривать копошившихся под ногами муравьёв, которые перебегали от одного белоснежного лепестка к другому. — А я-то думал… — Он не окончил и начал прислушиваться к шуму на улице.
— Я только о тебе, сын, и думаю. Я вже с Глебом переговорила, шоб вин тебе грошив дав и на учебу Феде, и на помощь по хозяйству, и на эту… експертизу. Он же помог тебе с машиной, знаю, что он и другим помогае. Душа болить за тебя. Как ты… Как тебе живётся с ней, с этой Ксаной…
— Оксаной, — поправил Алексей мать.
— А с кем обсуждать? Если б могла, то только с Богом бы и посоветовалась. Ты же знаешь меня. Не люблю я на людях про свои хворобы гутарить.
— Так тут же у вас какая-то церковь есть, взяла бы да и посоветовалась там. Далековато, правда…
В это мгновение калитка распахнулась, и во двор вихрем ворвался веселый Максимка, а за ним жена со старшим, более сдержанным Фёдором.
— Тату, там було так цикаво! Там булы автоматы, гвинтивки, справжни вийськови формы! И там ще фотография нашого дида, там так здорово! А дид правда стриляв з того автомата?
— А шо у вас там, на Украине, музеев нэма?! — приподняла голову, удивляясь, мать.
— Такие уже закрыли либо все переделали, — ответил сухо Алексей. — А День Победы уже не девятого, а восьмого, и вообще это уже давно не День Победы, а День памяти… Памяти жертв и что-то такое…
— Мамо, вы тут живитэ у своей Рашке, у глуши, та зо;всим ничо;го не знаетэ! У Европе це свято вже давно називаеться Дэнь памьяти та примирення, присвячений загиблим у другий свитовий вийни, — отчеканила бодро невестка.
— Так! Ксюха! Хватит коверкать язык! — резко ответила Ольга Петровна. Она встала и приподняла свою палку. — Ты не в Крякове, а к свекрови приехала! Давай говори со мной нормально! Батьки нема, а то б он показав бы тебе, як надо говорить со старшими. — Она ещё выше подняла свою палку.
Алексей тоже встал, прикрывая спиной мать, становясь между матерью и женой.
— Начебто сами могли правильно розмовляты росийською мовою… — попыталась гордо ответить невестка и продолжила:
— Якбы вы вчилысь так, як треба,
То й мудристь бы була своя.
А то залызыте на небо:
И мы не мы, и я не я,
И всэ те бачив, и всэ знаю,
Нема ни пекла, ани раю,
Немае й бога, тилько я!
— Ксано! А ну прекрати! Хватит мать и всех бесить! Сама-то колы вывчила свою мову-кулешовку?! Когда далеко за третий десяток стукнуло?! — воскликнул Алексей и крепко взял правую руку жены. — Мама, это стихи украинского поэта девятнадцатого века Тараса Шевченко, — обратился он, полуобернувшись, к матери. — Оксана, наверное, совсем недавно выучила вирш и решила…
В это время раздался сильный треск — это Максим стволом игрушечного автомата упёрся в ягодицу Алексея и начал громко стрекотать игрушкой.
— Папка убытый! — обрадованно закричал маленький воин. Он потянул отца за руку на скамейку. — Ты вбытый, вбытый! — продолжал трещать мальчик игрушкой.
Алексею ничего не оставалось, как подыграть мальчишке, согнуться и присесть на лавку.
— Баба теж убыта! — Автоматчик направил ствол в живот Ольге Петровне и продолжил трещать игрушкой, он и бабушку тоже затянул на скамью. — Уси фашисти вбыти! — объявил довольный победитель. Из дома вышел Федя с книгой и сел рядом бабушкой. — Федько, а ты за ко;го?
— Я за книги, — спокойно ответил старший брат.
— Кныгы? Кныжки треба спалыты! Мама у нас кныжки палыла у двори, у зализний бочци!
— Макс… — обратилась к младшему сыну Оксана.
— Я з тобою!..
— Иды краще в курей постриляй… Але… Ни, ни, у курей не треба, там квочка… Сходы краще на вулицю, подивися, чи не йидэ дядько Глэб з дитьмы.
— Це з Петею та Галею? — Максим, не дослушав ответ, побежал с автоматом к калитке.
— Тильки до стовпчика и не дали, и весь час стриляй, щоб тэбэ було чуты!
Через несколько мгновений треск игрушечного автомата послышался за воротами.
— Спортила язык свой и ребёнку! — возмутилась Ольга Петровна. — Тьфу, гадость… И хто его пойме, шо он там каже, — чуть слышно добавила она.
— А вас хто пойме, Ольга Петровна, наприклад… тьфу… например, в Московии?
— Була у Москве, и не так давно, и все добре поймають, и Надя, и вси йихние друзья, все понимают — не жалуются.
— Цэ справди? Правда понимают? — слегка усмехнулась, поднимая свои чёрные брови, Оксана.
— Правда, правда. Все добре розумиють. Да! Ладно, хватит браниться, не из-за чего… Я так сама ничого и не розумию, шо ваше радио з Чернигова каже. Помню, як до нас ходили с Кленовки, с Украйны ребята в школу. Все учились в одном классе, до десятого все дружили. Никакой разницы не було. Многие переженились. Нинка, мать твоей Юльки, вышла за моего бывшего школьного ухажёра. Через мостик ходили друг к другу. Вечер окончания школы справляли в Кленовке. А теперь до вашей Кленовки как до Луны — две таможни, погранзона, а самое главное — мова. Да, было время, а теперь… — Пожилая женщина вздохнула, а через некоторое время повернулась к невестке с благодушным выражением лица и спросила: — Оксана, так что вы будете брать? А то Алексей говорит, что не возьмёт ничего, только банку томатов и баночку вишневого.
— Мамо, всё берем. Правда, спасибо большое и тебе, и твоей племяннице Галине — у вас всё очень вкусно. Вы просто замечательно готовите! Правда, надо у вас поучиться, как банки закручивать.
— Как закручивать? Берёшь и закручиваешь. А сало будете?
— И сало во;зьмем, и яйца, и сушку, и все банки… Все-все во;зьмем, все, сколько дашь. Так, Федя, откладывай… Видкладай кныжку, помогай батьке всё, что бабушка даст, упаковуваты у машину.
— И сало хай во;зьмуть, и яйки, та консэрвы… — улыбаясь, сказала Надежда. Она незаметно вошла в калитку с сумкой, загруженной продуктами.
— Ты прям как ФСБ! — резко повернулась Оксана к старшей невестке. — Так непомитно зайшла, справди як ФСБ! — слегка улыбнувшись, пояснила Оксана. — А ты Максимку не бачила?
— Прямо как отдел снабжения. — Надежда поставила полную сумку с продуктами на лавку. — И Максима вашего бачила издали. Я с другой стороны шла. Он побежал навстречу Глебу с детьми.
— Надия, навищо ты набрала стилькы йижи?
— Mo;e, pani Oksana b;dzie m;wi; po polsku? Polski powinien by; bli;szy Pani Oksanie ni;… ni; sztuczno;ci. Sztuczno;; komunikacji mi;dzy krewnymi. A mo;e, nadal b;dzie zniekszta;ca; rosyjski?
— Чего?.. — удивлённо воскликнула Оксана.
— А то, что общаться нужно нормально, а не выпячивать свои языковые и прочие особенности. А еда нужна каждый день, Оксана Владимировна, это физиология.
— Рrzepraszam! Tak, zapomnia;em, ;e moim krewnym jest profesjonalny lingwista.  Ладно уж… Wszystko b;dzie dobrze!  — опустив голову, ответила младшая невестка.
— Ох уж эти невестки, ох как зашипели, запшикали. Зашипели, прямо как… — приговаривала, вставая, Ольга Петровна и пошла в дом.

***

За обедом, когда накормленные дети играли во дворе, а умиротворённые взрослые после сытного борща ели второе, которое приготовила Надежда, старший сын Ольги Петровны начал разговор о том, что хочет вложить большие средства в новое производство. Он начал рассказывать о своей давней мечте, восстановить и расширить станкостроительное производство в соседнем райцентре. В 86-м году его бывший научный руководитель занимался эвакуацией станкозавода из  Новошатска после Чернобыльской катастрофы. К началу нулевых новошатский завод по производству деревообрабатывающих станков прекратил своё существование, разорившись в девяностые годы.
— Анатолий Андреевич, мой научный, узнав о моей идее, несмотря на свой преклонный возраст, согласился съездить со мной и в областной центр, и в наши края, в Новошатск. Он в своё время хорошо знал тот разворованный завод, который строил в начале пятидесятых. Обещал договориться со знакомыми банкирами насчёт получения кредитов под низкие проценты, обещал побеседовать с местным начальством. Всё-таки это самая главная отрасль в машиностроении —  производство такого оборудования, — объяснял Глеб, вытирая рушником губы.
— А какая такая самая главная отрасль? — подняла вверх свои чёрные брови Оксана.
— А это строительство машин, которые производят другие машины, дорогая Оксана Владимировна. Без этого любое нормальное государство ничего не стоит. Ни наше, ни… ваше… — улыбнулся ей Глеб.
— Это?.. — непонятливо переспросила Оксана.
— Это станкостроение. Кстати, и в России, и на Украине станкостроительная отрасль машиностроения в прошлые десятилетия была очень хорошо развита.
— Не «на», а «в»! — поправила Оксана.
— Чего? — теперь не понял уже Глеб.
— В Украине, — пояснила Оксана.
— Як цэ важко с незалежностью домовлятися, — с ироничным сожалением добавил Глеб и продолжил: — Всё время говорили: на Урале, на Дону, на Кавказе, на Украине, — а в последний год дяди в Кыеве, а точнее в Оттаве, сказали, что низя, — и пошло коверканье и языка, и истории, и вообще всей жизни… Эх… Извините.
Некоторое время сидели молча. Потом младший брат попросил старшего:
— Хватит политики, давай, Глеб, продолжай.
— Так вот, и в центре, и в районе обещали моё начинание поддержать.
— Рабочие места нужны на местах, мне сказали. Нечего в столицы ездить на заработки! Конечно, нужно будет начать со строительства, что, собственно, уже сделано. Со строителями проблем нет, стройка-то потихоньку идёт, а вот с квалифицированными рабочими и инженерами будут проблемы. Но… В администрации области меня заверили, что для начала командируют и инженеров, и высококвалифицированных рабочих из областного центра и из соседнего Кольцова.
— А что, поедут?
— Поработаем с ними, поговорим, жильём обеспечим, заплатим — и поедут…
— Главное, чтобы было чем заплатить.
— С банками тоже уже почти всё решено. Да и у меня есть на форс-мажор немного в заначке. Я эти средства использовал частично для благотворительных целей, но делать свою страну сильнее — это тоже доброе дело.
— Да? — взглянул в сторону брата Алексей и сморщил лоб.
— Ну, так, немного, конечно…
— А если прогоришь? — Алексей снова посмотрел на старшего брата. Сидящие за столом молча слушали разговор братьев.
— Надеюсь на Бога, но… Думаю, что и сами не оплошаем.
— А сами — это кто?
— Сами — это мои сотрудники: основной коллектив в Москве, в Московской области и здесь, в Новошатске. Здесь, под Новошатском, уже построен в конце нулевых и неплохо работает завод по производству металлообрабатывающих станков. Наша работа будет не на пустом месте начинаться. Все уже много раз просчитывали и перепроверяли.
— Хм… Так получается, что вы будете конкурентами, или как?.. — попытался спросить Алексей.
— Нет. Напротив, мы должны дополнять друг друга. Это будет скорее кооперация. Наше производство будет рядом с этим заводом. Направление у нас будет более наукоёмким. Будем заниматься организацией производства не столько станков с ЧПУ, сколько производством робототехники и комплексов. Я имею в виду — станкостроительных роботизированных комплексов, с прицелом на развитие промышленности в стране и с прицелом на экспорт. Всё это должно быть в тесном сотрудничестве с действующим заводом.
— Да, интересно… А где этот новый работающий завод, ты говоришь, в Новошатске?
— В Мамино, это как пригород Новошатска, на перекрёстке с гомельской трассой.
— Да, знаю этот перекрёсток, но не знал, что там есть новый завод.
— Да, только у меня к вам с Оксаной вопрос в связи с этой темой. Очень важный вопрос, положительное решение которого могло бы здорово поддержать меня.
— А почему с Оксаной? — спросил Алексей.
— Потому что у меня к тебе… то есть к вам есть предложение. Пока у тебя нет постоянной работы после увольнения с ЮМЗ и, как я чувствую, не предвидится, то приглашаю тебя, то есть вас. Приезжай в Новошатск. Официально, на место главного инженера нового станкостроительного производства в Новошатске. Мне нужен грамотный инженер, хорошо знающий и программирование, и металлообработку. Но главное — мне нужен свой человек, свой человек во всех смыслах. Нужен надёжный партнёр, на которого можно опереться в этом новом деле. Ехать надо будет всей семьёй. Это надолго, на постоянной основе. Вопрос с жильём, с бытом, со всем — решим и уладим в кратчайшие сроки. По оплате не обижу, всё будет по-братски в самом прямом смысле этого слова. — При этом во время всего разговора Глеб часто смотрел в сторону жены брата. — Оксане Владимировне тоже не придётся сидеть без дела. Профессиональные, вернее высокопрофессиональные, психологи нужны сейчас везде, даже в провинции. Потом, несмотря на приграничную зону, этот город, в отличие от нашего п. г. т., и побольше, и поинтереснее, и планы у районной и у областной администрации на развитие города большие.
Оксана наконец оторвала глаза от тарелки и встретилась взглядом с Глебом, но тут же отвела их и стала рассматривать содержимое тарелки мужа, с которым тоже мимолетно встретилась глазами. В разговоре наступила пауза. Тогда, обращаясь больше к брату, Глеб продолжил:
— Понимаешь, Алёша, я тебе очень доверяю — и как инженеру, и как организатору… Нет, кадры у меня… Кадры у нас есть, опытные кадры и в столичном регионе, и здесь, но мне не хотелось бы часто мотаться из Москвы сюда, в смысле — в Новошатск, чтобы присматривать за работой, потому что, ты знаешь, в Дмитрове у нас тоже своё производство — туда тоже надо постоянно мотаться.
Однако тут в разговор вмешалась Ольга Петровна:
— Значит, сын старший может мотаться по своим делам везде, где хочет. По области, по Московской, а може, и по нашей, а заехать через Новошатск до матки ему тяжело… Тогда пусть хоть младший рядом с матерью живёт, хоть из соседнего района, может, будет чаще к матери заезжать.
Братья переглянулись, и старший ответил:
— Ма, ну ведь ты же ещё на ходу, у тебя здесь шесть соток, и все ухожены, да ещё в деревне сколько соток?
— Сколько разрешили — все мои. Хорошо хоть Галкин Степан помогает. Пашет мне…
— Так, Ольга Петровна мечтает возродить колхоз «Заря» на своих гектарах. Она ж и ради нас, и ради всей державы так старается. Её нам не остановить! — вставил, улыбаясь, Алексей.
— Так сколько у тебя соток? — серьёзно спросил старший сын. — Зачем тебе столько? Нам столько еды, извини, не нужно. Зачем надрываешься? У тебя здесь участок и в деревне, и ты хочешь, чтоб я бросил работу и сидел здесь с тобой на твоих огородах? Галина со Стёпой занимаются — они молодые, им это нужно. А тебе, а мне? А если у Степана трактор его не будет работать, а лошадей уже нет, тогда как? Кто-то должен с техникой заниматься. Землю чем пашут? Трактором. Продукты чем возят? Машиной.
Ольга Петровна засопела и встала, чтобы поставить чайник. Через некоторое время Алексей сказал:
— Вкусный гуляш твоя жена готовит.
— А мы любим вкусно поесть, — откликнулась Надежда. — Мне нравится готовить.
— К сожалению, приходится эксплуатировать Надеждины таланты при встречах с моими коллегами. Серьёзные вопросы лучше решать вместе, в домашней обстановке. Это же не индивидуальные вопросы, например… — Глеб посмотрел в сторону Оксаны. — Как, например, индивидуальный психологический тренинг.
Оксана подняла голову и, слегка улыбнувшись, сказала:
— Почему же? Бывают и коллективные тренинги, но в психотерапии, конечно, лучше работать индивидуально. Главное, не нарушать личное пространство, чтобы не прессинговать личность.
— Так интересно слышать реплики профессионала, — откликнулся Глеб и тепло улыбнулся жене брата. — Я вполне серьёзно. Особенно по поводу пресловутого личного пространства и психологического прессинга. — Он с улыбкой посмотрел на жену, потом на Оксану. — Я и правда сожалею, что не общался ни разу с психологом. А у меня к нему могут быть сугубо личные вопросы…
— No problems! — живо откликнулась Оксана.
— Ну вот, значит, одну проблему — а может, и несколько, — точно решим! — заключил удовлетворённый разговором Глеб.
— А что это за необыкновенный сыр? — удивленно спросила Оксана, обращаясь к Надежде.
— А это надо почаще ездить к свекрови, — ответил за жену Глеб. — Это староберезовский сыр, Оксана. Конечно, здесь не обошлось без западных, скорее всего, немецких, технологий, но это здешний, в соседнем районе, на местном, родном молоке делают.
— Странно, а я как-то раньше не пробовала его здесь.
— Оксана, мы просто ехали из Москвы через Староберезов и набрали там много сыра разных сортов, чтобы и вас угостить, и мать, и в Москву взяли. Назад поедем через Новошатск. А здесь и в Москве такой сыр большая редкость.
— Очень интересный вкус, как… какой-то европейский. Европой даже запахло.
Алексей одновременно с Ольгой Петровной с какой-то грустью посмотрели на Оксану.
— Милую Украину вечно тянет в Европы, — усмехнулся Глеб. — Ну что, есть ещё чего-нибудь вкусненького?
— А мы дийсно… действительно хотим в Европу, мы…
Однако Ольга Петровна перебила младшую невестку и предложила чаю с вишнёвым вареньем и собственной выпечкой.

2.

Из открытой настежь балконной двери и окна звучала надрывная музыка:
«Небо над Днипром —
Хто без тебе я!
Небо над Днипром,
Клыче кров моя!»
— Що без тэбэ я… — откликнулся Алексей. Он оторвался от ноутбука, продолжая лежать на кровати, и повернулся в сторону Оксаны.
Отложив ноутбук, он посмотрел, как на самом большом стадионе города проводился концерт известного певца. На сцене и трибунах в ритм мелодии взрывались салютом яркие прожектора цветомузыки. Чувствовалось, что многотысячный стадион, как неимоверно гигантское животное, заводится от каждого всплеска пронзительных мелодий. Толпа на стадионе пыталась раскачиваться под ритм гремевших звуков и то с завыванием, то с рёвом периодически подпевала солисту. Легкий сквозняк шевелил отодвинутые занавески у балкона. После очередного жаркого дня чувствовалось приближение долгожданной прохлады.
— Какой талантище! — не удержалась Оксана.
Она заворожённо смотрела в бинокль на происходящее действо. Немного приоткрыв рот, как ребенок, она с нескрываемым наслаждением рассматривала в приближении эстраду, которая и так хорошо просматривалась через открытую балконную дверь.
— Вот видишь, как хорошо, что не надо платить за билеты, — прокомментировала она свои действия.
— Спасибо твоему папе, — откликнулся Алексей, — почетному работнику ЮМЗ, за такую бесплатную трибуну…
— Да… Нет, это просто гений! — продолжала вдохновлённо Оксана.
— А чего? Папашка — ректор Львивського универа, потом министр образования всей нашей незалежавшейся… Так хочешь не хочешь, а станешь гением.
— Ты ехидничаешь? А тебэ хто мешав? — возразила Оксана.
— А у меня папашка от зари и до зари на тракторе всю жизнь пропахал…
— В голодраной Рашке…
— Папашка спит мой в Рашке, а сам я какашке.
— Не какашка, а Крайна. Не окраина, как в Рашке говорят, а Крайна! Наш край! — с нотками гордости заметила Оксана.
— Окрайина, моя Оксано, концерт скоро закончится? — спросил Алексей и придвинул к себе правой рукой ноутбук, а левую засунул поглубже в карман домашних штанов.
— Ты пока постреляй… А так, колы ты на красунь дивишься у своему кейси! Так незабаром закинчиться.
— Чего? — Алексей оторвал глаза от экрана.
— Может, чай будешь? — через некоторое время спросила Оксана, когда на сцене и на трибунах наступило затишье.
— Угу.
— Зараз хлопцив подывлюся и принесу.
Через некоторое время Оксана зашла с большой чашкой чая и блюдцем с печеньем и конфетами и поставила на прикроватную тумбочку. Алексей выпростал левую руку из штанин и приподнялся в кровати. Пока он брался за чай, жена пришла с чашкой кофе для себя.
— А чай… Это тот?
— Да, да, это «тот», это — тебе, от твоей бессонницы и от твоей дури в голове. Цэ ж Юлькина трава. Добрый сбор. Пий, будь ласка! — улыбнулась она мужу.
— Какой это Юльки?
— Да это ж чай с твоей родины, ты, что, Юльку з Кленовки, одноклассницу свою, забыл? — Оксана продолжила улыбаться Алексею и чему-то далекому — то ли сцене, то ли ещё чему.
— А что, она еще и травами занимается?
— А як же? Ци травы на твойий батькивщини ростуть навить краще, ниж тут. И матэрынка, и собача кропива, и мелиса, и багато, що ще. Пий, милый дружэ, чай не горилка — багато не бувае. — Она подмигнула мужу.
Алексей сделал несколько глотков, но после объяснения жены на мове немного насторожился:
— Что это за материнка? Да, а ещё собачья крапива?
— Матэринка — цэ душица, собача кропива — цэ пустырник.
— Оксана, ну договаривались же… Если учишь и надо попрактиковаться, то учи как-нибудь сама или, если хочешь, с Максом. — Он отхлебнул и подал жене блюдце с печеньем.
— Я памьятаю. Я помню, помню. Дякую. Спасибо, мой… — Она интригующе заглянула Алексею в глаза. — Сейчас, скоро будет заканчиваться. Ещё гимн, и всё.
— Только детей-то помыть надо — весь день стояла жара…
— Нет, еще шествие будет! — возразила Оксана, оторвавшись от бинокля, потому что пение действительно закончилось и огромная чаша стадиона взорвалась бурей криков и аплодисментов.
— Ты, что, ещё на факельное шествие собираешься? Тебе не кажется, что надо помочь детям ложиться спать?
— Дорогой мой, а ты для чего?
— Как для чего?
— Нет… Ну, может, на секундочку… Так надо, ну ты же знаешь. Это же… — улыбнувшись, ответила Оксана.
— Не понял… — Алексей попытался нахмурить брови.
— Нет, Алешенька, это правда ненадолго и это правда — только по делу. По нашему общему делу… — более раскрепощённо улыбнулась Оксана, вставая и допивая свой кофе.
— По какому делу? По краковскому делу? Что, кураторы приехали? Тогда почему ты не на стадионе?
Вскоре запели гимн. За окном стало быстро темнеть. Оксана, незаметно переодевшись, попыталась поцеловать мужа, но тот, ведя в кровать младшего сына, уклонился от её ласки.
Он рассказал детям короткую сказку и включил на ночь успокаивающую музыку, после чего вернулся в большую комнату, вышел на балкон.
На улице совсем стемнело. Внизу уже волновалось море огней — начиналось факельное шествие с пением гимнов, скандирование лозунгов, размахиванием флагов. Смотреть на это ему было не впервой. Он вернулся в комнату, сел в кресло и продолжил смотреть видео по ноутбуку. Несмотря на непредсказуемость сюжета и интересную игру актеров, он начал дремать. Очнулся он от мягких прикосновений к его волосам. Это вернулась Оксана. Сколько он дремал, он не знал.
— Ты?.. — сонно пробормотал Алексей.
— Я…
— А… Чего это ты так быстро?
— Не ревнуй. Всё сделала, только отнесла отчёт и… Короче, нужный человек обещал подойти к стадиону сразу после окончания. Он уже ждал меня, а ходить по концертам ему некогда, так он только на секунду к стадиону подошел, а потом…
— На секунду, на всю ночь, на факельное шествие? А ты чего не там?
— Я здесь, я с тобой. Просто сделала то, что просили. А сейчас я… — Оксана, присев на корточки, приблизилась к мужу. — Я с тобой…
— Тебе, что, за это платят?
— А ты, что, не знал? Или не хочешь? — ответила уверенно Оксана и попыталась взять его кисти в свои ладони.
— И много? — Руки Алексея попытались увильнуть от гибких пальцев жены.
— Так мы же не голодаем… — Её нежные пальчики побежали выше его кистей, вверх по рукам. — Пока ты потерял работу… У нас всё хорошо, деньги есть. На еду, на учебу детям, на мелкий ремонт, на шмотки — на всё хватает. А то, что просят, — так мне же нетрудно. Кстати, и опыт учёбы за границей мне тоже реально помог…
— Чем же, если не секрет?
Алексей попытался освободиться от ползущих по его рукам пальчиков супруги, но тонкие, нежные пальцы легко соскользнули с его рук на живот и поползли с обеих сторон к его пояснице. Коленями он почувствовал мягкие, упругие груди жены. Напряжение, вызванное неопределенностью и просмотром долгого видео, которое нарастало сегодня весь вечер, и о котором он позабыл во время дремы, появилось вновь. Но это было уже другое напряжение, он попытался привстать. Однако Оксана, положив голову боком на его ноги, обхватила руками его талию и, глядя в сторону огней вечернего города, не давала ему подняться. Алексею ничего не оставалось делать, как положить руки на шелковистые тёмные волосы жены, которые растеклись по его ногам до пола.
— Так что же это у тебя за работа? — глухо повторил он свой вопрос. — Неужели ты пытаешься работать на этих придурков?
— Так, мий чоловик… Так… Ты всэ цэ добре знаешь, ще краще мэни. И на жовто-блакитних працюю, та й на червоно-чорних. Всэ, що ты думав, що я казала ранише, всэ так.
— Ты що, з глузду зйихала?! — Алексей немного надавил на её плечи, потом обе кисти его скользнули к шее Оксаны, почти полностью обхватив её. Большие пальцы его прощупывали нежную женскую шею.
— Так, так, мий друже, мий коханый… Я ж за тверду валюту працюю.
— Так за тверду валюту лише повийи працюють. — Руки Алексея невольно стали сжимать мягкую упругость шеи, и под большими пальцами он почувствовал пульсацию артерий. Оксана покорно подняла к нему своё улыбающееся лицо.
— Значить, я повия. Повия вид политыки. Кто виноват, что Америка богаче всех и заказывает? Всех заказывает… Кто платит, тот и заказывает.
— Так тебе америкосы за курсы и в Праге, и в Кракове тоже оплачивали?
— Да, да, они. Да ты ж знаешь. Шо, забув? Ну что делать, если у них грошей богато и они оплачивают все эти курсы и тем более все спектакли для наших жовто-блакитних и для червоно-чёрных… Чьё бабло, ту музыку и играют.
— А ты кто, композитор?
— Я? Маленькая скрипочка в большом оркестре. Не, скорее струнка чьей-то скрипки. Всэ цэ для великого спектакля.
— Но у тебя… У нас же дети! — Его руки невольно обмякли и снова стали скользить по чёрным волнистым волосам.
— Ты предлагаешь ходить по помойкам? Я хочу тоже стать если не богатой, то хотя бы обеспеченной и независимой, чтобы не заглядывать в кошелёк перед походом в АТБ или «Сильпо». Я просто хочу нормально жить, не нуждаться в вещах первой необходимости, хочу дать нашим детям нормальное образование, хочу дать им стабильность в будущем. Я же не претендую на яхту у Лазурных Берегов, хотя… А что до червоно-чёрных, так они вже давно сидят и в Раде, и на местах…
Алексей глубоко вздохнул, снова обмяк и потянулся к жене. От Оксаны исходило какое-то влекущее, приятное тепло, и в то же время чувствовалась уверенность и правота её рассуждений.
— Якщо не можешь зминыты обставыны, то змини свое ставлэння до них.
— Чего… — Он попытался понять и поддержать диалог.
Оксана плавно встала и присела на спинку кресла, свесив свои ноги на него. Руки Алексея невольно обхватили талию Оксаны.
— Если не можешь изменить обстоятельства, то…
— Ты о чём? — переспросил Алексей.
— О чём? О том, что все покупается и всё… ну, почти всё… И всё продается. Даже русскую школу, в которую устроили Фёдора, как ты хотел, и за ту пришлось платить. Ты же хочешь, чтобы у нас и у наших детей всё было хорошо? Скажи, ну что мы можем изменить в этой ситуации? Я не умею хорошо печь пирожки, не представляю, как открыть кафе, я не умею что-то продавать, я не способна заниматься бизнесом, так же, как и ты… Когда нужны были заказы нищим корейцам или богатым иранцам — тебе платили, а когда заказы кончились, то и… Пойми, я же тебя понимаю как никто другой, и я пытаюсь помочь тебе во всём. Я гуманитарка. Мне делают заказ — я исполняю. Деньги — товар, товар — деньги. Разве ты этого не проходил в универе?
— Нет, мне бы сидеть спокойно и делать свои расчёты, писать программы, организовать бы группу спецов-айтишников…
Правая рука Алексея уверенно обхватывала талию жены, её упругие ягодицы, потом его руки нырнули под брюки. Жена не противилась, а, наоборот, приблизилась к нему всем телом. Почему-то под брюками трусов не было, или ему так показалось. Изгибая свою талию, она тянулась к нему, чувствовалось, что ей эта игра нравилась не меньше, чем ему.
— А куда эта толпа факельщиков собирается идти?
— Не знаю. А мне… Да плевать мне на них всех, да хоть к чёрту! В центр, наверно…
— Заразы народ будить будут своими криками!
— Так они ж не работают, им то чего? Вирнише воны дийсно працюють.
— Им тоже заплатили?
— Нет, всем платить дорого. Толпу принято дурачить. Но кое-кому платят, и хорошо платят.
— Так, может, и меня устроишь? — Его левая рука стала ощупывать женские груди.
— Куда тебе, инженеру, физику-электронщику, идти к… оборванцам? Там в лучшем случае студенты-недоучки…
Он попытался ухватить губами через тонкую ткань блузки женскую грудь, но почувствовал, что жена без бюстгальтера. Она чуть слышно захихикала. «Когда она успела всё это снять из-под верхней одежды, и трусы, и бюст? — мелькнуло у Алексея в голове. — Может, я и правда крепко заснул?»
— А… когда… — попытался он что-то спросить Оксану, и противясь, и одновременно стремясь к ней.
— Нью Зи! Ты помнишь? Ты хоть помнишь мечту своей юности?!
Оксана как-то мягко повернулась к нему в кресле и уселась ему прямо на промежность, свесив ноги с ручек кресла, обнимая его и придавливая его лицо своими грудями. Она в одно мгновение скинула с себя блузку. В это время из детской комнаты раздался крик. Максим громко закричал во сне. Они оба побежали в детскую комнату. Оксана бежала, по пути натягивая на себя блузку.
Через полчаса, после того как успокоили младшего, они были в своей большой комнате. Он лежал на подушке и смотрел в открытую настежь балконную дверь, где в темноте гасли огни засыпавшего города. Она сидела на нём. Им так нравилось.
— Попробуй вот, новая заварка. — Она подала ему с тумбочки тёплую чашку с чаем. Алексей приподнял голову, сделал несколько глотков. — Понравилось? — Оксана тоже отхлебнула немного. — Ну как?
— Ты — моё чудо! Да, просто чудо! Тебе впору чайную открывать… Приятный привкус мяты и чего-то ещё, — ответил Алексей. Он сделал несколько глотков, полулежа на высокой подушке. — Ты фея! — прошептал он.
Допив свой напиток, он с облегчением вздохнул. Поставив пустую чашку на тумбочку, женщина распласталась на мужчине.
— А ты помнишь свою мечту? Океан?.. Только не какой-нибудь сегодняшний — этой вшивой Эльзы, которая орала на нашем стадионе, и не сетевой в твоём ноте, а настоящий океан. Рядом с океаном — твой дом. Наш дом, в нём наши дети, в нём — твоя независимая удалённая работа. Океан…
— Ты про Нью Зи? Про Новую Зеландию, что ли?
— Да… Про Нью Зиланд. — Её пальцы стали шевелить его волосы, которые уже и сами начинали шевелиться от предстоящей ночи, от набежавших мечтаний. — Осталось совсем немного. Я подобрала несколько вариантов недвижимости на берегу, потом покажу… Нашла людей в Польше — туда лучше через Польшу. Нашла людей, связанных с Нью Зи, проконсультировалась насчёт документов и прочей дребедени. С этим вообще всё просто, и мне обещали помочь. Оставить всё… Нет, не оставить. Бросить всё. Бросить и жить, просто жить. На берегу… — Её пальцы ласкали его волосы, потом скользнули на шею. — Осталось совсем немного… — шептала она.
— И что осталось? — Казалось, что снотворный чай действует на него возбуждающе.
— Гроши… — Женские пальцы шелковистой возбуждающей волной побежали по его груди, потом ниже, ниже.

3.

Вечером мать натопила баню, а сама ушла к племяннице, чтобы не мешать сыновьям поговорить по душам. Алексей и Глеб попарились вдоволь, вышли раскрасневшиеся, разгорячённые. Мать, как всегда, наготовила заранее много вкусных блюд. Алексей предложил выпить украинской горилки, но Глеб настоял на сибирской водке, объясняя, что на всех солидных банкетах они ставят именно эту водку.
— Тогда на посошок горилку, — настоял Алексей.
— Горилку, так горилку… Но первое — нашу водку, а тебе завтра утром в дорогу, и чур без перебора! — сказал старший.
Выпили, закусили. За едой обговорили подробно все предстоящие мероприятия. Алексей, съездив утром с Глебом в Новошатск, посмотрел предлагаемое жилище, которое ему при осмотре понравилось. Дом стоял недалеко от озера, рядом — парк. Тихо, уютно. Долго были в Мамино, где строилось предприятие Глеба. В конце ужина пришла мать.
— А я вам кавунов принесла от Гали. Може, не таки, як на Украине, но сладки! Таки сладки, просто…
— Так мы чай собрались пить. Ну, может, ещё на посошок. А кто будет на ночь твои арбузы есть, чтобы потом по сто раз по нужде бегать? Давай, может, в машины положим и мне, и Глебу, — ответил Алексей.
— Алеш, возьми мои ключи, открой мою машину, возьми там яблок себе, что купили в Новошатске, а то забыли про них. Кавун один оставь здесь, а остальные положи себе, чтобы мать успокоилась, да давайте с маткой на посошок, а потом и чай будем пить. Ма, давай, сама отведай своих деликатесов, да чаю попьём.
— Та ни. Я вже поела у Галки. А шо ты про посошок кажешь?
— Да ничего, допьём чуток, поговорим и спать пойдём, а то рано утром Алексею в дорогу, а я в обед на совещании в Новошатске должен быть.
Алексей сходил в дом за ключами, взял у матери мешок с арбузами и пошёл во двор раскладывать в своей машине арбузы, яблоки. Вернулся он с небольшой бутылкой горилки.
— На посошок, как договорились, — объявил Алексей.
Долго уговаривали мать выпить. Она не любила никакие вина, а тем более крепкие напитки.
— Да не пью я никогда, разве что за сына, за младшего, да шоб поскорее к нам перебрався в Новошатск, и за сына старшего, который помог бы ему жизнь наладить, — согласилась Ольга Петровна.
Кряхтя, она за несколько попыток допила неполный лафитник крепкого напитка. Закусив, она встала и поставила  на плиту чайник. Глеб, заметив, что младший брат немного отпил горилки из своей стопки, запретил ему допивать.
— Леш, тебе завтра рано утром в дорогу, а первым делом у тебя таможня. Так чтобы таможня дала добро, мы с мамой уговорим твою стопку за твою хорошую дорогу.
— Да нет, я сейчас… — Алексей взял в руки свою стопку, но старший перехватил его.
Глеб уговорил мать распить с ним недопитую Алексеем горилку. Мать, кряхтя ещё больше, чем в первый раз, допила.
— Цэ ж горилка, ма, чуешь? — сказал матери Глеб. — Да цэ не простая горилка, а от твоих друзей из Кленовки. От Юлии, от дочки твоей одноклассницы Нины.
Ольга Петровна с трудом допила неполный лафитник, закашлялась, а услышав эту новость, закашлялась ещё больше.
— Да что ж я за дура така! — воскликнула она в сердцах. — Знала б, так не взяла бы…
— Да какая ты дура, ма? — воскликнул старший сын. — Ты замечательный человек, мама.
— Да вот такая я дура, что сына не уберегла! — Ольга Петровна с тоской посмотрела на Алексея. Она протёрла глаза и добавила: — Ох, если б знала я, что Юлька, за которой мой Лёшенька бегал, сведёт его с Ксюхой!..
Оба сына посмотрели на мать, а та заплакала. После такой реплики хозяйки дома никакие разговоры за столом не клеились. Через некоторое время все пошли спать по своим местам. Алексей, как обычно, лёг на веранде, где ему больше нравилось.

***

Границу Алексей проехал без проблем, остановился за Городищами, на окраине Среднева. Позвонил с другого телефона, ему ответили не сразу.
— Ксюша, всё хорошо. Всё получилось! — радостно отрапортовал Алексей.
— Люблю тебя, мой милый! Як я кохаю тебэ, мий любый! — послышалось в ответ.
— У меня аж с сердца отлегло, как услышал твой голос!
— Ты моя яскрава — яскрава зирка!
— А ты моя яскрава дырка, Ксюха! Люблю тебя, хочу тебя! Люблю всех вас… Просто отлегло, оттаял, как переехал два кордона. А тебя услышал, так сразу протрезвел.
— Ты, что, тэж горилку пив?
— Да нет… Только один глоток, ну ещё водки немного.
— В сон не клонит?
— Нет, я ж говорю, в голове просветлело, как тебя услышал.
— А остальные как?
— Когда уезжал, спали.
— Добре. Там был наш обычный, твой любимый сбор трав, только в виде настойки.
— Ну и ладно. Короче, сделал всё, как запланировал. Сразу, как выехал, заехал в лес перед Челновым. Всё, как и решил, положил в запаску. Конечно, пришлось немного повозиться, но я ж специально учился шиномонтажу. Сделал всё аккуратно, так что никто и не заметил, когда открывал багажник для досмотра…
— Ты розумнычка! Ты моё золото, безцинне золото! Ты мий справжнисинький ангэл!
— Чого ж ты не пытаешь ангела скильки? — попытался переключиться на видео Алексей, но связь прервалась.
Оксана сама набрала ему по видео:
— Всэ, всэ твое, мий коханый! И я вся твоя!
— Не моё — твоё! Слухай мэнэ, моя коханна! Пятьдесят шмаксов и где-то семьдесят евров. Не бумажек, а тыщ! Это примерно столько, а может, и больше. Когда в камеру ложил, некогда было бумажки пересчитывать — я их пачками туда бухнул!
— Как они там уместились? Як ты всэ цэ чудово придумав! — Оксана быстро скинула футболку и стала красоваться перед Алексеем топлес.
— Хотелось бы вообще всю камеру набить, но сколько было… Ах, какая красотка! — заулыбался радостно он. — Сейчас включаюсь и гоню к тебе!
— Нет, нет! Не гони! Ты нам нужен целый и здоровый! Алёха, не забывай, что и мою хату загоним, и садовый участок в десять соток у реки, и всё, что можно, тоже, так что в любом случае на нашу мечту и на несколько лет без забот хватит! Сейчас…
Отложив телефон и надев футболку, она зашла в детскую, разбудила мальчишек, которые обрадовались видеосвязи с папой.
— Думай лише про дитэй, про наших хлопчикив! — в конце разговора сказала Оксана.
После этого разговора он ехал более спокойно. Пару раз останавливался на заправке, чтобы немного передохнуть и написать сообщения Оксане.
Проезжая по проспекту Пэремоги, он увидел, что на его первый телефон поступил звонок от неизвестного ему номера из России. Алексей, уставший от многочасовой езды, не собирался никому отвечать и отклонил вызов. Однако номер тот продолжал делать вызывающие звонки.
— Ух, я уже на мосту, Ксюха моя, чуешь?! — набрал он жене. — Добрался, слава богу!
— Я бачу, бачу тебе, мий коханый. Я бачу та знаю, де ти йидэш. Не хотилося отвлекать тебя! Чекаемо тебэ, наша зирочка!
— Как мне легко лететь к тебе, моя дырочка, ластивкою через наш Днипро!
На другой телефон снова пошёл вызывающий звонок все с того же неизвестного российского номера. Переехав мост, Алексей заехал на стоянку рядом с автозаправкой и решил ответить.
— Да, это Алексей. А это кто бомбит меня звонками?! Что вам надо, чёрт возьми?!
— Это Галя…
— Какая Галя?!
— Сестра твоя двоюродная из…
— Чего тебе?! — крикнул Алексей. На другом конце замолчали. — Галка, это ты?
— Да… Я должна сказать тебе, что…
— Что?!
— Твоя мама сегодня умерла у нас в реанимации, она так и не вышла из комы.
— Какая кома?! Ты что городишь?!
— Мать твоя родная и моя тетя, Ольга Петровна, сегодня днём умерла в нашем отделении реанимации от тяжёлой интоксикации, не приходя в сознание.
— А… Как умерла?! А ты, а вы, а твоя реанимация?
— Да, умерла… Делали всё, как могли: промывали, капали, вентилировали… Потом бради, остановка, начали качать на вентиляторе — не завелось.
— И… Как?! Как не завелось? Что значит — не завелось? Что не завелось? И вообще, что это всё значит?! Как…
— Так. Это значит, что реанимация не помогла, и она умерла.
— Да?..
— Да, а твой брат, Глеб, ослеп, это он вызвал меня утром…
— Как умерла? Мать… А Глеб?! А Глеб что?!
— Глеб у нас в отделении на аппарате. В доме твоей матери работают следователи. Подтверждено, что было отравление метиловым спиртом.
— Как?
— Взяты пробы из всех жидкостей. В бутылке из-под горилки обнаружен метиловый спирт… Следователи ещё работают.
— Не верю! Это какая-то лажа! Какой ещё спирт? Я брал эту бутылку у проверенных людей, даже пробовал перед покупкой и потом пробовал… Там была обычная настойка на горилке с успокаивающими травами, и всё!
— Вот, мама твоя и… успокоилась. Упокоилась. А за брата боремся. Сейчас ждём реаниматологов из области. Сегодня ночью будет врачебная бригада с оборудованием из Москвы, это…
— Не верю! — воскликнул Алексей.
— Не веришь — включи видео! Переключи! Вот, вот… Видишь меня? Вот, это наше отделение. Теперь смотри сюда. Видишь, твой брат на аппарате. Чтобы быстрее купировать интоксикацию, пришлось и его перевести на ИВЛ. Мама твоя в морге.
— Как? Как так?!
— Похороны будут после окончания экспертизы. Из Москвы выехала Надежда с врачами и оборудованием. Хочется Глеба спасти…
— Какая Надежда? Какой Глеб? А есть надежда, что это всё?.. Нет! Это какой-то бред! Этого не может быть!
— Глеб — твой старший родной брат. Очнись! Алексей, ты, что, вообще очумел? У тебя самого не бред? Как ты проехал полтысячи километров, и тебя до сих пор не остановили? Или ты не пил вчера из горилки? — На экране смартфона мелькнуло знакомое суровое лицо заведующего реанимационным отделением, с которым Алексей когда-то давно ходил в школу. На койке, в середине комнаты, он вдруг отчётливо увидел лицо брата. Какое-то крайне бледное с зеленоватым оттенком лицо, с трубкой во рту.
— А мать?.. — снова растерянно переспросил Алексей.
— Ты, что, не понял, что случилось?! Твоей матери больше уже нет. Тело после обеда отвезли в морг. Глеб ослеп, он в нашей реанимации, разве ты не видишь?
В смартфоне снова появилось бледное лицо брата с гофрированной трубкой во рту. Слышались шипение и ритмичный шум медицинской аппаратуры. Раздался требовательный, знакомый голос заведующего.
— Так как так? — вопрошал Алексей в смартфон.
На экране мелькнуло серьёзное лицо сестры, голубые кафельные стены.
— Ты, что, не помнишь своих кровных родных? Забыл свою…
Связь прервалась. В голове у него всё смешалось. Несколько минут он сидел, опершись о руль и обхватив голову руками. Затем со второго телефона он набрал Галине. Она ответила только на его третий звонок.
— Галя, Галина, скажи!.. Что случилось? — Алексей переключился на видеосвязь.
— Ты, что, не понял? Мать твоя умерла. — На экране мелькнуло рассерженное лицо сестры. — Она в морге. Умерла от отравления метиловым спиртом, брат твой на аппарате в нашей реанимации. Метиловый спирт был в бутылке из-под горилки. Что ты хочешь? Тебе ничего не понятно?!
— Нет… — простонал Алексей. Галина прервала видеосвязь.
Какое-то время Алексей сидел, положив голову на рулевое колесо. Потом он вдруг резко поднялся, сильно нажал на педаль акселератора, рванул машину в проезд на разворот к мосту, по которому недавно проехал. Ему казалось, что фары встречных машин ослепляют его, он захотел вернуться поскорее назад, туда, откуда недавно уехал, а может, он хотел вернуться в прошлое и изменить в нём всё, чтобы жизнь пошла с начала, так как надо, как… Автомобиль, пользуясь свободным движением, разгонялся быстрее и быстрее. И вот казалось, что кто-то невидимый повернул его руль резко вправо, машина, ударившись о бордюр, подпрыгнула, врезалась с грохотом в перила и полетела. Удар в голову… Какой свободный полет! Такой долгий и такой мгновенный… За секунду перед его глазами промелькнула вся его жизнь. И тут же раздался новый сильный удар, он снова ударился головой о крышу машины. Послышался плеск, потом сквозь темноту почувствовалась прохлада. Приятная прохлада быстро поднималась от ног выше, к животу, к груди…

Оксана ждала его с его мечтой о Нью Зи. Уже давно надо было забирать детей из сада, из продлёнки в школе, но она продолжала мечтать. Она лежала полуголая, расслабленная в комнате, легкий ветерок холодил её голые ноги и тело, а она представляла, что лежит на берегу Тихого океана, волны которого набегают на песчаный берег, а где-то рядом на вилле…
Смс-сообщение вернуло её в реальность. Взяв телефон, она увидела, что номера Алексея не определяются. Она набрала ему, но номера не отвечали. Она не понимала, что происходит. Она продолжала ждать…
                01 марта,2022 г.


Одноклассники

Много лет назад, ещё во времена Союза, Григорий работал сварщиком в Новгород-Северском, ближайшем украинском городке, на заводе стройматериалов. Сейчас для оформления досрочной пенсии ему не хватало двух с половиной лет горячего стажа. До и после армии в общей сложности около трёх лет он проработал на том заводе. Григорию хотелось быстрее получить документы со старого места работы. К тому времени, когда он собрался за документами, автобусы из России в Новгород-Северский ходили нерегулярно. Свою машину он поставил на ремонт, поэтому пришлось взять автомобиль зятя, гостившего у них с семьёй.
На  границе к нему никто особо не придирался. До поездки он волновался, что будут задержки на украинском КПП, но, как ни странно, украинские пограничники, осмотрев документы, машину, взяв фиолетовую банковскую бумажку, вложенную в права, отпустили его с миром. На душе у него стало как-то теплее потому, что Украина встречала его без злобы. Светило яркое осеннее солнце, желтели заросшие бурьяном поля. Дорога позволяла включить пятую передачу. Мотор приятно урчал. Григорий любил дорогу, любил что-то вспоминать, о чём-то думать дорогой. Вот и сейчас в памяти его всплывали воспоминания. Вспоминались школа, друзья, детские годы.
Самым лучшим другом его был Витька Жуков из соседней украинской деревни. В той деревне школы не было, и дети ходили учиться к ним. Ходили по узкому мостику через речку, по которой и проходила условная в те годы граница. Поначалу вспоминались детские проказы. В восьмом классе мало кто учился хорошо, но больше всех прогуливал и получал двоек его друг Витька. Узнав, что их классная учительница решила навестить Витькиных родителей по поводу неудов, друзья-одноклассники решили сделать ей сюрприз. Гриша с Витькой подпилили столбики и настил у моста через реку, ближе к украинскому берегу, привязали к столбам верёвки, чтобы завалить мостик. Операция по сваливанию классной учительницы в реку прошла тогда «на ура». Гриша с Витькой давно замёрзли сидеть в воде, спрятавшись в прибрежных камышах. Наконец, важная, пышная женщина с журналом и тетрадками осторожно ступила на узкий мостик. Она почему-то остановилась на середине моста, что-то разглядывая в воде, потом выпрямилась и стала смотреть в сторону деревни, где жил Витька. В нескольких метрах от берега доски из-под её ног вдруг дернулись в сторону и завалились. Сама она, истошно вскрикнув, взмахнула руками, выпустила из рук журнал с тетрадками и плюхнулась в воду. Хотя виновных в этом происшествии так и не нашли, на следующий день Витиных и Гришиных родителей вызвали в школу, за что им тогда сильно досталось обоим.
Выключив радиоприемник, который уже перестроился и начал бормотать новости на украинском, Григорий вспомнил, как однажды Витька помогал ему спасать детей из охваченного пламенем соседского дома. Тогда их поступок отметили в школе грамотами. Соседи потом часто передавали через Гришу ягоды, варенья родителям Витьки. Вспомнилось, как ранней весной Витька спас девочку из его деревни, попавшую в полынью. Девчонка эта потом вышла замуж за Витькиного младшего брата и уехала с ним в Новый Уренгой.
И радости, и горести они всегда делили вместе. После школы оба друга пошли в одно училище в Новгород-Северском, где потом устроились на одну работу — газоэлектросварщиками на завод стройматериалов. В Новгород-Северском друзья жили в общежитии. Подружились там и стали ухаживать за двумя сестрами. Григорий встречался с Оксаной, а Витька — с её младшей сестрой Мариной. Оксана была родом из Витькиной деревни и в начальных классах ходила в ту же школу, что и ребята, пока родители её не переехали в Новгород-Северский. Однако вскоре обоих друзей призвали в армию. Крайне редко такое бывает, но оба оказались в одной части, в одной роте.
Служили они в Забайкалье. В армии друг за друга стояли стеной, и «деды» их никогда не трогали. Оксана первое время писала письма, а потом вдруг перестала. От Виктора Гриша узнал, что подруга его выскочила замуж за какого-то приезжего мужика и уехала с ним в Тюменскую область.
После армии они снова вернулись на прежнее место работы. Часто встречаясь с другом, Григорий ближе познакомился с его двоюродной сестрой Галей. Она была младше ребят на четыре года. Галина с детства росла в этом старинном древнерусском городе. Она устраивала для брата и его друга импровизированные экскурсии по городу. Водила в монастырь, старинные храмы, рассказывая там им об истории Древней Руси. До армии Григорий не обращал внимания на такую малолетку, а после армии понял, что она ему очень нравится. Стали чаще свободное время проводить втроём.
Через некоторое время на работе случился конфликт с начальством по какому-то незначительному поводу. Обоим друзьям пришлось уволиться. Григорий вернулся сначала в родную деревню — к родителям, а потом устроился на работу в своём райцентре на юге Брянской области, где ему дали комнату в общежитии. Виктор остался на Украине.
Галина к тому времени окончила школу и поехала учиться в техникум в райцентр, где жил Гриша. Молодые стали снова встречаться, а вскоре Григорий и Галина поженились. Виктор женился на Марине, сестре Оксаны, с которой встречался до армии. Оба друга были дружками на своих свадьбах. Потом стали встречаться реже — появились дети, хлопот прибавилось.
Всё это Григорий вспоминал дорогой, пока ехал от границы до Новгород-Северского.
От кордона до места ехал меньше полутора часов. Машину оставил недалеко от проходной. И проходная, и корпуса предприятия почти не изменились за два с лишним десятилетия, только все стало старым, обшарпанным, обветшалым. Григорий как бы перенесся в далёкие восьмидесятые годы.
В отделе кадров пришлось надолго задержаться. Кадровичка неспешно несколько раз сходила в архив, подбирая нужные для него документы. Это была старая работница, Мария Тимофеевна, которая помнила Григория с восьмидесятых годов. Она много расспрашивала его о семье, о работе, сетовала на то, что теперь нет никаких связей с соседней областью, а на Брянщине у неё дочь, внуки. Все сведения о работе, связанной с профвредностью, не удалось сразу полностью восстановить. Нужные документы обещала подыскать на следующий день. Григорий уже начал собираться ехать домой, когда в дверях вдруг появилась женщина лет сорока пяти.
— А, Оксана… Заходь… — увидев её, проговорила пожилая кадровичка.
«Оксана?! Неужели?.. — молнией промелькнуло в голове Григория. — Сколько лет прошло. Неужто она?» Он вглядывался в изменённые временем черты такого знакомого с юности лица: высокий лоб, красивые карие глаза с миндалевидным разрезом, вскинутые над ними тонкие чёрные брови, широковатые скулы.
— Здравствуй! Сколько лет прошло… — Оксана подошла к столу, за которым сидел Григорий. Такие знакомые, правильно очерчённые губы её растянулись в широкой улыбке, а углы глаз залучились мелкими морщинками. Григорий молчал. — Не узнал? Баба Маша случайно встретилась и сказала, что ты приехал. Вот я и зашла.
— Здравствуй, Оксана, — ответил, наконец Григорий.
Мария Тимофеевна собрала лежавшие на столе журналы и перенесла их на другой стол.
— Оксанка, седай. Або, може, чайку попьём?
— Попьём, — согласилась Оксана и села напротив Григория.
Григорий засмотрелся на знакомое и такое любимое в юности лицо. Оксана открыто улыбалась ему, Григорий тоже отвечал ей улыбкой.
— Ну, коли чай пить, тоди ийдите в подсобку, чайник вже поставила, — сказала Мария Тимофеевна.
Через тёмный коридор они зашли в подсобное помещение. На маленьком столике шипел электрический чайник. Оксана положила на стол цветной полиэтиленовый пакет.
— А вот тут чай… Домашний.
— Какой домашний?
— Домашний, травяной. Ну, Гриш, рассказывай. Как ты? Как Галя? Как детки?
— Да все как обычно. Приехал за бумажками для досрочной пенсии. Почту долго ждать, решил напрямую… Ты-то как? Вернулась из своей Тюмени, не грустишь?
— Грущу, — продолжая улыбаться, ответила Оксана. — Как видишь, вернулась, и давно. Только не из своей, а из вашей Тюмени. Как Олесю родила, так со своим и развелась. Гулять он начал… Грустить? Чего грустить-то? С Олеськой не загрустишь!
— У матери живёшь?
— Нет, я со своим углом от комбината.
— Замужем?
— Хватит, уже сыта.
В подсобку зашла Мария Тимофеевна.
— Вода вже вскипела… — засуетилась пожилая кадровичка, расставляя чашки и заварной чайник. — У нас тут, Гриша, надбавки зъявилыся. Киев вырешив стину робиты, вот и пишли замовлення на завод…
— Какую стену?
— Как яку? На кордоне, вдоль границы братних народив… А ты щё, не знав? У вас, шо, ничего не чуты про цэ, про цю стину?
— Слышали. Известно, что разговор был, но я не знал, что у вас так всё быстро решится.
— А решили всё деньги… — вмешалась в разговор Оксана. — Говорят, что американцы, а может немцы, будут проплачивать строительство этой стены. Вот зарплаты и подняли. Хорошо подняли.
— Да, добре пидняли, — подтвердила кадровичка и потянулась за чайником.
Заварили чай. Мария Тимофеевна взяла себе пакетик обычного чёрного чая, а Оксана себе и Грише заварила свой, домашний. Григорий достал из сумки коробку конфет, приготовленную для кадровички, развернул несколько бутербродов с салом.
— Шо, и порося дома е? — улыбнулась Мария Тимофеевна.
— Е, а як же! — ответил ей с улыбкой Григорий.
— О, цэ по-нашему.
— Как по-вашему, так и по-нашему! — откликнулся Григорий.
Оксана тоже заулыбалась. Пока заваривался чай, Григорий всё смотрел и смотрел на Оксану, сидевшую напротив него. Он задумался, и снова его охватили воспоминания. Тёплые тёмные июльские ночи. Вспомнил, как они скрытно от всех уходили или уезжали далеко за город, в поле, чтобы ночь проводить где-нибудь в скирде. Жаркие тёмные ночи…
— Ну, чого мовчишь, Григорий? Рассказывай, — подняв длинные чёрные ресницы, посмотрела ему в глаза Оксана.
У Григория перехватило дух от воспоминаний. Оксана налила ему своего чая, открыла коробку конфет. Вначале Григорий начал что-то рассказывать о семье, потом сказал несколько слов о работе, о своих планах. Мария Тимофеевна быстро выпила свой стакан чая, закусив небольшим ломтиком сала с хлебом, а Оксана и Григорий долго ещё сидели за столом. Григорию всё казалось, что он много и подробно рассказывает Оксане о себе, затем начал вспоминать встречи с Оксаной, не стесняясь пожилой женщины, которая была здесь рядом. Однако на самом деле Григорий и Оксана сидели друг против друга и молчали. Оксана уже третий раз подливала свой чай Григорию, и он стал ощущать, что начинает как бы хмелеть от напитка — быть может, даже сильнее, чем от самогона.
«Вот так встреча… Надо же так разволноваться!» — думал Григорий.
Вдруг Мария Тимофеевна вскрикнула:
— Вже шоста годына! Час до дому йти. Сидять и мовчать. Що це за зустрич? Горазд мовчки сидеть. Человеку ще до дому треба йихаты. Давай, Оксанка, провожай!
Григорий тяжело встал и немного пошатнулся. Он невольно потянулся к Оксане, обнял её, крепко стиснув в своих объятиях.
— Правда, пора мне, Оксана… Но я ще… Мне ещё надо будет…
— Григорий, ще прийиде за документами, — договорила за него кадровичка, пытаясь ускорить процесс расставания и своего ухода с работы. Она всучила Григорию его сумку, положила туда подготовленные бумаги.
Гриша и Оксана молча пошли по коридору, взявшись за руки. Когда подошли к двери, Оксана достала из бокового кармана блестящую авторучку.
— Возьми, Григорий, — сказала она ему. — Это, так сказать, на память. Нас тут стали этим кое-кого обеспечивать. Это рабочий… Говорят, что Чернобыль только снаружи дремлет, а так-то может в любой момент рвануть. Никому этот чёртов Чернобыль не нужен, кроме чёрного черта да и заокеанских друзей наших.
— Так это что, дозиметр?
— Да, да, дозиметр. И дай Бог, чтоб не понадобился, — как-то криво улыбнулась Оксана. — Ну, поцелуй, что ли…
Их губы слились в долгом поцелуе. Поцелуй закончился, когда в другом конце коридора послышался чей-то кашель.
— Я чекала тебэ, я ждала тебя, чекала и ждала, ждала и чекала, — чуть слышно шептала Оксана.
— До… Прощай! — Григорий, открыв дверь, шагнул из тёмного сырого коридора в светлый теплый вечер.
Он вышел. Прошёл по территории завода, собираясь обогнуть здание проходной, и тут до него донеслись какие-то крики и звон стекла. Чуя что-то недоброе, он ускорил шаг. За углом он увидел небольшую группу людей вокруг его машины. В это мгновение один из них, стоявший к нему спиной, замахнулся трубой и с треском опустил её на крышу новенькой «Лады». Вторым ударом было разбито заднее стекло. Стоящий рядом парень визгливо вскрикивал:
— Геть, геть москаля, геть поганця!
— Москаляку на гиляку! — завопил второй мужик, с бритой головой и чубом на макушке.
Григорий бегом кинулся к орудовавшему трубой мужику и, подбежав сзади, в момент очередного замаха вырвал у него из рук трубу. От неожиданности тот качнулся, резко разворачиваясь. Григорий в озлоблении замахнулся на мужика трубой, тот инстинктивно поднял над головой руки и истошно завопил:
— Ты! Стой!.. — А потом на выдохе тихо спросил: — Цэ ты?!. Григор?! Так хиба цэ ты?
Труба описала в воздухе дугу над головой мужика и застыла в неопределённом положении. Остальные, увидев хозяина автомобиля с грозным орудием, попятились. Мужик, недавно разбивавший его машину, стоял с жалко поднятыми вверх руками и снова повторил вопрос:
— Григор, та хиба цэ ты? Хиба цэ… Это твоя?
В обрюзгшем мужике с отвислым пузом, с морщинистым небритым лицом и лысой головой с чубом Григорий с трудом узнал Витьку — лучшего друга своего детства и юности, о котором вспоминал дорогой. Григорий, раздосадованный, отбросил трубу и молча подошёл к Виктору.
— Х-хиб-ба… — процедив сквозь зубы, он наотмашь ударил ладонью Виктора по щеке. Тот отшатнулся от удара.
— Григор, ну так шо ж ты не пидзвонил? — прикладывая руку к щеке, тихо проговорил Виктор.
— Ты зато пидзвонил, зятёк!
Второй удар апперкотом пришёлся под ребра. Потом он схватил Виктора двумя руками за куртку и резко толкнул его на машину. За спиной у того хрустнуло разбитое стекло. Под ногами тоже все хрустело от разбитого вокруг машины стекла. К ним незаметно подошел местный полицейский.
— Ну, шо тут у вас? — поинтересовался служитель порядка.
— Та симейна справа… Бачишь, два зятя зустрились. Одын ось москаль… — откликнулся один из мужиков.
Полицейский ещё раз демонстративно посмотрел на номер машины с российским флажком и регионом «77», улыбнулся и проговорил:
— Та вижу, шо москаль… Не фиг заезжать куда не треба… Сами разбирайтесь, коли у вас тут семейное… Кордон проезжав? Документы в порядке? — обратился он к Григорию.
— В порядке… — не поворачиваясь в сторону полицейского, ответил Григорий.
— Ну и добре… Так шо, товарищ россиянин, зйиздив? Добре зйиздив? — с откровенной улыбочкой снова обратился он к Григорию, но тот ничего не сказал, а полицейский медленно развернулся и пошёл мимо проходной дальше по улице.
Григорий уже давно отпустил куртку Виктора, а тот стоял, опершись о крышу разбитой им машины, и тяжело сопел. Он пытался зажать порезанную о стекло левую кисть в кулак, между пальцев которой сочилась кровь.
— Та хиба ж я знав, шо цэ твоя? Гриш?! — с каким-то упреком проговорил Витька. — Ну, выбачай, а? Пробач мени вже, будь ласка… — продолжал он бормотать, обращаясь больше к себе, чем к Григорию.
— Дуй от меня подальше, выбачайка! — почти не раскрывая рта, полушёпотом ответил Григорий.
Он оттолкнул Витьку от машины, напоследок резко пнув его в зад ногой. Витька споткнулся и чуть не упал, а потом, как-то сутулясь, пошёл куда-то по улице, дальше от проходной. Остальные мужики, удовлетворённые увиденным, тоже стали расходиться. Григорий остался один со своей разбитой машиной. Ему ничего не оставалось, как убрать из проема лобового окна остатки битого стекла, стряхнуть битое стекло с торпеды, с сиденья и ехать.
Ехать на машине без лобового, заднего и боковых надо было не спеша. И только теперь, когда он сел за руль разбитой машины, после всего произошедшего, на него навалилась какая-то слабость: стала кружиться голова, немного подташнивало. В то же время Григорию казалось, что всё случившееся в течение последних нескольких минут его не сильно взволновало. Он старался с помощью глубоких дыхательных движений бороться с тошнотой и головокружением, сосредотачивая внимание на вождении автомобиля. В свое время все родственники предупреждали его о том, что может случиться всякое, что лучше не ездить, а послать запрос через юриста официально по почте. «Да вот я и получил это «всякое», — думал Григорий.
Он поехал медленно, то на второй, то на третьей скорости, по немноголюдным улицам когда-то бывшего для него таким родным городка. Некоторые прохожие останавливались, смотрели ему вслед, некоторые показывали на его разбитый автомобиль пальцем. Ему казалось, что все они улыбаются. А может быть, они и действительно улыбались? Потом ему послышался женский смех, казалось, что он шёл откуда-то сзади. Он представлял, как украинские пограничники тоже, не скрывая улыбок, будут нагло смотреть на него и его изуродованный автомобиль. Что его ждало дома, он просто не мог себе представить, потому что послезавтра зятю с семьей надо было возвращаться в Москву.
Григорий уже далеко отъехал от города, когда вдруг заиграла музыка — шёл вызывающий звонок на мобильный телефон.
— Гриша, это ты? — в телефоне звучал голос Оксаны.
— Оксана? Откуда ты знаешь номер телефона?..
— Та у бабы Маши взяла твой номер… Просто она ушла, а я… Я хотела тебе сказать про Олесю. Я не хотела при чужих. Ты далеко уехал?..
Григорий остановил машину, заглушил мотор.
— Нет, я вот выехал.
— Тогда…
— Чего?
Оксана некоторое время молчала, а потом спросила:
— Может, приедешь? А то вдруг чего… На проходной дед Степан сидит, он до утра… Так у тебя ж пропуск е. И пропуск есть, и он тебя помнит.
— Олеся? А что с Олесей?
На том конце молчали.
— Ведь я же её вскоре, когда ты…
Связь оборвалась. Григорий набрал номер, с которым только что говорил:
— Оксана, что случилось? Что с ней? Что с вами?
— Гриша, всё нормально. Просто Олеся уезжает. — Оксана замолчала. Наступила пауза.
— Что? Что-то случилось? Куда уезжает?..
— Приезжай, приезжай… — тихо прошептала последние слова Оксана. Связь оборвалась.
Через некоторое время снова зазвучал телефон:
— Прийидь, прийидь… — послышался в трубке шёпот Оксаны.
Григорий молчал.
— Прийижджай. Я буду чекаты тебе! Я буду ждать тебя. Приезжай…
Какая-то непонятная сила заставила его резко включить зажигание. Уже не стало тошноты, головокружения, тяжести в теле тоже не было — было одно желание. Ему казалось, что он точно понял, чего хочет. На несколько секунд задержался над мобильным телефоном — написал сообщение жене: «Галина, машина сломалась, но несерьёзно. Могу задержаться». Потом Григорий рванул, развернул автомобиль на пустой дороге. Быстро разогнался до пятой и помчался назад. Навстречу подул сильный ветер, вокруг всё зашумело. Салон продувало насквозь, внутри машины завыло, заревело, из заднего окна и из боковых посыпались осколки стёкол. Его шевелюра и одежда трепетали на ветру. Хорошо, что плотно сидевшие очки прикрывали глаза.
Григорий любил ветер. Он снова вспомнил, как таким же солнечным сентябрьским днём он на мотоцикле уезжал за город с Оксаной. От сильного прохладного ветра стало знобить. «Ну и что? Ну и что? Один раз живём!» — как осколки по асфальту, сыпались мысли в его голове.
Григорий поставил машину на прежнее место. Дед Степан, вахтёр, знакомый ему ещё с восьмидесятых, ухмыльнувшись, кивнул ему на пропуск. Григорий быстро прошёл тёмный коридор, открыл подсобку. На месте Марии Тимофеевны сидела Оксана, а рядом — тоже… Оксана, только моложе лет на двадцать.
— Григорий, прости. Прости, что вернула… Это Олеся. Знакомьтесь… — немного смущенно проговорила Оксана.
— Здравствуйте, дядя Григорий.
— Здравствуй.
Наступило долгое неловкое молчание. До Григория вдруг стало доходить, в каком нелепом положении он оказался. Ему почудилось, что окружающим слышно не только его дыхание, но и его мысли. В висках у него застучал пульс. В это время у девушки пискнул телефон, она быстро ответила на СМС.
— Ну, что… — неопределенно сказала Оксана.
— Может, чаю? — обратилась ко всем Олеся. Она улыбнулась Григорию точно такой же щедрой улыбкой, как и её мать. И снова его захлестнули воспоминания…
— Гриш, ты извини, просто Оксанка завтра рано… Короче, сегодня ночью уезжает. Ты далеко отъехал?
— Да так…
— Как? — улыбнулась Оксана
— Как и ожидал… — задумавшись, непроизвольно ответил Григорий.
— А как ожидали? — спросила Олеся.
— Ожидали, как моска;ли, — неумело отшутился Григорий.
— А як моска;ли зубы скалят? — попыталась парировать Оксана. Однако Григорий стал вдруг серьёзным и нахмурился, вспоминая о машине.
— Клубничку любите? — спросила Олеся. И какие-то лукавые искорки блеснули у неё в глазах.
— Какую клубничку? — Григорий после паузы поднял свои глаза, в которых читалось удивление.
— Ну да… Вот клубничка! — Она достала банку варенья и, продолжая улыбаться, начала расставлять чашки.
— Гриша, прости, но… — Григорий молчал. — Олеся собирается поступать в институт, а там начинаются подготовительные курсы. Сегодня ночью она уезжает, надолго уезжает…
— В Киев, — уточнила Олеся, разливая заваренный в чайнике чай.
Григорий обратил внимание, как она это произнесла. Если «в» она произнесла так же, как и его земляки, — что-то среднее между «у» и «в», — то «Киев» у нее звучал мягче: что-то ближе к «Кыев».
— Домашний чай? — спросил Григорий, тогда как самому уже захотелось спросить: «А я здесь при чём? Она едет в „Кыев“, а я куда? Вот, приехал, а зачем и почему я здесь? И зачем вся эта поездка?» — вертелись в его голове вопросы.
— Да, а что?
— Что? — переспросил Григорий.
— Да, домашний чай, почти такой же, как и с бабой Машей заваривала.
— Просто мне показалось, что после него голова кружилась.
— Да?! Только не подумай, что конопля или еще какая-нибудь ядрёная травка! — усмехнулась Оксана, а потом с улыбкой добавила: — То наши травы, с огорода: мелисса, душица, мята, чабрец, смородина, малина, вишня… ну, хмеля немного, берёза… Мы сами так всегда пьем. Ты же должен помнить.
— И берёза? Лист?
— Березы немного. Лист и почки.
— Да, у меня бабка тоже раньше травы собирала, тоже когда-то заваривали, пили, только в последний раз у тебя, наверное, крутая заварка была.
— Хорошо, давай поменьше налью. Як хочешь… Я ж не тильки на чай звала. — Она подняла свои высокие брови, лицо её стало серьёзным. — Олеся, Олеся, сидай! Чуешь?
— Олеся… — почему-то автоматически проговорил Григорий.
— Та чую… — Девушка села между матерью и Григорием и стала смотреть на мать. Григорий не понимал, что происходит.
— Гриш, а ты пей…
— Так… не на чай, сказала же… — отхлебнув, попытался он вставить своё слово.
— Так. Так… Ты наверняка думаешь про Галину, як вона там…
— Там, тильки там, тильки там… Дэ нас нэма-а, — вдруг попыталась, шутя запеть Олеся.
— Олеся! Мовчи! — одёрнула дочь Оксана.
Девушка насупилась. Наступила долгая напряжённая тишина.
— Олеся… — нарушила молчание Оксана. — Цэ твий батько. Это твой отец, Олесю. — И снова наступила напряженная тишина.
Григорий выдохнул, потом шумно втянул в себя горячий травяной чай. Потом крякнул и уставился на Олесю. Ему показалось, что девушка так же, как и он, была шокирована услышанным: она вся сжалась, лицо напряглось, глаза опустились вниз, ресницы вздрагивали. Никто не хотел говорить. Девушка поднесла руку ко лбу, намереваясь, наверное, подпереть рукой голову, но в это мгновение зазвонил её мобильный телефон.
— Саша?.. Саша, я зараз, сейчас… — жестом показывая, что собирается выйти. Она быстро поднялась и вышла в коридор, а после, очевидно, на улицу, хлопнув дальней железной дверью.
Григорий молчал. Оксана, вся очень сосредоточенная, тоже молчала. Григорий молча допил свой чай, затем жестом показал, что хочет ещё. Оксана наполнила его чашку, глубоко вздохнула и начала:
— Просто, когда тебя забирали, у меня была задержка. После тебя. Ты помнишь? — Она как бы украдкой подняла на него свои большие карие глаза с вспорхнувшими вверх бровями. — Помнишь?..
Григорий глубоко вздохнул и отхлебнул чай.
— Почему не сказала? Дура была… Думала, что не поверишь, думала, что ты подумаешь, что я хочу тебя захомутать… А ты скорей за своим Витькой, только чтоб с Витькой, да чтоб не в Афган… Не знаю, почему не сказала, почему не написала… — Григорий поднял на нее усталые серые глаза. — Гриш, правда не знаю, не знаю, почему… почему всё вот так… — продолжала уже скороговоркой Оксана. — Просто не знаю, и всё.
— А потом? — вдруг спросил Григорий.
— А потом ты не ответил, думала, что забыл, и вообще…
— Так чего же не дождалась, если уж…
— Потому что, говорю, думала, что у тебя все несерьёзно было со мной.
— А потом? — повторил Григорий.
— А потом… Потом этот инженер с севера… Он вообще не с севера. Западенец он, работал там третий год, с женой развёлся.
— Знайшли шось общее? Мову? — горько улыбнулся сам себе Григорий.
— А куда мне было деваться?
— Хм… А мать, отец?
— Они б не поняли, та и не могла я с ними обсуждать всё это, даже сестре не говорила.
— А потом?
— Ну шо ты все со своим «потом»?.. Потом-потом… Не могла я в девках тогда рожать… Вот и всё «потом»! — насупилась Оксана.
Григорий смотрел куда-то в чашку и продолжал пить.
— А этот инженер с севера чего только не обещал: и квартиру на юге, говорил, купим, и дедушкину виллу в Карпатах обещал, и говорил, с высшим мне поможет… Только когда живот полез наверх, стал другим, бегать стал по бабам, а как родила — подал на развод, а я оказалась с малышом в общаге. Вот и всё «потом».
В это время в комнатку неслышно вошла Олеся, она подняла руку, привлекая внимание:
— Дзвонив Олександр, сказав, що в Чорнобыли трапилася велика авария, ще бильше, ниж у висимдесяты. Зараз будэ передано терминовэ повидомлення.
— Чего? — спросил не сразу понявший Григорий.
— Чуетэ? — Олеся подняла вверх свой телефон.
Откуда-то с улицы еле слышно было какое-то завывание, похожее на вой сирены. Чаепитие пришлось прервать. Олеся включила на телефоне новостной канал, в котором диктор зачитывал срочное сообщение о подробностях катастрофы. Вышли по двор. На улице совсем стемнело. Небо заволокло густыми тучами. Где-то вдали, в центре города, действительно периодически выла сирена.
— Мамо, цэ кинець?
— Ни, это только начало, — почему-то совершенно спокойно ответила Оксана, как будто она действительно что-то предвидела.
— Ой, что это?! — испуганно спросила Олеся. — Какой-то серый снег идёт…
Олеся подставила свои ладони, и на них упали какие-то мелкие серые обрывки, которые в темноте можно было принять за снег. Но это был не снег. В кармане у Григория запищал дозиметр.
— Да вот и подарок твой проснулся. — Грустно улыбаясь, он полез в карман.
— Когда-нибудь всё равно всё кончается, — сказал подошедший к ним дед Степан.
07 февраля, 2019 г.



Тапочки

«Да, разругались вдрызг! Весь вечер, утром продолжили. А из-за чего? Решали, как и где будет проводить лето Алёна. Нет, не надо ребенку сидеть с его полусумасшедшей мамочкой! — подходя к дому, думала Вера и чуть не споткнулась о бордюр. — Есть рядом взрослый племянник, живёт в соседнем доме. Взрослый, самостоятельный мужик, с семьёй, почему бы ему не помочь? Да и бабулька полностью сама себя обслуживает, адекватная в свою пользу. Просто скучно ей. А племяш, живет рядом с ней уже много лет. Они знают там все её особенности, а что может делать девочка-подросток с бабушкой, которая всегда настроено против невестки и её внучки? В конце концов деньги им можно перечислить, пусть только присматривают за бабулькой. Но зачем дочь на всё лето посылать на так называемую природу, когда в реальности ей придётся сидеть с ненормальной бабкой? Конечно, жалко, свекровь всё-таки. Но можно съездить всем вместе, потом проведать. Так вначале и договаривались: съездить потом, погостить у его матери неделю – полторы. Отпуска согласовали. В отпуск идём вместе. — Вера снова вспомнила последние слова, которые услышала от Игоря, перед тем, как она, убегая, хлопнула дверью:
— Ты пойдёшь, а меня не зови. Вместе — не будет! Не будет… Не будет… Меня! Дверь захлопнулась. Оставаться, чтобы дальше выяснять отношения, времени уже не было. Опаздывала на работу. Хотя на работу могла бы и задержаться. — Кто её гнал? Не дежурство, суббота… Да, этот Евдокимов, после её второй ГПДР  — панкреатодуоденальной, он действительно был тяжёлый… Третьи сутки, а всё тянулась какая-то чехарда с дренажами. Перед самой операцией толком не спала. Волновалась. Второй раз в жизни доверили такую сложную вещь… И еще двое суток после операции дежурила с ним, не до сна было. Думала, дома отдохну, так вечером скандал, а после звонка ночью в реанимацию — снова места себе не находила. Думала ехать ночью на такси, но побоялась новых разборок с Игорем. Утром не выдержала, снова побежала в клинику. Слава Богу, что хоть с дренажами, с амилазами, всеми анализами и вообще с животом всё нормально… С ГПДР-то все хорошо, да, а вот дома что? Значит, Игорь сказал: не будет, не будет меня?.. Как же так? Как я могла? — мучила себя вопросами Вера, выраставшими один из другого. — Как так можно было? Ведь у Игоря такая хрупкая психика, а после перенесенной…»
Вера некоторое время жала на кнопку. В лифтовой шахте тишина. Лифты не работали — пришлось подниматься пешком. Но Вера уже не шла, она бежала вверх по лестнице до своего двенадцатого этажа. На ходу, за мгновенье, она почему-то вспомнила своё первое знакомство с ним. Она, выпускница второго меда, на первом же дежурстве в приёмном отделении принимала молодого художника, после неудачной попытки суицида. Раны обработала, зашила, но после его перевода в психосоматику началось нагноение. Приходилось долго ещё бегать в корпус психов, стоявший на отшибе, на перевязки. Познакомилась ближе. Причина суицида — неудовлетворенность собой, своими работами и постоянные скандалы с мамашей, которая хотела, чтобы сын её перестал быть ничтожеством, как она его называла…
«И вот теперь с этой сумасшедшей бабкой всё лето должен сидеть наш ребёнок?» — Мысли скакали в голове, пока Вера бегом поднималась наверх. Игорь оказался совершенно нормальным, адекватным человеком. Картины, в основном пейзажи, он потом стал писать только для души. Создал рекламное агентство. Бизнес получился удачным. Впоследствии эту суицидальную попытку они никогда ниразу не вспоминали, но сегодня…
Сегодня утром скандал начался на ровном месте… Нет, не на ровном — ей надо было пораньше на работу. В выходной… «Игорь, наверно, хотел расслабиться, полежать со мной, а я как мегера вскочила, побежала… Отбрила его с каникулами Алёны… А теперь что? Что же теперь? — Она зацепилась карманом жакета за перила — ткань треснула. Вера остановилась. — Наверное, восьмой… Как тест на торакотомию, — усмехнулась она про себя. — Как два теста, — пять этажей без остановки — можно брать на операцию, можно делать резекцию легкого… — Приостановилась и снова задумалась: Что же это я?» — И снова побежала по лестнице…

Вера открыла заранее приготовленными ключами дверь, тихонько сбросила туфли в прихожей и порывисто открыла дверь в комнату. На неё пахнул порыв сквозняка. Остановилась. Свежий холодный воздух обдал её разгорячённое лицо. Непривычно раскрытое настежь окно. Трепыхающиеся на сквозняке шторы, а под окном — тапочки. У неё закружилась голова. Внезапное воспоминание пронзило её. Она вспомнила, как много лет назад она уже видела эту картину.
Колыхание жёлтых штор, перед настежь открытым окном, а под окном — тапочки, носами направленные к окну. Тапочки её больного. Он так ушёл. Ушёл навсегда. Он уходил от боли, но и от неё тоже. До неё тогда не сразу дошло, что произошло. Только когда в конце коридора замаячила грузная фигура заведующего, она почувствовала недоброе. Выглянула в окно — на асфальте ничего особенного не заметила. Оказалось, что суицид случился рано утром. Заведующий всё утро был на ногах. Нецензурно объяснил ей, как он «разрулил» ситуацию с милицией. Труп забрали в больничный морг. В милиции обещали не возбуждать никаких дел. Больному этому постоянно не хватало обезболивающих. Случай был некурабельный. Боли были нестерпимые. Родственников у него не было. И он ушёл. Ушёл, оставив раскрытое окно и тапочки под ним. А ей, Вере, в то время надо было часть наркотиков списывать на этого больного, а в реальности отдавать жене другого заведующего. Та, капризная своенравная женщина, после нескольких операций подсела на наркоту и колола сама себе всё подряд. Шума после суицида её больного не было, все негласно понимали, куда уходят списывающиеся препараты. Однако память сохранила болтающиеся на сквозняке жёлтые шторы и тапочки под окном. Теперь в её жизни снова открытое настежь окно, шторы, которые полощутся на сквозняке и тапочки под окном… Только теперь Игорь?… Как так?! Даже во время самых сложных ситуаций у операционного стола она не испытывала такого жуткого страха, как сейчас. Все эти мысли молнией пронеслись в её голове, пока она стояла в дверях комнаты. Она понимала, что должна подойти к окну. «Да, должна взглянуть… Взглянуть вниз или бежать назад?.. Спасать после падения с двенадцатого этажа? — с какой-то долей иронии пронеслось в голове. — Спасать или… Она должна подойти…» В ушах стоял шум. Вера сделала шаг.
Внезапно на её глаза легли руки. Она перестала видеть окно, почувствовав тепло рук.

— Игорь?! — вскрикнула Вера.
— Игорь! — откликнулся бодрый мужской голос.
— Игорь, что за дикие шутки? Что ты делаешь со мной?!
— Что я с тобой делаю? — Он повернул её к себе лицом, обнял и поцеловал.
— Целую тебя.
— Нет… — Вера почувствовала легкую дрожь в руках и ногах — Что ты делаешь? — почти шёпотом повторила Вера. Он почувствовал, но не понял причины её волнения.
— Что делаю? Помыл окно… Целую свою Веру… А ещё… — Она резко повернулась к окну и только теперь заметила в правом углу комнаты ведро с тряпками.
—… А Алёна? — с выдохом спросила Вера.
— Алёну послал в магазин. Скоро придёт. Тебе плохо? Ты что так дышишь? Как твой больной?
— Игорь, всё нормально. Просто лифт не работал. Пешком поднималась… Всё нормально. Всё хорошо… — тихо проговорила Вера, мягко отстраняясь от Игоря, её мысли продолжали бежать. — Всё хорошо, но неужели я так устала? Неужели я такая?.. — Она попыталась улыбнуться мужу через плечо и молча пошла на кухню.
      25 июля, 2017 г.




Новогодний отчёт

Январский ветер гнал колючий снег, выл в проводах, раскачивал кроны голых деревьев. В голове стоял годовой отчёт, он вырастал из головы так, что при порывах студеного ветра голова каждый раз вздрагивала и начинала раскачиваться, казалось, что я при этом потеряю равновесие от головокружения, поскользнусь и упаду. Наконец, я дошёл до своего дома. При виде двери подъезда захотелось быстро юркнуть в тепло, но при этом начинал давить страх, что разбухшая от цифр и нелепых формулировок голова не влезет даже в широкий проем подъездной двери. Однако, несмотря на свои сомнения, я протиснулся и в подъезд, и на лестничную площадку, и даже в дверь собственной квартиры. Время было ближе к полуночи, я думал, что приду домой и как есть рухну в кровать и засну, но этого не произошло. Злополучный годовой отчёт не давал ни мыслям, ни тому, что было внутри, никакого покоя. Мысленно я был уже в декабре. В декабре мне представилась хорошая возможность ничего не делать, и я этим не мог не воспользоваться. За декабрь мне по любому пришлось мысленно делать приписки. После декабря всплывал ноябрь со своей скверной погодой. В ноябре у меня была температура, да это была несильная простуда, с небольшой температурой, но то был повод к радикальным противопростудным мерам. Мои радикальные меры заключались в изрядном количестве спиртного, которые продолжились и в декабре. Вспоминая начало осени, это ностальгическое время тоски об утерянных возможностях, я невольно припомнил своё интересное романтическое приключение. Эта была увлекательная дальняя поездка, потом чтение одной интересной книги, я никогда не читаю много книг! Наконец, само романтическое приключение с особой приятной наружности. Поэтому осень у меня для интенсивной работы не удалась. Да, по осенним месяцам в отчете нужно будет что-то насочинять. А лето? Летом был бесконечный ремонт на даче. Это стыдно назвать дачей, так, — избушка на курьих ножках на шести сотках. Зато какие планы были у меня на лето — по ремонту, конечно, а не по основной работе. Таким образом, в отчете за летние месяцы придётся, так и быть, наврать. Весной, несмотря на приятное апрельское и майское тепло, у меня был какой-то непонятный авитаминоз с жуткой сухостью во рту и не было никакого творческого подъёма, несмотря на то что вокруг все просто пахали. За весну в отчёте тоже придётся что-то нарисовать из цифр и стандартных формулировок. Я вспомнил февраль и вздрогнул. В феврале, в этом лютом месяце, я только-только начал отходить от ежегодной зимней простуды и новогоднего безделья. Новогоднее безделья, как и во все предыдущие годы, удалось на славу. Это сказывалось в постоянной тяжести в правом боку, жажде по ночам и желанием запить эту сухость стаканчиком компота ранним утром. Компотом я называю слабенькое сухое винцо.
Итак, подводя итоги уходящего года, я понимал, что без махинаций с цифрами и словами ничего не получится. Понятно, что весь этот отчёт должен был делаться только для себя, но как же не хотелось за него браться! От этих мыслей голова только раздувалась. Потом стало нестерпимо больно. Голова продолжала увеличиваться в размерах, она уже упиралась в потолок, по потолку побежали трещины, вот сейчас бетонное перекрытие лопнет и все пять этажей выше меня посыплются на… Раздался треск, я очнулся. Это скрипнула старая тахта подо мной. Так это был сон или?.. Но как хорошо, что не надо делать никаких отчётов! Как хорошо, что это был лишь только сон или что-то похожее на сон. С детства не люблю никаких отчётов! Вначале в детстве надо было отчитываться о том, сколько я потратил монет в хлебном магазине, потом в школе заставляли каждый день писать дневник, по которому должен был отчитываться своими оценками. Когда повзрослел, вместо заведующего каждый январь сочинял ненавистные годовые отчёты, в которых никогда не совпадали контрольные цифры. Ох, как я рад, что завтра Новый год и в январе, и вообще никогда и никому не нужно делать никаких отчётов! Завтра открою ящик и… В правом боку что-то кольнуло. Ну что ж, вот год и закончился. С Новым годом!
2019 г.




Ухо
 (По рассказу Сергея Константиновича Тихомирова)


Поздним осенним вечером быстро смеркалось. Мы шли из спортивной школы в сторону остановки. Шли через небольшой неухоженный сквер, напоминавший скорее перелесок. Опавшие жёлтые листья романтично шуршали под ногами. Говорили о последней тренировке, о предстоящих соревнованиях. О том, как маленькие ребята стараются выполнять сложные каты, что у девчонок получается в чём-то лучше, чем у мальчишек. Вспоминали наиболее эффектные моменты в спаррингах. Нас было семь человек: четверо мужчин — все тренеры — и три женщины, две из них тоже занимались нашим спортом.
До остановки оставалось метров двести, когда внезапно с двух сторон, из соседних аллей, к нам стали приближаться две группы молодых парней в чёрном. В течение нескольких секунд они нас быстро окружили. Их было человек восемнадцать – двадцать. Плотные, накаченные ребята. По самоуверенным наглым лицам было ясно, что они настроены очень «серьёзно». Близко не подходили. Держались на расстоянии семи – восьми метров.
— Ну что, мастера-подмастерья? — Мы молчали. Почувствовалось, как наши на мгновение напряглись. Кто-то наверняка нащупывал в кармане ключи, кто-то складной нож. Все понимали, что драться со стволами, а у встретивших нас молодцов точно были стволы, бесполезно.
— Ну что, притихли-то? Как насчёт похумитировать, а?
— В чём дело? — откликнулся не сразу Иван.
— В чём-в чём? А вот начнём, тогда и узнаем что по чём... Ха? — Говоривший  оглянулся на окружившую нас братву.
— Тогда кто-нибудь уж точно трупом будет, может, что и ... — Иван посмотрел в сторону говорившего.
— Что? Уж не я ли, а? — Главный медленно потянулся рукой в карман. Наступила тишина, длившаяся несколько мгновений. И тут вдруг Иван каким-то не своим бодрым голосом с лихой удалью воскликнул:
— А ну, братцы, кто из вас самый смелый?! Давай потягаемся, а?... Что молчите-то?.. Вы, что, не русские, что ли? Как на Руси в старые времена, выходили перед войском? Ну, кто смелей? Выходи! — улыбаясь, продолжал выкрикивать Иван. — Давай-давай, ну… Давайте же!
Тут старший бандит метнул взгляд на одного жилистого парня, взгляды их встретились. Жилистый, слегка кивнув головой, пришёл в движение: сначала правая рука шевельнулась в кармане, потом он сделал пару шагов вперёд, поднял лицо. И тут я вдруг вспомнил это рябое с узкими глазами лицо. Парень этот, больше двух лет назад, ходил на тренировки к Ивану и Максиму, потом перед городскими соревнованиями внезапно исчез. Ему прочили первое место, а он как в воду канул. Пытались искать, но бесполезно. И вот встретились. Мы встали кругом, точнее квадратом, пытаясь прикрывать женщин за нашими спинами. Иван, стоявший правее меня, сделал шаг навстречу рябому. Добрая полуулыбка не сходила с лица Ивана. Рябой тоже выступил. Расстояние между ними было чуть больше вытянутой руки. Я видел, как стоящие передо мной пацаны начали, стараясь незаметно, шарить в своих карманах. Боковым зрением я увидел, как правая рука рябого в кармане дернулась, он сделал резкий шаг вперёд. В то же мгновенье Иван сделал быстрый подшаг к нему и в сторону — влево. Правая рука рябого оказалась подмышкой Ивана. Блеснувший нож бесполезно болтался в руке рябого за Ивановой спиной. Сам же Иван, обхватив другой рукой голову противника, прильнул к нему. Я уже мысленно прыгал на стоящего передо мной парня, который почему-то медлил вытаскивать ствол, как вдруг раздался вопль. Все дёрнулись.
— А-а-а! — заорал рябой, ухватившись за правое ухо. Его нож был уже в руках Ивана. Тот резко отпрянул от оравшего. — С-с-сука-а-а. Укусил падла-а-а. — Между его пальцев сочилась и капала на шею кровь... — Откусил, а-а-а… — Рябой попятился назад и, присев на корточки, за своими дружками, начал ощупывать ухо, из которого лилась кровь. — Откусил ведь... Откусил... — ныл рябой.
Иван тем временем отшагнул назад и выплюнул изо рта какой-то кровавый сгусток. Сгусток упал на землю между ним и главарём. Бандиты замерли и взглянули на главного. Все притихли. Напряженная пауза длилась несколько секунд. Как вдруг главный неожиданно хохотнул.
— Ха... Ряба, да ты и правда курица, а ну давай, неси нам свои яйца! Пока кумитист не отрезал… Ха-ха... — Окружившие нас бандиты сразу как-то обмякли, расслабили свои руки в карманах, некоторые осклабились. Рябой продолжал подвывать, пытаясь чёрной шерстяной шапкой остановить кровь, капавшую из уха. Он, наверное, хотел к кому-нибудь обратиться за помощью, держа в руке чёрный шарф, когда после небольшой паузы главарь продолжил:
— Ну что молчишь? Эй ты, курица, а ну иди, принеси мне своё перо, если не можешь нести яйца, ха... Принесёшь, а? — И всем корпусом обернулся в сторону рябого. — Перо-то в хвост твой надо вставить. Перо твоё же, или… — Он посмотрел в сторону Ивана. Вдруг Иван, широко улыбаясь, сделал шаг в сторону главного, держа на открытой ладони нож.
— Пожалуйста, у нас этого добра навалом, само летает, только взглядом, только мыслью шевельнёшь, и уже само выстрелило...   
— Да уж так, прям и навалом, так само и палит? А ты сам-то не палишь? А то чё-то мне показалось, вы моих пацанов обижаете... На соревнования не пускаете, говорят, а? Как пацаны?.. Чё там говорят?..
— Да показалось, хозяин, — уверенно перебивал его Иван.
— Точно показалось?.. — главный, прищуриваясь левым глазом, взял нож, ловко сложил его одной рукой.
— Показалось, показалось, хозяин. Кто хочешь, приходи, татами на всех хватит, — продолжал бодреньким и уверенным голосом Иван. Кто-то из братков глубоко вздохнул.
— Татами со скотами, говоришь? Показалось, говоришь? Какими-то местами показалось?..
— Да точно говорю, показалось. Мы всегда рады подраться...
— Да ладно, рады они подраться, рады они, гады...
— Всегда двери открыты...
— Ладно, хрен с тобой... — Главный махнул сложенным ножом и бросил его в свой карман
— Потом как-нибудь... — Братва перед нами медленно расступалась, открывая дорогу.
— Ну да... Как-нибудь... — поддакнул Иван, проходя мимо расступавшихся бандитов.
Мы тихо прошли мимо них. Шли молча, не оглядываясь. Когда подходили к остановке — в сумрачных осенних аллеях позади нас уже никого не было. Братва исчезла так же быстро, как и появилась.
— Странненько, однако, они к нам заявились, на соревнования якобы не пустили... — начал неторопливо Иван, — хотя этого рябого мы даже пытались искать, а он исчез перед самым первенством. Года два назад, по-моему.
— Да, странно, как-то — откликнулся Максим, — а с ухом ты здорово своего ученика сделал.
— А что с этими щенками надо было делать, если у них почти у каждого по стволу?
— Это чувствовалось...
— Чувствовалось... Так я у рябого в правом кармане ствол бедром и прочувствовал. Так прочувствовал, что захотелось…
— Вань, а ты сделал всё, так… — вступил в разговор и я, — прямо, как шихан учил. Без потерь, быстро и с победой. Неординарно и эффективно.
— А ты, — обратился он ко мне, щурясь в улыбке, — уже сюрикен держал в руке наготове для эффективной неординарности?
— А куда деваться? Держал сюрикен и нож наготове.
— Да… — продолжал Иван, — только вот мне кажется, что кто-то из наших им чего-то должен... Если будут захаживать, надо будет стрельбой заняться. — Снова заулыбался и подмигнул. — Ты как насчёт стрельбы, Петрович? Пора переквалифицироваться, правда, да? — Алексей Петрович занимался со старшими подростковыми группами. В нашей школе появился совсем недавно. Приехал откуда-то из области. Мы его раньше не знали. Его грубоватая, жёсткая техника нам нравилась. С виду он был тихий, скромный, только детей начинал иногда учить каким-то странным приёмам то ли из тайского бокса, то ли еще бог знает откуда. Накануне один подросток рассказал Ивану, что новый тренер предлагал неплохо подзаработать. Это нас всех насторожило. Мы поговорили с Петровичем, но он не раскрывался.
— Да, можно, — поддакнул Петрович и повернулся в сторону подходившего автобуса. Тут оживились наши женщины, стали хвалить Ивана за самообладание и, можно сказать, за спасение, но надо было садиться в подошедший транспорт. В автобусе поддерживать разговор, кроме женщин, никому не хотелось.
Прошло несколько дней, и Алексей Петрович сначала взял за свой счёт, а потом вообще написал заявление и исчез. Больше его никто не видел. Бандитов в наших местах мы тоже больше не видели. Со временем события того вечера стали забываться. Только Максим на тренировках кричал порой в запале: «Ухо, хватай за ухо!» — Ученики, не понимая его, терялись, а он, подмигивая Ивану, продолжал прикрикивать на них: «Ухо, да, да, давай, хватай его за ухо! Ведь так надо, правда, Вань?»                Октябрь, 2019 г.



Бразильский кофе

(По рассказу сотрудника МУРа)



1.

Случилось это, наверное, в конце девяностых, после очередного кризиса. Да, тогда в девяностых, вся жизнь была сплошной кризис. Племянница моя Машка была девкой умной. В Питере поступила с первого раза, выучила какие-то языки и в конце восьмидесятых, когда начался большой бардак и дефицит во всём, и делать в стране было нечего, рванула за океан. Да не в Штаты, а в далекую Южную Америку. Взяла с собой дочь, мать, денег с того, что смогла продать, и улетела. Мужик-пьянчужка остался в Питере.
В первое время ей, видно, было тяжело — долго не было от них никаких вестей. Спустя несколько лет, первой написала нам Анастасия — её мать, моя родная сестра. Писем было немного, больше по праздникам. Потом Настя стала хворать. Письма нам продолжила писать Машка. Несколько раз дозванивалась до соседей. Говорила, что устроилась нормально. Скопила немного денег на свой бизнес, потом собралась замуж. Лизка, жена моя, доставала меня своим любопытством и часто просила: напиши да напиши им в Америку, как они там и что у них там. Раз в два-три месяца заставляла писать, да ещё так, чтобы письма к Машке попадали перед праздниками или перед моим днём рождения. Короче, получалось, что мы как бы им намекали. И правда, где-то раза три-четыре Маша пересылала нам деньги, тоже к праздникам или сразу после. Морока была с получением этих денег, но приятно да и нужно.
Писала нам Маша очень редко, намного реже, чем её мать. Потом, как-то под Новый год, наверное, около десяти лет прошло, как они там обосновались, — она прислала нам кофе. Только кофе был каким-то необычным. Во-первых, большая настоящая бразильская банка, наверное, литра на полтора-два, где написано всё не по-нашему, во-вторых, внутри ещё упаковано в пакет из фольги, и наконец, самое главное: кофе этот имел какой-то непонятный вкус и цвет был каким-то серо-чёрным.
Поначалу мы подумали, что это растворимый, но он не растворялся. Посоветовались в магазине, где нам подсказали, что это, скорее всего, молотый или молотый с какими-то добавками. Когда начали варить и класть побольше сахару, то всё равно сохранялся противный горько-дымный вкус. Ну за полгода мы эту банку потихоньку допили. Я, тайком от Лизки, этот кофе запивал стопкой водки, чтобы не мутило. Соседей всех угощали, старались давать им побольше, объясняли, как готовить. Это ведь престиж. Кофе из самой Бразилии!
Только мы допили, вымыли банку — её мы решили оставить на память… Так вот, только мы допили этот кофе, как через два дня Машка дозвонилась до соседей и сказала… Лучше б она этого не говорила, сучка драная, лучше б она ковырялась там в своей паршивой Америке…




2.

В Южную Америку я уехала в самом конце восьмидесятых. Продала всё, что можно было продать. Взяла дочь, мать и уехала. Хорошее знание португальского помогало не только выжить, но и работать по профессии, получая приличный доход.
Климат для матери, в отличие от меня с дочкой, оказался тяжёлым. Она часто болела, грустила о родине, о родственниках и подружках. Позднее, когда скопила денег, приобрела жилье поближе к морю, где посвежее, подальше от центра города, но это маме не помогло. От кондиционеров она часто простывала. Проблемы с суставами, а потом и с сердцем у матери нарастали, о возврате в Россию уже не могло быть и речи. Консультации хороших врачей, лекарства, выписанные из Северной Америки, ей не помогали, и спустя несколько лет, во время очередного обострения, мама умерла.
Последние три года мать постоянно говорила, что хочет быть похороненной на родине. Написала даже завещание с этим единственным пожеланием. Перевезти гроб с телом в те годы было невозможно. Маму кремировали. Прах я упаковала и отправила маминому брату с просьбой захоронить его в их родной деревне. На мою телеграмму о смерти мамы никто из родных почему-то не ответил. В то время почта работала плохо, а я была сильно загружена работой, личными делами и как-то не обратила на это внимания.
Спустя полгода от дяди из Вологодской области пришло письмо. Писать он не любил, и чувствовалось, что писал в основном под давлением жены, которая, мучаясь любопытством о нашей заграничной жизни, через него задавала мне всякие дурацкие вопросы. В этом письме дядя Володя, как всегда, жаловался на маленькую пенсию, на то, что ему, ветерану труда, приходится подрабатывать сторожем, а летом копаться на огороде и в саду, чтобы не умереть с голоду. В конце письма благодарил за какой-то кофе, который они уже почти допили. О смерти матери — ни слова.
Дальше письмо продолжила его жена, что делала она довольно редко. Тетя Лиза тоже благодарила за кофе. Писала о том, какая большая красивая банка, — собиралась её сохранить. В конце писала, что у кофе какой-то особенный горький вкус, что пьют они его почти полгода. Писала, что пытается смаковать, но ни разу не получилось, иногда что-то подкатывает к горлу и начинает подташнивать от горечи — наверное, потому что это настоящий бразильский кофе… До конца дочитывала с трудом. У меня начался сильный озноб, потом меня саму начало тошнить. Было ясно, что телеграмму мои родственники не получили, что письмо в посылке с прахом матери где-то потерялось, что пили они не кофе, а пепел моей мамы, который я упаковала в большую банку из-под кофе. С трудом дозвонилась до соседей. Мои предположения подтвердились. Дядя безумно матерился, грозился, что…
2011 г.


Чужое письмо

(По рассказу члена приемной комиссии ДМИ)


1.

Математичка заболела, физру мы отменили сами, на дополнительный по немецкому я решил идти после обеда, поэтому после первого урока был уже дома.
Забросил портфель. Зашёл в большую комнату посмотреть телевизор. По одному каналу шла какая-то непонятная научная передача. Начал переключать каналы в поисках чего-то интересного. Нашел какое-то глупое детсадовское кино. Сел в кресло и только тогда обнаружил на столе письмо.
Большой белый продолговатый конверт, похожий на поздравительный. На нём чёрными чернилами было аккуратно написано: «МАРИНЕ». Взял конверт, покрутил его, посмотрел на свет. Внутри лежал сложенный лист плотной бумаги или открытка. «МАРИНЕ» было написано заглавными буквами. Почерк трудно определить. Отец никогда не писал чернилами. Да и зачем ему писать, когда он мог бы позвонить по телефону. Значит… Это письмо не отца! Да он и не мог оставить это письмо, потому что раньше нас ушёл на работу. Неужели кто-то приходил? Или мать случайно оставила это письмо, перед тем как уйти?
Я вышел в коридор, прошёл на кухню, заглянул в ванную, в туалет. Ничего особенного не нашёл. Да, конечно, это мать случайно оставила письмо на столе. Ничего себе случайность! А если это письмо от… Вдруг ужасно захотелось порвать и выбросить конверт! А если это просто от кого-то с её работы? Может, там написано что-нибудь важное — ну, например, о повышении зарплаты? Тогда почему она не открыла его? А может, это написано не маме, а какой-то другой Марине? Да, мама заранее на работе написала письмо какой-то Марине и забыла его на столе. Без адреса и без марок?.. Нет, наверное, кто-то написал матери письмо, а она знает, что там написано, но решила не читать. Открыть?!
Полгода назад я взял в почтовом ящике письмо, которое предназначалось матери. Там после адреса было написано: «Марине А. Приходько». А вместо обратного адреса: «А. I.». Это было накануне её дня рождения. Мучаясь любопытством, я вскрыл тогда конверт и обнаружил очень красивую заграничную открытку, в которую был вложен листок с напечатанными на машинке латинскими буквами. Прочитать не смог. Я тогда сильно удивился и обрадовался, что маму поздравляет иностранец. Надо же, оказывается, она хорошо знает иностранный! Потихоньку показав ей вечером письмо, я был потрясён реакцией. Она покраснела, губы затряслись, ударила меня по лбу кулаком и сказала, что вскрывать чужие письма очень подло. На следующий день утром, когда отец ушёл на работу, мать стеганула меня несколько раз верёвкой и надрала уши так, что потом весь день приходилось прикрывать их ладошками. На вопросы одноклассников я отвечал, что это за трояки по истории и по немецкому. Отцу об этом говорить было стыдно, да и жалко его было — он и так сутками пропадал на работе.
После этого я заподозрил что-то неладное, стал внимательнее присматриваться к отношениям между родителями. По ночам они периодически громко говорили на кухне, иногда кричали друг на друга. Ближе к лету скандалы становились всё чаще.
Мать засобиралась в отпуск — на пару недель съездить на море. Она возмущённо говорила, что устала, что ей надо отдохнуть. Отец начал работать в какой-то комиссии…
А может, это письмо бабушке? Она ведь у нас тоже Марина. Конечно же, мать написала ей письмо, чтобы я отнёс его после обеда. Просто я пришёл раньше и поэтому не знаю, что с этим письмом делать. Однако раньше никто не писал бабушке писем. Да и зачем писать, когда бабушкин домик виден из окна?
Я выглянул в окно. На склоне среди густой зелени белели домики. Второй сверху — бабушкин. Три года назад отец купил для бабушки Марины этот домик и перевёз её из родной деревни. Я часто бегаю к ней. В последнее время часто ночевал у неё, когда родители сильно ругались. Вот и весенние каникулы прожил у неё. Конечно, у бабушки по-своему интересно. Все почти как в деревне: маленький сад с огородом, кошка, собака, небольшое хозяйство, только телевизор чёрно-белый всегда плохо показывает, да и школа и двор с ребятами дальше. Если это письмо бабушке, тогда надо позвонить матери.
Пошёл в коридор, позвонил. На работе сказали, что Марины Алексеевны нет. Я ещё раз взял в руки письмо. Покрутил, снова посмотрел на свет. Ничего нового не нашёл. Открывать страшно. Вдруг это письмо не бабушке, а от какого-нибудь иностранца? Тогда, что, опять будет уходерство? Если скоро придёт домой — пусть сама разбирается.
По телевизору шли нудные, неинтересные новости. Я выключил телевизор и взялся читать Джека Лондона. Под ложечкой у меня почему-то заныло. Я сходил на кухню, выпил воды и продолжил читать.
Прошло немного времени, я зачитался и не услышал, как кто-то открыл дверь. Испугавшись, я бросил книжку и кинулся к двери. В дверях стояла раскрасневшаяся мать с букетом роз, улыбка на её лице сменилась удивлением и досадой. За ней стоял усатый мужчина с портфелем и пакетом в руках. Он продолжал улыбаться какой-то растерянной улыбкой.
— Почему ты не в школе? Почему не пошёл на дополнительные по немецкому и математике? Что ты здесь делаешь?
— Математичка заболела, — ответил я спокойно, стараясь не показывать удивления. Я был уверен, что вдвоем они меня не тронут.
— Прогульщик… Ты поел?
— Нет, не хочу. Я бутерброд в школе ел.
Мать представила мне гостя:
— Это Александр Игоревич, сотрудник с нашей работы. Мы должны пойти в больницу и проведать одну заболевшую женщину, нашу работницу, — уверенным тоном продолжала мне говорить мать, повернувшись в сторону мужчины. — Заходите, заходите Александр Игоревич. Наш прогульщик начеку, — наконец улыбнулась она.
— Я не прогульщик! — резко ответил я. — Тебе там письмецо пришло.
— Да ну!.. Александр Игоревич, проходите в зал, — сказала мать гостю, а мне добавила: — Включи лучше гостю телевизор. Я пока на кухню, поставлю цветы и чай приготовлю.
Я включил телевизор. Шло довоенное чёрно-белое кино. Гость расположился в кресле и уставился в телевизор, а я взял в руки письмо и всё крутил его в руках. В комнату вошла мать с букетом роз в вазе, не обращая на меня никакого внимания.
— Сейчас попьём чаю и пойдём… Поедем в больницу, а то наша Маша после тяжелой операции нуждается во внимании.
Молчаливый улыбчивый гость кивнул. Я незаметно ухмыльнулся. Чаепития в большой комнате бывали по большим праздникам. «Значит, поход в больницу к какой-то Маше тоже большой праздник», — подумал тогда я.
Мать снова ушла на кухню и вернулась с подносом. Гость достал из своего пакета коробочку конфет.
— А тётя Маша не обидится? — спросил я, стараясь говорить как можно наивнее.
Мать резко взглянула в мою сторону.
— Это не последняя, — подал голос Александр Игоревич и улыбнулся.
— А тебе вот, письмецо, — подходя к столу, я протянул матери конверт. Она же подала мне чашку чая.
— Хм, а я-то думала, что это твоя очередная шуточка.
— Это не шуточка. Это письмо.
Тень тревоги мелькнула в её глазах, когда я повернул конверт лицевой стороной и она увидела написанное заглавными буквами: «МАРИНЕ».
— Ну, ладно. Давай! — Она встала. Нерешительно покрутила конверт в руках.
— Вообще-то я думал, что это ты бабушке написала. Даже на работу тебе позвонил, а там сказали, что ты ушла. — Осмелев, я пытался объяснить свои действия.
— Да? — Мать направилась почему-то в коридор.
— Да.
— Вы пейте…
Я придвинул к себе блюдце с чашкой, потянулся за конфетой. Мне уже по-настоящему захотелось есть. Я слышал, как она разорвала конверт. Потом одновременно раздались стон и стук. Резко повернувшись, я увидел мать, сидящую на тумбочке для обуви. В руках она держала лист бумаги. Лицо её побелело. Мы с гостем бросились к ней. На наши вопросы она не отвечала, но и письмо, сложенное вдвое, из рук не выпускала. Я принёс ей чаю. Она продолжала сидеть, не двигаясь, упираясь головой в стену. Глаза её уставились на букет роз и не двигались, только моргали. Через некоторое время она глубоко вздохнула и глухо сказала:
— Саш, дай воды!
Гость взял из моих рук чашку с чаем и поднес к её губам. Она глотнула.
— Вот, — мать протянула ему сложенный листок, а потом, резко опустив руку, тихо попросила: — Отведите меня в комнату. Кружится как-то всё.
Мужчина ловко подхватил её за плечи и за талию и помог пройти в комнату, к дивану. Мать резко легла на диван, свесив ноги. Через некоторое время она обратилась ко мне:
— Иди к себе.
Я пошёл в свою комнату, оставив дверь открытой. Слышались только глубокие вздохи матери. Вскоре она позвала меня:
— Сходи к бабушке. Покушай у неё. А потом… Потом я, наверное, приду к ней. Попозже…
По напряженному лицу гостя было ясно, что он тоже прочитал.
— Но вы же собирались идти куда-то?
— Да… Пришли…
По телевизору всё шло чёрно-белое кино. На столе остывал чай. Сквозняк трепал оконные шторы.
— Может, мне её позвать?! — Тревога и беспокойство, охватившие меня сразу же после первого стона матери, всё нарастали.
— Можешь… Нет! Не надо… Я сама. Потом… Иди, иди к ней.

2.

Декан лечебного факультета, Николай Иванович, говорил речь. Я хорошо знал этого мужчину. Раньше он часто бывал у нас в гостях. Хороший мужик. Отец дружил с ним. Когда я был маленьким, то на его моторке мы ездили на острова, готовили там шашлык, рыбачили, коптили рыбу…
Декан говорил долго. Он говорил много хорошего об отце, правда, я тогда многого не понимал. Говорил о призвании, о белом халате, о человеке с обострённым чувством совести. Потом сказал почему-то о красном халате. Говорил о сложностях работы в приёмной комиссии. Я слышал и раньше, что отец был председателем какой-то комиссии, он каждое лето дни и ночи проводил на работе из-за этой комиссии. Говорил о непонимании окружающих, с упреком посмотрев вокруг. Потом он начал винить себя в том, что вовремя не помог, не отвел беды. Сказал, что многие могли бы прийти попрощаться и попросить прощения. В конце речи он говорил о том, что никто никогда не забудет, обещал помогать семье и ещё раз попросил прощения, встав на колени перед гробом.
Остальные говорили тихо и невнятно, как бы опасаясь чего-то. Мать рыдала и постоянно сморкалась. Бабушка сидела на стуле вся почерневшая. У меня кружилась голова. Я плохо соображал, что происходит. Меня тоже усадили на что-то. Потом бросали землю. На холмик клали цветы, венки. К автобусу шли долго. К матери подходить не хотелось. Бабушку медленно вела тетя — сестра отца, которая приехала к нам из деревни в Полтавской области, где родился отец.
Я шёл со знакомым мне деканом, который потом отстал от меня. Вначале шли молча. Потом трое мужчин сзади негромко заговорили, но мне были хорошо слышны их голоса и почему-то более отчетливо, чем речи у могилы.
— Она его довела.
Я насторожился.
— А кто же?
— Да…
— Как лошадка тянул и тянул свою лямку.
— Вот лямка и лопнула.
— Могла бы приехать.
— Куда ей! Большой корабль — далеко плывёт. Сегодня секретарше сказала, что у неё бюро райкома…
«О ком это они? — невольно подумал я. — Ведь мать здесь». Она так плакала и с какой-то укоризной часто смотрела на меня, как бы спрашивая, почему я не плачу.
— Какой корабль?! Шавка! — слышалось сзади. — Ведь сколько раз она этим бюро ему угрожала!
— Ну ладно…
— А что не так? Облизывает сейчас где-нибудь областное начальство и его золотую молодежь. Нету сегодня никакого бюро. Я узнавал…
— Из-за этой молодёжи он и пустил себе пулю в сердце.
Меня резануло услышанное: «Как?! Мать говорила, что отец умер от сердечного приступа!» Мне показалось, что разговор стал громче.
— Они и знать не знают, что такой человек не выдержал их давления сверху. Этих возьми да тех прими… А кого принимать? Этих незрелых дубов, в пиве замоченных? Зато сама ведь в министерство целится, вот и прогибалась перед ними! Сама ещё та шкура…
— Тише, Василий. Всё они знают. Просто жируют и бесятся, черти. Бесы настоящие!
— Что тише? Я несколько раз слышал, как она кричала ему из своего кабинета: «Да и застрелись, если такой праведный!» Вот она его и довела до пули в сердце.
— И брать не умел.
— Да знаю я его…
— Такой человек. Не человек, а просто чистая совесть!
— Он ведь специально надел белый халат.
— А ружьё у него откуда? Он же не охотник.
— Да, говорят, старое, отцовское, незарегистрированное. Надел белый халат, снял ботинок и спустил крючок.
— Понятно…
— Поэтому Иваныч и заговорил так о красном халате, о совести.
— И не слышал никто…
— Так ведь во время перемены, — шумно было.
— Если бы хоть кто-нибудь зашёл к нему или хотя бы позвонил тогда, в начале одиннадцатого…
Я вздрогнул. Меня обожгла мысль о том, что в тот день из школы я пришёл очень рано — до десяти утра. Два рабочих телефона отца я помнил с первых классов. До меня теперь откуда-то издалека стали долетать сзади слова:
— Главное, сейчас никто не слышит, ни Марго, ни Лысый.
— Да… Совесть у них глуха, потому и не слышат. Пока эта не позвонила, никто бы и не зашёл…
— И эта хороша…
— Да, теперь уж точно нагуляется.
Эти слова заставили меня поежиться от воспоминаний о последнем чаепитии.
— Тише!.. А откуда она-то догадалась? Или узнала?
— А чёрт её…
— Говорят, вроде бы было письмо.
— Да все они, бабы…
Сердце у меня забилось сильней. В голове зашумело. Я стал хуже слышать разговор. Возможно, мужчины стали отставать. Марго… Отец нередко называл так самую большую начальницу. Она была начальником его института. Да, её звали Маргарита Константиновна. Какая-то женщина по дороге на кладбище извиняющимся тоном говорила матери, что Маргарита Константиновна сегодня очень занята, её вызвали к большому начальству, она передаёт свои соболезнования и обещает помочь.
Подходя к автобусу, Николай Иванович попытался со мной заговорить о школе. Я что-то невпопад ему отвечал. У автобуса остановились дожидаться остальных. Я впервые был на городском кладбище. Обернувшись назад, я был потрясён печальной картиной. В голом поле однообразные каменные прямоугольники и металлические кресты, уходящие вдаль. И где-то там, на краю этого каменного поля, зарыли в землю моего отца…

3.

Через несколько лет умерла бабушка. К тому времени я учился на третьем курсе столичного мединститута. Заканчивались зимние каникулы. Город встретил меня пасмурно. Промозглый ветер с моросящим дождем заставлял прохожих раскрывать зонтики, закутываться в плащи. Долго ехал грохочущим трамваем, потом спускался вниз по разбитой асфальтовой дороге, обходя ручьи.
В маленький белый бабушкин дом я приехал последним. Людей было мало — только близкие родственники со стороны отца. Её похоронили рядом с ним. Кладбище за много лет почти не изменилось, только увеличилось в размерах: стало больше однообразных, уходящих вдаль прямоугольных камней. Изредка вдоль дороги поднимались хилые стволы голых берёзок и верб…
После поминок на следующий день все, кроме тети, разъехались. Я же на два дня задержался в доме, где закончилось детство и началась моя юность. Тётя все дни проводила в церкви и на кладбище, а я перелистывал свои старые книги, пытался что-то читать, находил старые записки, тетради. Однако читать ничего не хотелось. На бабушкиной полке стояли книги по кулинарии, овощеводству, медицинские справочники и несколько церковных книг. Я взял старый молитвослов в потрёпанном переплёте, встал, подошёл к иконке, зажёг свечку, как это дела тетя, открыл на закладке и прочитал несколько молитв.
Собираясь положить молитвослов на полку, рядом с иконкой, я обнаружил, что к внутренней стороне обложки лейкопластырем прикреплён сложенный вдвое лист в клетку, из ученической тетради. Без всякого любопытства, скорее механически я оторвал лейкопластырь и под листом увидел сложенный пожелтевший от времени конверт. Развернул и вздрогнул от написанного на нем: «МАРИНЕ». Быстро вынул из конверта лист бумаги. Перед глазами прыгали буквы полузабытого отцовского почерка:
«Марина, ты прочтёшь это, когда меня уже не будет. Никого ни в чём не вини. Я ни на кого не в обиде. Просто я очень устал. Ты знаешь и все знают, в чем дело. Сыну и матери скажи, что произошёл сердечный приступ. Всё будет хорошо, только постарайся помочь моему сыну. Прости за всё».
Внизу стояла аккуратная отцовская подпись.
Подняв голову, мой взгляд остановился на часах, висевших рядом с книжной полкой. Стрелки на часах навсегда замерли на времени гибели отца: десять двадцать. Под ложечкой у меня почему-то заныло, как и тогда, много лет назад, в день его суицида.


2008 г.







   Экспериментальная работа

      (По рассказу Алеси Кувыкиной)


Года три назад в наш институт пришёл новый сотрудник. На общем собрании представился Андреем Дмитриевичем.  Как Сахаров, сказал он, улыбнувшись. Рассказал коротко свою биографию: диплом с отличием, распределение в лабораторию известной фирмы, печатные работы. Через два года в фирме дела пошли плохо, и Андрей Дмитриевич появился у нас. Понятно было, что мальчик со связями. Вёл себя вначале скромно, иногда даже излишне застенчиво. Всей женской половине нашего коллектива он сразу понравился: высокий, широкоплечий, простое открытое, не смазливое лицо, густые русые волосы. В беседах часто бывал остроумным, а приятная улыбка, которой он скрашивал разговор, невольно располагала к нему собеседника. Во время разговоров с сотрудницами, когда они чего-то не понимали и объяснение затягивалось, он иногда начинал краснеть. Меня это забавляло, и я, порой прикидываясь, что чего-то недопонимаю, продолжала его расспрашивать, например, о деталях планируемой работы. Он догадывался о моих происках, и спокойно, с улыбкой принимал мою игру. Через некоторое время я всё-таки разучила его краснеть во время разговоров со мной. У него сложились хорошие отношения с шефом, который был знаком с его отцом, профессором, известным специалистом в своей области. Через несколько месяцев наш новенький получил тему кандидатской диссертации, по направлению, которое было далековато от деятельности нашей лаборатории, но при обсуждении на собраниях все кивали, что тема диссертабельна. Направление, в котором ему хотелось заниматься, и тема кандидатской, которые, конечно, совпадали, было не новым, но ему нравилось. Никаких открытий его научная работа не сулила, но могла реально улучшить технологию некоторых процессов. Ему хотелось делать всё самому. Он вникал во все детали лаборантской работы. Процесс исследования захватил его целиком: он долго просиживал вечерами за компьютером, задерживался в лабораториях, что совсем не нравилось лаборанткам. Многие девчата отказывались начинать с ним какой-нибудь эксперимент, потому что это могло закончиться ближе к полуночи. При всей своей внешней обаятельности ни с кем из сотрудниц каких-то личных отношений у него не складывалось. Вначале были улыбки, мороженое и десерты с кофе, но потом это могло заканчиваться очередной внеурочной работой, но и не более того. В конце концов он остался один на один со своей работой.
Жил он с бабушкой, в отдельной трёхкомнатной квартире в спальном районе Питера. Недалеко от метро, а работа — ещё ближе. Несколько раз я заходила к нему, когда мне срочно понадобились ксерокопии каких-то статей. Квартира была захламлена всяким барахлом, с первого взгляда было видно, что давно не ремонтирована. Обычно я стояла некоторое время в прихожей, опершись о старые засаленные обои. Слушала увертюру старого грохочущего холодильника. Потом Андрей выходил из своей комнаты с  задумчивым видом, передавал мне нужные бумаги, и всё. Попытки получить более менее расширенные ответы на мои вопросы за чашкой чая оставались неудовлетворенными.
Несколько раз Андрей ездил за границу. В Штатах и Канаде жили его родственники — бывшие эмигранты с Западной Украины. По возвращении он очень эмоционально и красочно рассказывал об особенностях американской жизни и тайнах внутрисемейных отношений в Америке, когда во главу угла поставлен коммерческий расчёт. Ему было интересно наблюдать, как отец семейства там рассчитывается с сыном, который забетонировал старику маленький порожек на даче, как будто с посторонним рабочим. Он удивлялся тому, чего у нас никогда нигде не встретишь. Вспоминал, что недавно построил матери на даче забор, забетонировал вдоль него, и никто ни о каких деньгах и думать не мог. Я с иронией спрашивала его, почему он тогда не подзаработал за границей, на что он с искусственным сожалением отвечал, что был бы рад, но там он обитал только на правах гостя. Много рассказывал о состоянии науки, об особенностях финансирования различных научных проектов, об оборудовании и, конечно о зарплате. Разговоры о зарплате очень больно задевали всех: просто не верилось в такую гигантскую разницу между нашим жалованьем и доходами наших коллег за океаном. При серьёзных вопросах о возможности остаться там, он отвечал, что язык и знания ему это позволяли. Задержаться на полгода у родственников, получить, наконец, от них какую-то протекцию для стажировки и последующей работы, а в Штатах, тоже очень многое решается по протекции, — всё это было возможно. Он отшучивался на наши расспросы и говорил, что остаться там навсегда ему бы не хотелось.
Прошло года полтора, как он у нас проработал, и один раз мне всё-таки удалось напроситься вместе с ним в кино, на какую-то мыльную американскую мелодраму. Ему было скучно, хотя после фильма он пытался рассмешить меня забавными историями и анекдотами, рассказами о своих поездках в Америку. Потом, проходя мимо кафе, я потянула его туда. Хотя дома меня наверняка поджидала рассерженная мать с моей малолетней дочерью, я решилась и на эту авантюру. В кафе ему стало совсем скучно. Теперь уже смешные и не очень байки из истории нашей организации рассказывала я. Пытаясь как-то заинтересовать его историями из личной жизни наших сослуживцев, я не сразу заметила, что ему всё это безразлично. И после рассказа одной, как всем казалось смешной истории, когда нужно было бы засмеяться или хотя бы улыбнуться, он спросил, что у меня с литобзором, я поняла, что пора уходить. Проводил он меня не до дома, хотя время было позднее, а только до автобусной остановки.
Следующий рабочий день прошёл, как обычно. Пыталась несколько раз пригласить его домой, на что он отвечал отказом, ссылаясь то на нездоровье бабушки, то на необходимость идти в центральную библиотеку, где якобы заказаны важные книги.
Через месяц на моём дне рождения, во время скромного застолья, на работе, я с трудом вытащила его на медленный танец. Один из наших микро-шефов грубоватый своими откровенными шутками грузин Георгий Георгиевич, а между нами просто Гоша, кричал ему:
— Андрос, смотри какая баба! Ведь упустишь, не найдёшь. А что мужик без бабы? Палка голая в чистом поле! А с бабой ты уже дважды отличник, уже десятка! Конечно, смотря с какой стороны будет бублик, — широко улыбался Гоша, начиная использовать свой мягкий грузинский акцент. — Андрос, слышь, скажи, ты же в школе отличником был? Ну что мотаешь, хочешь к нам, хулиганам, примазаться, хочешь сказать, что не был? Знаю ведь, что был... А кто нам будет стол накрывать на твою защиту, Андрос Димитрикос? — Андрей густо краснел и отворачивался. Я смотрела куда-то вниз. — Баба ему нужна, нашему Андросу, а что ещё? — не мог никак угомониться Гоша. — Диссер у него и так готов в голове, а наша именинница ему прямо кстати. Вон какая статная, эх, какая женщина, какая женщина! А что до дочки, так значит уже проверено, годно значит. У меня вторая жена тоже с дочкой, а что? Именинница, ты-то как, а?
— Георгич, может хватит? Именинница как никак!
— Вот именно ты как, а тот никак... Ну ладно-ладно... Уладим и это дело... Эх, какая женщина, какая женщина... — пытался напевать Гоша, наливая себе очередную рюмку. Второго белого вальса у нас больше не было. Андрей как-то засуетился и ушёл раньше всех.
Вскоре после этого он опять исчез на два месяца в своей очередной загранпоездке. А через некоторое время после возвращения он поделился со мной, что хочет основные эксперименты проводить дома. Это меня очень удивило. В принципе можно было бы всё прекрасно делать и на работе, пусть раза в два, в три медленнее, из-за неторопливости и лени лаборанток, из-за нехватки животных, корма, препаратов и других средств, но ему не терпелось. Он хотел делать всё сразу, хотел всё быстро и чтобы всё сам. Через некоторое время он сказал мне, что хочет со мной посоветоваться, и пригласил меня к себе домой.
В коридоре, как и во всей квартире, была всё таже захламлённость. Только теперь к запаху старых вещей присоединился острый запах крысиного помёта. Из комнаты раздавалось попискивание. Он провёл меня туда. В комнате стоял полумрак — шторы были занавешены. Там царил полный беспорядок — мятой одеждой завалены оба стула. Какие-то тряпки лежали на полу, у окна. На столе — покосившиеся высокие стопы книг и журналов. Между ними монитор, клавиатура на каком-то американском журнале. Старый поцарапанный шкаф с приоткрытой дверцей. На стене со старыми, наверное еще с советских времён обоями, висело несколько рисунков с видами Америки и три или четыре портрета пожилых мужчин и женщины, сделанных простым и цветными карандашами. Рисунки были, пожалуй, единственным, что как-то оживляло жилище моего знакомого. Я некоторое время задержала на них взгляд. Они были как-то небрежно прикреплены к обоям скотчем. Я хотела было что-то спросить по поводу рисунков, но он развёл руками:
 — Вот... Вот так мы и живём... — Взгляд невольно упал на кровать, на которую наискосок было наброшено что-то типа покрывала. На кровати стояли две клетки с крысами. На полу — ещё три клетки с животными. Животные беспокойно бегали по клеткам.
— Н-да... — морща нос, я втянула воздух. В непроветриваемом помещении резко пахло помётом.
— Да-да, — торопливо подхватил Андрей. — Пока такой вот беспорядок. Извини, если что...
— Да ничего... Нормально... — А что я могла сказать?
— Знаю, что ты скажешь — нормально для ненормальных, — продолжал суетиться Андрей. — Вот, видишь, мои ребятки, какие хорошенькие, правда? — Он полез в одну из клеток, стоявшую на кровати, и достал животное. Красавица, правда? — Я промолчала. — Ну что ты молчишь, — не унимался он, — а знаешь какой она линии? — Потом некоторое время мы обсуждали генетическую родословную его нового семейства.
— Может, кофейку принести, а? — Он посадил уставшую от его рук крысу в клетку, потом смахнул со стула одежду на пол, отодвинул стул от стола, заваленного пыльными журналами. Сделал движение рукой, как бы приглашая меня сесть. Я пожала плечами и уже который раз сморщила нос.
— Ну, если тесновато, или... — Он посмотрел на меня, улыбаясь, — то можно и на кухню. Соседняя комната, хотя и большая, но там тоже тесно, старая мебель, потом я закупил несколько клеток. Пустые пока... Да, главная экспериментальная работа будет там, а здесь планирую всё для контроля, или в коридоре. В маленькой комнате — бабушка.
— А как она смотрит? — спросила я его серьёзно.
— Что как? Наука требует жертв! — он широко улыбнулся своей неотразимой улыбкой.
На кухне крыс не было, но запах помёта, к которому я начинала уже привыкать стоял и там. Я попросила приоткрыть окно. В раковине — немытая посуда, на плите — грязные кастрюли. На столе между неубранной посудой несколько пакетов с крупой. Он поставил посуду со стола в раковину, придвинул мне стул.
— Вот, рассчитываю питание своим детишкам — показал он на крупу.
— Понятно. Андрей, а руки можно помыть? — Я подняла на него глаза, и щеки его начали еле заметно краснеть.
— Да-да, я забыл, что самое главное — это чистота экспериментальной работы! — Он опять широко улыбнулся. Провёл меня в ванную комнату. В самой ванне стоял тазик с замоченными носками, на полу лежало грязное бельё.
— Не успеваю, видишь... Бабушка только иногда в магазин, погулять, и всё... А остальное — Андрюша, Андрюша...
— Ты бы и сам руки-то помыл... Андрюша, — заметила я ему. Он опять слегка покраснел. Помыли руки. В ванной полотенца не было. На кухне он дал мне кухонное полотенце в жирных пятнах.
— И стирка на Андрюше? — теперь улыбнулась я.
— И стирка, и глажка, и магазины, по большому счёту, на мне, и работа...
— И что, бабушка к плите не подходит?
— Да, нет, самое главное, что она готовит, и очень даже хорошо готовит. Вот, голубцы вчерашние, правда. Борщ есть. Хочешь попробовать? — он открыл холодильник. Может, салатик сделаем?
— Андрей, спасибо я на работе пообедала. Давай просто кофе попьём и без лишних калорий. — Он взял из шкафа чистую чашку с ложкой, помыл её, принёс из комнаты чистое полотенце и вытер мою посуду. Предложил быстрорастворимый кофе. Себе он насыпал четыре чайных ложки кофе в большую старую потрескавшуюся чашку с толстым слоем накипи изнутри. Достал из шкафа пачку печенья. Начали говорить о его работе. Я всё время пыталась отговорить его от проведения эксперимента в домашних условиях. Ведь всё равно биоматериал пришлось бы носить для дальнейшего изучения на работу. У коллег и оппонентов возникло бы много вопросов по поводу пресловутой чистоты эксперимента, за что он так постоянно боролся. Однако он спокойно и довольно убедительно доказывал мне, что всё у него будет задокументировано, что все животные из специального вивария, говорил, что всё будет записано на фото- и видеоаппаратуру. Ссылался в разговоре на какого-то чудака в Америке, который якобы пытался дома проводить экспериментальную работу на свиньях. Я попыталась пошутить по поводу свиней и бекона, но он не воспринял моего юмора. Потом продолжилось обсуждение деталей его работы. Андрей что-то постоянно записывал по ходу разговора. Потом, как мне показалось, начал что-то зарисовывать, закрывшись сахарницей. Расставаясь, он снова начал шутить, а у двери подарил мне мой портрет, который он сделал, пока мы пили кофе. Мне показалось, что это была работа классного профессионала. Он точно скопировал меня, и не просто скопировал, но также передал в своём маленьком рисунке мою иронию и какую-то грусть, которая преследовала меня во время разговора с ним на кухне.
— Ну что? Похоже? — улыбнулся Андрей.
— Не ожидала... А на стенах? Это тоже ты рисовал?
— И на стенах, и за стенами, — продолжал он улыбаться.
— И много у тебя рисунков?
—  А может, два, а может, три чемодана.
— И что, никто не знает об этом?
— Вот ты узнала.
— Интересно... — Я хотела найти повод, чтобы задержаться хоть ненадолго, но дверь была открыта.
— Жизнь вообще интересная штука. — Лицо его становилось серьёзным
— Андрей, послушай, ты меня так удивил...
— Жизнь интересна и удивительна.
— А ты где этому учился?
— Ты знаешь, нигде...
— А может... — Моё «может» закончилось дружеским похлопыванием по плечу и пожеланием удачи.
   Следующий день прошёл, как обычно. Несколько раз пересекалась с Андреем по работе. На мои попытка как-то начать разговор он отвечал улыбкой и, ссылаясь на занятость, делал вид, что сильно спешит.
Две недели после этого прошли, как обычно. Большинство готовилось к очередной конференции. Во вторник мы не сразу заметили, что Андрей не пришёл на работу. В конце дня я не решилась позвонить ему домой. А в среду Гоша в начале работы подозвал к себе и сказал, чтобы я срочно шла к Андрею.
— Давай бросай всё и иди разберись, что там такое... Экспериментальная работа... Неладное что-то там...
— А что случилось?
— Что случилось... Иди давай быстрей. Потом перезвонишь, если что, задержишься там... — Он серьёзно посмотрел на меня, не принимая взглядом никаких лишних вопросов.
— Так что же всё-таки...
— Всё-таки… Иди уже и разбэрись, — категорично сказал Георгич и, отвернувшись, процедил сквозь зубы:
— Экскриментатор... Этого ещё не хватало... Учудил... — Он достал пачку сигарет и резко повернулся в мою сторону:
— Ну что стоишь? Курить будэшь? — Я быстро прошла в свой кабинет, сбросила халат, накинула куртку, поменяла обувь, обула уличные туфли с невысоким каблуком, на несколько секунд задержалась перед зеркалом. Сначала хотела подкрасить губы, потом почему-то передумала.
На дворе стояла ранняя весна. Между лёгких облаков выглядывало и ослепительно светило солнце. Налетали приятные порывы прохладного ветра, раздувая мою не до конца застёгнутую крутку, как парус. Ветер трепал мои волосы, платок на шее и плотную ткань моей юбки. Где-то в голых кронах деревьев пели синицы. На сирени, росшей вдоль дороги, набухли и полопались почки. На влажной земле дотаивали последние кучки грязного снега. Почему-то выйдя тогда на улицу, мне стало легко и приятно. То ли потому, что наступала весна, то ли потому, что на некоторое время удалось выбраться на свежий воздух из спёртой атмосферы лаборатории, то ли от предвкушения новой неожиданной встречи с Андреем. Что он там мог учудить? Животные устроили революцию? Или пожар? Но газа у них в доме не было, горелка как будто ему была не нужна. Потоп? При таком беспорядке, в каком он обитал со своим зоопарком, нетрудно было бы учудить и потоп. Я представила, как клетки с крысами плавают по коридору, а соседи барабанят в дверь, и невольно улыбнулась. Или действительно случилось что-то серьёзное, но что? Творческая личность. Запил?.. Один раз его видели хмельным, это было на банкете после защиты одного сотрудника из соседней лаборатории. А если он и правда пьян, а бабушка не справляется и дозвонилась до Георгича, чтобы ей помогли? Интересно будет поухаживать за пьяненьким Андрюхой... Ну не мыть же мне его в ванне? Какой же интересный и непонятный парень. Такие красивые рисунки... Мог бы стать известным художником или по крайне мере зарабатывать себе на хлеб... Он сказал, что у него два чемодана таких рисунков. Навряд ли, что обманывает. Я вспомнила, как при подготовке постеров к одной из конференций он быстро заполнил пространство между сухими научными текстами рисунками с мышками, колбочками, пробирками. Просто никто не видел, как он тогда это сделал. Потом, после этих рисунков, к нему стали приставать со стенгазетой, с другими просьбами, но он наотрез отказывался. Мысли скакали вместе со стуком моих каблуков. Андрей, Андрей... Я говорила о нём своей маме. Интересно было бы...
Незаметно я вошла в знакомый обшарпанный подъезд, поднялась на лифте на пятый этаж и, внутренне улыбаясь готовилась встретиться с «учудившим».
   Дверь в квартиру была открыта. Это настораживало. Я подошла. Из квартиры шёл резкий запах крысиного помёта. Я напряглась и постучала в приоткрытую дверь.
— Да-да. Подождите, — откликнулся незнакомый хриплый мужской голос, — я сейчас... — Дверь приоткрыл грузный офицер милиции. — Вы кто? С работы? — спросил он.
— Да… — В глазах у меня потемнело.
— Ну проходите. Проблемы у вашего коллеги были, которые он оставил решать нам...
— Что?.. — сердце у меня бешено заколотилось. Я сделала несколько резких шагов, споткнулась об одну из клеток с пищащими крысами, которыми был заставлен весь коридор, и упала на руки. Ладони испачкались крысиным помётом.
— Что такое? Этого еще не хватало! И так уже один... — начал было возмущаться милиционер и, положив на холодильник папку с бумагами, хотел подойти помочь мне. Однако я быстро встала, отряхнув грязь с ладоней, подошла к двери, приоткрыла и увидела его.
   Он лежал наискосок на своей кровати, покрытый покрывалом. С потолка вместо старой люстры свешивалась рваная верёвка. В клетках, стоявших около окна, на полу суетились и пищали крысы.
— Ну как вы, девушка? Не сильно ушиблись? Вам плохо? — Милиционер подхватил меня за плечи и почти волоком потащил на кухню. Он усадил меня на стул, прислонив к стене, брызнул на лицо воды, потом полотенцем, смоченным холодной водой, растёр виски.
— Всё, всё. Успокойтесь. Дышите глубже, дышите глубже! — кричал милиционер. Я вдыхала глубже, и в горле стоял резкий запах крысиных испражнений.
— Всё! Уже не вернёшь... — продолжал он. …Потом и этот, и несколько последующих дней прошли для меня, как в тумане. Никто не мог ничего понять. Никаких записок не было. На похоронах было очень мало людей. Я, две лаборантки, трое ребят из нашей и соседней лаборатории. Остальные сослуживцы поминки устроили на работе. Было несколько любопытствующих бабулек из подъезда. Из близких приехала только мать. Бабушка лежала в больнице. Отец был в далёкой командировке за границей, сестра Андрея жила за границей в Германии, и у неё были какие-то проблемы. Рисунок, подаренный Андреем, моя мать случайно залила водой и выбросила. Через несколько дней после гибели Андрея, пока бабушка лежала в больнице, в квартире возник большой пожар. Говорили, что это был поджёг.
Прошли годы. Я до сих пор не могу спокойно чувствовать, если в воздухе присутствует запах, хоть чем-то напоминающий крысиный помёт. Из-за этого даже задержалась защита моей диссертации, и всё потому, что сама не могла контролировать работу лаборанток. И ещё... Каждый раз, весной, когда налетает порыв свежего весеннего ветра, я вспоминаю свою последнюю дорогу к Андрею, дорогу в непознанное, туда, что нам неведомо…


На берегу

(По рассказу шихана Сергея Константиновича Тихомирова)


1.

В свое время Пётр Козлов был лучшим трактористом в деревне. Даже «висел» на доске почета в райцентре. В начале девяностых ещё были такие доски. Потом запил. Старший погиб во время первой чеченской, а Петя запил. Все забросил: и работу, и дом, и даже рыбалку.
Однажды теплым июльским днём спускался Пётр с косогора к реке и, как ни странно, был почти трезв. И, что не менее странно, — шёл с рыболовными снастями. Поднявшись на бугорок, он увидел группу детей, несколько женщин и одного мужика, кричавших на берегу. С другого обрывистого склона к берегу бежали двое мужчин. Петя понял, что там что-то неладно, и тоже побежал к берегу. Подбегая, за камышами увидел, как два человека отчаянно барахтаются в воде. В этом месте река делала крутой поворот, и вода закручивалась в стремительную воронку. Этот участок пользовался у местных дурной славой: никто там не купался, даже на лодках старались близко не подплывать, а приезжие по незнанию иногда лезли в воду и нередко тонули.
Петя бросил удочки с сачком и побежал к берегу, раздеваясь на бегу.
— Ой, пропали, пропали девки, — причитали бабы.
— Сетью, сетью их ловить надо, — подхватывал, размахивая руками, Коля-дурачок.
— На лето к Машке Косой приехали — и вот, заплыли…
— Да они же за венками поплыли.
— Какими венками?
— Да из цветов из полевых, наверное.
— И чего?..
— Бросили в реку венки, а венки тонуть стали в водовороте. А они, поди, не захотели, чтоб те тонули…
— Вот дурехи-то… Хоть бы Машка их предупредила.
— Ой беда-то какая!..
Петр, не раздумывая, кинулся в воду. Быстро, саженками, доплыл до водоворота, одну девочку достал уже из-под воды, схватив за волосы, лицом кверху, вторую, которая ещё держалась на воде, попытался подхватывать под мышки, однако спасать двоих одновременно не смог. Оставив одну, поплыл с первой, которую поймал под водой. Не доплыв до отмели, передал девочку двум подоспевшим мужикам, а сам быстрей назад — к водовороту, ко второй тонущей. Крепко обхватив её правой рукой, поплыл с ней к берегу, загребая одной левой, но не доплыл. Течение в том месте было сильным. Спасаемую он толкнул в сторону берега, где её подхватили мужчины.
Что тогда случилось с Петром, никто уже не узнает: или судорогой ногу свело, или действительно сильный водоворот не дал выплыть, сбил дыхание — и пловец начал хлебать воду. Над водой мелькнули руки, но это видел один Коля-дурачок, все остальные были заняты спасенными девочками. И только когда Коля второй раз во всё горло заорал:
— Петька! Петька-козел! Петруха бухой — туда, где дурная вода, за бутылкой полез! — мужики взглянули в сторону реки, а Петра на поверхности не было.
Они бросились в реку, но вода сносила их ниже водоворота. Один из них случайно скользнул ногой по телу, поднырнул, подхватил. С трудом Петра вытащили на берег, он не дышал. Перевернули, попытались вылить воду из горла. Попытались дышать в рот, потом снова перевернули, подложив утопленнику под живот колено. В конце концов Петр сделал еле заметный вдох. Кто-то пытался найти пульс. Ещё раз попробовали дышать Петру в рот. Он снова несколько раз вздохнул.
Через полчаса прибежала жена Надя. Она растирала ему грудь, дышала в рот, когда его дыхание замирало.
Так он пролежал на земле еще часа два, пока не приехала санитарная машина из фельдшерского пункта, что в соседней деревне. Фельдшер и шофер побоялись везти его в больницу, объясняя свой страх тем, что и так не дышит, а если в дороге помрёт, то этого никому не надо. Однако Надежда набросилась на них с криками, и они нехотя погрузили пострадавшего в машину.
До ЦРБ соседнего района ехали около полутора часов. В палатах интенсивной терапии мест не было, поэтому вначале Петра положили в хирургию, там он пролежал два дня, но так как травм не нашли, перевели в неврологию. Петр лежал тихо, дышал чуть слышно и ни с кем никак не контактировал. На голос жены и врачей он не откликался, на иголки и молоточки, которыми тыкали и обстукивали его врачи, почти не реагировал. Надя все время была с ним.
В больнице он пробыл две недели. Вначале пытались ставить капельницы, но видя, что толку мало, за неделю до выписки всё отменили. Надежда начинала осваивать новую, доселе неведомую ей профессию сиделки. Она училась кормить с ложечки, поить через трубочку, так, чтобы не поперхнулся, помогать справлять нужду, перестилать, подмывать. Хорошо, что дочка Люба выросла с руками, да соседка Маша помогала ей по хозяйству, пока она была в больнице.
При выписке Надежде объявили, что Пётр останется таким же беспомощным и лежачим на всю жизнь. Сказали, что он — овощ и будет овощем, сколько его ни ублажай, тем более что до последнего времени он крепко пил.
Сосед на грузовике помог ей привезти Петра домой. Работу на почте Надежде пришлось оставить. Только Петя и хозяйство. Каждый день она крутилась как белка в колесе: огород, свиньи, куры, утки, кухня, стирка, глажка и, конечно, Петя… Втянулась. Незаметно пролетела неделя, вторая, а Петя лежал действительно как овощ, — так, как назвал его при выписке пожилой врач.
Однажды Маша, помогавшая ей с последней прополкой, заметила, что Пётр должен поправиться.
— Здоровый мужик-то был! Надо только всё попробовать, — настаивала она. — Вот в больнице сказали, что таким и будет до конца, а если они врут, эти доктора?
Маша тогда напомнила ей о знахарке Вере, жившей в соседней деревне, которая приходилась Петру дальней родственницей.


2.

В тот же вечер Надежда сходила за знахаркой. Привела бабку Веру к Петру. Та не спеша, долго осматривала его: разглядывала ладони рук, уши, всматривалась в глаза, пыталась разговорить, но безуспешно. В конце осмотра Вера сказала, что нужно попробовать лечить. Обещала прийти через три дня.
Как и говорила, она пришла через три дня, в то же время — вечером, принесла несколько больших и малых банок со снадобьем. Вера попросила дочь выйти из дома, заняться хозяйством. Потом заставила Надежду посадить Петра на кровати, подложив под спину подушки. Вера достала из своего небольшого потёртого мешка иконку, поставила её на стол. Потом попросила два блюдца, вынула ещё две свечи, зажгла их и поставила в блюдца около иконы, прочитала, крестясь, вполголоса молитву. Затем знахарка налила в ковшик тёмной жидкости, пахнущей травами, потом открыла вторую банку с настойкой, из которой резко пахнуло спиртом и мятой, добавила в ковш. Достала из кармана почерневшую от трав деревянную ложку, завернутую в белую тряпицу. Начала мешать по часовой стрелке, приговаривая:
— Вот кружит, кружит кру;гом, кру;гом вода… Вода, вода, водо-, водоворот.
Надежда, сидевшая всё это время рядом, вздрогнула, а Пётр поднял на знахарку глаза, когда та уже еле слышно продолжала:
— Водоворот приоткроет Петру рот, вот… Вот…
А дальше бормотанье походило больше на молитву. Иногда слышалось:
— Пресвятая Дева, прости, сохрани и помилуй раба Божьего…
Так продолжалось минут десять, пока бабка мешала свое снадобье. Потом она заставила больного выпить всё разом. Он выпил с трудом, часто закашливаясь, а через несколько минут его начало рвать. Петра выворачивало наизнанку. Вырвало всем, чем Надя кормила в обед, потом начало рвать желчью.
— Эх… От… От… От… — Пётр впервые за месяц издал бессвязные звуки, похожие больше на икание.
Надежда ойкнула, а Вера, поглаживая его ласково по голове, тихо приговаривала:
— Ничего, ничего, потерпи, касатик. Всем нам терпеть на этом свете надобно… Бог даст, и разговоришься, и окрепнешь…
Больше часа Пётр промучился с тошнотой, потом заснул. Вера рассказала Надежде, что и как принимать, а та все аккуратно записала в тетрадку. В конце Надежда осторожно спросила:
— Ну как он? Полегчает ему?
— Полегчает… — на выдохе сказала Вера и взяла обе Надины ладони в свои руки, стала внимательно рассматривать. — Всем полегчает… Всем нам полегчает, — пришёптывала знахарка, разглядывая линии на ладонях Нади. — Да, Надежда, — продолжала она, — надежда была, надежда есть и надежда будет. И пока будет надежда, пока будет вера — будем живы. И всё будет, но всё, ты знаешь, что вс… Всё-всё в этом мире временно… — продолжала старая знахарка. — И я не знаю, будешь ли ты мне благодарна, если…
— Если что? — Надя резко выдернула свои кисти из ее рук. — Что-то не так? Баба Вера, ты что? Чувствуешь будущее?
— А кто ж его не чувствует?..
— Ну я вот — нет. Ну как я могла знать, что с ним такое случится? Знала б — не пустила бы…
— Так ведь Пётр твой доброе дело сделал. Двух девочек спас.
— Да, спас-то он спас, а сам ведь вот…
В это время в избу заглянула Люба, втянула носом странные запахи, которые гуляли в доме, посмотрела на мирно спящего отца и мать, беседующую с бабкой. Хотела что-то спросить:
— Мам, а там… — но мать цыкнула на неё, и она прошмыгнула в свою комнату.
— Так он поправится, Петя мой? — вновь тихо спросила Надежда.
— А куда он денется? Только нескоро…
— А врачи сказали, что он до конца так и будет таким вот… Овощем его ещё назвали.
— Сами они овощи… Зелёные только…
— Тогда почему ты сказала, что… что… Если он выздоровеет, то это… то я не буду тебе благодарна?
— Надя, девочка! Поправится твой Петя, если всё сделаете как надо… А как жива буду, так зимой или по весне как-нибудь дойду до вас — посмотреть, как твой Петя работает…
— Как так? Он, что, работать будет?! — воскликнула Надя. — И что значит «если»?
— А так… Не одним ведь хлебом живём и не одной травой лечимся. Ни одна трава так не помогает, как… — Знахарка посмотрела на икону и перекрестилась.
Потом она полезла в свой мешочек, достала из него старый, потрепанный молитвослов и начала подробно рассказывать Надежде, когда и как читать какую молитву. Многое, о чём говорила Вера, было для Надежды впервые. В детстве верующих в её семье не было, действующих храмов в округе тоже не было, поэтому ей снова пришлось записывать.
Свечи давно догорели, Вера прочитала молитву и зажгла новые.
— Баба Вера, — спросила в конце беседы Надя, — ну за что нам такое наказание? То Ваня погиб, то Петя… И ведь они почти в один день! Сын — шестого, а Петя — седьмого июля… За что? — простонала она.
— Один Бог знает, за что сейчас и за что потом… Седьмого июля, говоришь? — переспросила Вера.
— Ну да, Петя седьмого того месяца тонул, а что?
— Да… Давно это было…
— А что, что было-то?
— Что было? — Вера внимательно посмотрела Наде в глаза. — А было то в революцию. Или сразу после нее… Матвей… Прадед нашего Петра по отцовской линии. Я ведь Петру родня по материнской. А тот, прадед его, был каким-то красным командиром. Жестокий, говорили, человек был. С кулаками всё боролся, с подкулачниками, семью бросил. Потом к поповне начал приставать. Батюшку после его доносов вскоре на север сослали. А он всё приставал да приставал к поповне. Потом матушка сгорела в своём доме вместе с детьми. А случилось это в ночь на Ивана Купалу. Сказывали, что это Матвея рук дело было, только следствия никакого не было. Потом и церковь сгорела — тоже говорили, что это его работа. Вскоре Матвей исчез. Никто о нём больше ничего и не слыхивал, только после этого стали с некоторыми сельчанами, которые были родней этому Матвею, случаться всякие неприятности, и именно на день Ивана Купалы. Вот и с твоими мужичками в канун этого дня беда приключилась.
— Страшное ты что-то наговорила, бабушка Вера, — глубоко вздохнув, сказала Надя.
— Ну, не страшней, чем было, то я и наговорила… Не я ведь такой водоворот судеб людских придумала. Это они сами… Да ты не убивайся. Главное — делай, как я советую. И обязательно сходите вместе с Петей к батюшке — исповедоваться. Праздники чтите, посты соблюдайте. Храм, конечно, далеко, но надо чаще в храм ходить.
— А как ходить, если он такой?..
— Будет твой Петя и ходить, и работать, и много чего будет, если всё сделаете, как я советую.
— А ты правду говоришь, баба Вера?
— Правду только Бог знает! Да ты не серчай, если чего лишнего наговорила. Ты ведь сама хотела, чтоб я помогла. Потом ты спрашивала, а я как знала, как могла, так и… — Вера подняла на Надежду свои старческие прищуренные глаза и резко повернулась к окну. — Окось, тьма-то как набегает… Да, вокруг тьма… Смотри, тьма-то какая…
— Бабушка Вера, да я провожу тебя!..
— Говорят, и вокруг земли тьма, и в этом… в космосе тоже тьма… И людей тьма, и в людях тьма, и мне туда пора, в эту тьму, что там… И только Бог — свет…


3.

Полгода Пётр лечился травными настоями. Жена и дочь не отходили от него. К началу осени он начал связно и осмысленно разговаривать, к началу зимы — самостоятельно ходить, пробовал шутить. О водке не вспоминал. Поначалу, когда Петя был слаб, Надежда старалась регулярно читать дома молитвы, акафисты. Несколько раз ходила в церковь, купила там Псалтырь, иконы, лампадку. После того как Пётр начал самостоятельно ходить, они вместе были в храме. Спрашивали даже у батюшки совета по поводу венчания.
Накануне Рождества бабушка Вера внезапно умерла. Пётр с женой были на её похоронах. После этого, с января, начал он заниматься домашними делами: то незакрывающиеся двери отремонтирует, то полезет на сарай и займётся дырявой кровлей. К весне восстановил водительские права. Устроился в ближайшем поселке — в фирму на грузовичке. Надежда с опаской смотрела на появившиеся в его руках деньги. Однако муж о спиртном ничего не говорил и не намекал, шумные компании друзей обходил стороной. Уговорил купить тёлочку. Хозяйство увеличивалось, а с ним росли повседневные заботы и хлопоты. Свободного времени у Нади совсем не оставалось. В церковь, что в десяти километрах, ходить и ездить было уже некогда. Иногда она с сожалением замечала, что в суете забывает читать дома молитвы. Да и Пётр на её религиозность стал смотреть искоса, а изредка он по-настоящему злился.
Через полтора года неожиданно для всех у Петра с Надеждой родился сын. Назвали его в честь погибшего первенца Иваном. Люба уехала в областной центр, поступила в сельхозинститут. Она была безумно рада за своих немолодых родителей, хотела было остаться помогать матери, но мать с отцом решили, что учеба важнее, и уговорили её не бросать институт. Петр купил в кредит маленький тракторок — вернулся к своей прежней работе.
Прошёл ещё один год, и ровно через три года, день в день, точно в том же месте Пётр утонул. На берегу, напротив водоворота, остались только удочка, сачок, одежда… 
2015 г.





Яма
  (По рассказу Сергея Константиновича Тихомирова)


 1.

  У Васьки Хомутова старая дедовская баня стала потихоньку разваливаться. Васька был мужик с ленцой, и когда в щели между сгнившими бревнами начал задувать ветер, он паклей заделывал щели, а когда начинало течь — накидывал рубероид на крышу и этим все ремонтные работы заканчивались. Когда жена начинала пилить, что дети простынут от сквозняков, это ещё больше убеждало его в том, что баня простоит не сто, а триста лет. Только, когда у них в доме на месяц остановилась Мария Александровна, — новая молоденькая учительница младших классов, Васька решился. Стройку начал в мае. Вскоре учительница переехала в отремонтированный пустующий дом, и Василий скис. Нет, не то что бы он мечтал о чём-то по поводу учительницы, просто стимула уже не было, и стройка затянулась до начала ноября. В строительстве ему помогали друзья. Петька — самый лучший деревенский рыболов, всё время настаивал, чтобы слив из бани был широким, таким, чтобы ничего не гнило. Мужики смеялись над ним, говоря, мол, к атомной войне Пётр готовится. Но он убедил друзей, что лучше и проще прорыть дальше под уклон до старой бани, чем рыть новую сливную яму, рядом с новой баней, тем более, что расстояние между банями было небольшое. За лето, с перерывами, Пётр и Григорий прорыли подземный ход до старой бани, которая стояла ниже. Сливной ход под землёй получился действительно широким. Где-то на корточках, где-то ползком можно было добраться и до старой бани. К ноябрьским забили последние гвозди в рубероид и решили устроить праздник по поводу успешного окончания стройки.
  Взяли четыре бутылки, но Маринка, Васькина жена, в самый последний момент, узнав о торжестве, со скандалом забрала две бутылки. Но что такое две бутылки для пятерых здоровых мужиков? Баньку затопили, разогрелись, разомлели. Выпили немного под сало с солёными огурцами. К бабке Нинке за самогоном бежать никому не хотелось. На улице было зябко. Начали тешить себя разговорами. Пётр ни с того ни с сего рассказал о том, как в соседнем районе работяги с кондитерской фабрики вычислили расположение канализационных ходов идущих за территорию фабрики. Поставили большой мусорный бак на канализационный люк, сделали в этом баке автогеном дыру над люком и ночью решили набрать сладостей, спиртного. Но не устояли. Выпили ещё в мусорном баке. И только вылезли на пустыре, за фабричной территорией, все мокрые с бутылками и конфетами, как их случайно засекла патрульная машина.
— А под Вологдой ещё интересней случай был, — начал рассказывать Алексей.— Мужику не хватило. Полез в продмаг, разжал руками решётку, залез. Выпил там. Начал вылазить и застрял в решётке. В карманах была водка. Ему б дураку попытаться вылезть, а он ещё добавил. Добро ж не должно пропадать. Ну а утром его холодным и нашли. Удушился на решётке, получилось...
—  Да что ты за дурь тут рассказываешь? — возмутился Петр.
—  Так ты ж ведь начал.
—  Дак у меня-то с хорошим концом...
—  Хорош себе конец. Менты ребят тёпленькими повязали, и сиди, а у меня чё хотел, то и...
—  Хватит,  ерунду говорить, — перебил Василий на правах хозяина. — Надо решить, чем крышу крыть по весне, если к осени не смогли.
  Перевели разговор на строительную тему. Говорили о дорожающих материалах, о том, что со старой бани уже и взять нечего — всё сгнило. И вот тогда Петька, как-то насторожившись, спросил хозяина:
— Вась, а ты знаешь, куда идёт сливной ход из твоей старой бани?
— Куда-куда, в яму.
—  А оттуда? — Вася посмотрел удивлённо на него, подумав, — вроде бы и не пили...
— Куда ещё? В землю!
— Наливай!
— Чего наливай? Закончилось почти всё. Оставить надо на посошок. Или ты готов? Хошь, иди к бабке Нинке.
— Хочу, но не к Нинке! — Петька подмигнул друзьям напротив.
— К Машке хочешь? Азы-буки разучивать? Чего подмигиваешь-то?
— К Машке я всегда успею. А вот, знаешь ли, что у нас для тебя, хозяин, есть подарочек?
— Ну?..
— Что — ну? Хочешь подарок? Наливай!
-=— Я тебе сейчас как налью, как намылю! Ты чего заладил? Наливай да наливай!
— Васька! — вступился Гриша — Не кипятись ты, тут дело есть. Лучше послушай вот.
— Ну что слушать-то?
— Короче, прорыли мы ход до твоей старой бани, — продолжал, слегка улыбаясь, Пётр. — А что под баней старой стоит?
— Ну магазин…
— Вот тебе и ну. Баранки гну. Пока ты тут со своим срубом возился, мы немного напряглись и сделали лаз в этот продмаг! В подвал, короче. Никто не заметил нас. Кроме меня с Григором до сего никто и не знал. Понятно?
— Да, ты что, правда?!
— Чё, правда, ход в лавку сделали?!
— От черти! — Для Васьки, Алексея и Михаила эта новость была как гром среди ясного неба.
— Вот это да!
— Как же вы так смогли?
— Вот это яма, так яма! Слыхал от одного умника, что «яма» по-японски — гора, а у нас такая яма — это просто подарок!  Мужики долго не унимались, обсуждая приятную новость. Допили остатки водки. Постепенно страсти утихли. Обсудили. Решили ничего лишнего не брать. Сделать всё тихо и незаметно. Взять три пузыря водки, пару банок бычков — и всё. Лезть должны были первопроходцы: Пётр с Григорием и на правах хозяина Вася. Миша с Лёшей должны были ждать их, следить за огнём. Так всё и сделали. Первым полез Пётр, за ним Гриша — оба с заранее приготовленными фонарями, а за ними Василий. Только они исчезли в подполе, Алексей, живший в соседнем доме, не утерпел: накинул телогрейку и побежал в дом за фонариком. Через несколько минут вернулся с банкой солёной капусты, с пакетом огурцов, салом и пакетом сырой картошки.
— Чего-то ты быстро так… — заметил Михаил.
— А я всегда так, когда общество требует.
— А общество-то не торопится...
— Ну, пока пролезешь, поди не метро.
— То, что не метро, это да, а если начнут, как это? Дегустировать?
Тем временем общество благополучно пролезло в подвал продмага, но водки в подвале не оказалось. Долго возились с половой доской, на которой стоял мешок сахара. В конце концов, завалив мешок, влезли в магазин. Рассыпанный сахар Гриша попытался собрать снова в мешок, а Петр и Василий взяли водку, консервы. Григорий, поправив мешок, уже собирался лезть в подпол, когда Василий его остановил:
— А если водка не настоящая?
— Как так? — Гриша направил на сомневающегося луч фонаря.
— А вот так? — Васька хитро подмигнул и в одно мгновение ловко открыл бутылку. Несколько булькающих звуков подтвердили правильность сделанного выбора.
— Ну, чё? Ненастоящая?
— Да нет, мужики, это так, типа на посошок, перед тем как снова в землю. Да чтоб не последняя, давай, Гриш. Петь давай. За несколько мгновений бутылка опустела. Воодушевлённые горячительным напитком, герои полезли назад. Когда вылезли, в предбаннике их ждал накрытый стол с закуской.
 — Ну где вы там лазили? Мы уже на слюни все истекли.
— Где-где? В м... Хочешь, сам слазей.
— И слажу, — откликнулся неповоротливый Михаил.
В этот момент в дверь постучали.
— Моя... — кисло проговорил Василий. Накинул телогрейку, вышел на улицу.
— Да завтра ведь выходной, праздник какой, что обмыть уже нельзя? Друзья такой подарок мне сделали, ну как они подумают, и вообще!... Давай принеси лучше чего-нибудь к столу... — раздавалось со двора. Через некоторое время Маринка с недовольной миной принесла мужикам жареную курицу, яйца и бутылку водки.
— Да у вас тут ресторан, — недовольно хмыкнула она.
— А то… — откликнулся Петька, ухватив её ниже талии.
— Ой...
— Так что пока друзей не угощу, пока все не наиграемся в карты... Короче, спать все здесь будут... — закончил Василий.
Играли в карты, болтали. Незаметно, к часу ночи водка вся закончилась. Бодрящий напиток незаметно брал своё, и теперь после обсуждения в лавку решили лезть все вместе.
  Михаилу, как самому толстому, передвижение под землей давалось с трудом. Алексей сзади подталкивал его в узких местах. В продмаге торжество продолжилось. Уже не сильно раздумывали, как и что. Зачем тащить под землёй водку в какую-то баню, когда вот она? А закусон тут тоже неплохой, конечно, не такой, как в бане, но маринованные огурцы с помидорами и кабачковой икрой — тоже сойдут. Пили со смаком из горла, с закуской не скромничали — всё под боком. К утру народ начал уставать. И чем дальше, тем больше мужики становились вялыми, сонными и в конце концов забылись...
   2.
   Восьмого ноября магазин должен был открываться, согласно написанному от руки расписанию в десять утра, но Клавка, а официально Клавдия Матвеевна, не спешила. Вечером сама легла поздно, да и кто потащится после вечерней пьянки спозаранку? Однако она немного ошиблась — у магазина топтались трое приезжих мужиков, баба Шура и бабка Нинка. Мужики, понятно за водкой и консервами, а у этих двух, наверно, хлеб или дрожжи с сахаром закончились. «Надо бы ментов на этих бабок навести, а то водку совсем перестанут брать», — подумала Клавка.
— Уж пол-одиннадцатого! — рявкнул чужой мужик.
— Ну, пол. У тебя мужеский пол. А у меня и у всех вчера праздник был, а сегодня только дежурный выход.
— Вы, мадам, очень нагло себя ведёте, — продолжал замёрзший мужичок.
— А вы вот захотели ам, а я вам и не дам, и будет вам мадам., — Клавка повернулась к говорившему и лукаво подмигнула.
— Во... — мужичок не нашёлся, что ответить.
Тем временем Клавка, вильнув задом и небрежно кивнув бабкам, открыла большой амбарный замок. Сейфовым ключом отперла дверь, открыла её по-хозяйски настежь и ахнула.
— Батюшки! А-а-а! — закричала Клавка. — Эй вы! Вы хоть живы?! — очередь с любопытством потянулась в магазин.
— Эй ты, Хомут! Хомут! Это ты? Не узнать ведь чёрта! — кричала Клавка, наклонившись над живописно раскинувшимся на полу мужиком.
— Ты, хрен хомутный, ты жив, а? — после нескольких громких пощёчин мужик подал голос:
— Марин, ты чё орёшь... Подарок надо б было бы б-б…
— Какая я тебе Марин, гардемарин! Вы чё тут устроили, падлюки?! Вот и правда подарок, так подарок. Вот так праздничек, вот так подарочек! — кричала разгневанная Клавдия, оглядывая последствия праздничного ночлега и пытаясь примерно оценить масштабы ущерба. Ещё два молодца мирно лежали, посапывая, около прилавка.
— Марин, а, Марин, ну, б-баня ж новая...А там ещё яма, такая классная яма-а!...
— Яма?! Точно, что вы все — яма! Ментов надо звать! Они вам покажут баню, вашу мать! И тогда будет вам яма! — Бабка Нинка и баба Шура быстро смекнули, в чём дело. Нинка пошла на свой край деревни. Баба Шура поспешила к Маринке, приговаривая:
— Яма! Вся эта жизнь — яма с этой тоской водошной!
В новой бане было свежо. Пахло крепким перегаром, квашеной капустой, огурцами. На полу, скрутившись калачиком, как котёнок, мирно спал Пётр. Михаила нашли не сразу. Его жена с соседским мужиком обнаружили бедолагу, застрявшим в подземном ходе. Мокрого и замерзшего, они еле вытащили его на белый свет. Что было потом, история умалчивает. Только известно, что Петьку-рыбака и всю его семью с тех пор стали звать метростроевцами, или — метро, а иногда просто: яма.
2018 г.



Наконец-то…


Тёмно-голубая, чистая высь над головой. Там, на западе, за домами, полыхает розовый, переходящий в кроваво-малиновый закат. Зелёные, золотые, багровые кроны деревьев, ярко-красные кисти рябин. Первый снег на пожелтевшей, коричневой, местами зелёной траве. Под ногами приятно похрустывает первый ледок.
Виталий Иванович шёл с радостным сердцем. Он легко нёс новый тяжёлый мольберт.
— Не опоздать бы… Да, завтра утром нельзя опаздывать. Сегодня был такой необыкновенно красивый восход. Если бы завтра был такой же! Главное — не опоздать. Над тёмно-серым парком и чёрными квадратами домов в сизой дымке — светло-бирюзовый свет, а над ним — тёмные волны облаков, полыхающие пунцовым огнем. Облака — перевернутая земля с холмами, горами и долинами, по которым реками льется ярко-алая кровь. Солнце осенью спешит всходить, и краски быстро меняются. Полоса безоблачного бирюзового неба над горизонтом желтеет, багрово-малиновые облака становятся розовыми, а потом ослепительно-золотыми. А как успеть? Надо бы хороший зеркальный фотоаппарат, а не мыльницу, чтобы потом дорисовать. Какие краски? Может, темпера? Да, с ней просто. Только надо заранее все приготовить, собраться, а потом ещё и дойти.
Поднял голову, посмотрел на вечернюю зарю. Красота! Осень. И осень жизни тоже. Вот уж три дня как отпраздновали уход на пенсию. Да, уважали. Да, был хорошим инженером, но никто из них и не догадывался о его тайной страсти к рисованию. Подарили музыкальный центр. Ну зачем? Тем более что дома есть магнитола. А что они могли ещё подарить, если всю жизнь от всех скрывал своё увлечение. После автодорожного окончил курсы живописи. Посещал все выставки. И рисовал, рисовал… Рисовал украдкой, в основном эскизы, реже — картины. Однако больше фотографировал и откладывал фотографии для будущих рисунков, картин. Иногда рисовал дома или дорисовывал свои пейзажи. Все, чего больше всего хотелось нарисовать, откладывал на потом. Время уходило на работу да на семью… А что работа? Завод, которому отдано столько лет, развалился. Гигантские цеха — с выбитыми стёклами, заваренными железными воротами, а на бетонных крышах растут берёзки. Целая рощица. И это всё в столице. Сфотографировал. Послал в газету, написал. Ну и что? Одни только вопли о том, что русские ничего не хотят и не могут делать, что русские машины — дерьмо. А предприятие целенаправленно разрушали и наконец разрушили. Теперь в стране нет такой автомобильной техники, покупаем импортную — значит, кому-то выгодно.
«Надо бы с фотографий разорённого завода написать картину, — подумал он. — Пейзаж после боя, такой образ обновленной столицы новой России. Никакие выставки мне уже давно не светят. Может, в провинции кому-нибудь предложить свою неконъюнктурную серию: развалившаяся ферма с металлоломом вместо тракторов, заросшее березняком поле, замерзший старинный городок, вымершие русские деревни, — но кому это всё надо?! Если они специально смирили народ с мыслью о скором конце…»
— О-па! — Вдруг поскользнулся на спуске, присел правой рукой на мольберт. — Вот. Разбить ещё не хватало свой подарок!
Подарок жены и детей — их ведь деньги, только они и знали о его страсти. Зачем покупал? Дома же есть небольшой, а этот? Всё на будущее, на лето, на потом.
Открыл дверь, и с порога пахнуло жареной картошки. Маша заждалась.
— Где ты бродишь так долго?
— Пока доехал, потом выбирал…
В комнате стояли вазы с розами и хризантемами. Виталий Иванович поставил «Осень».
— Опять ты включил свою тоскливую музыку!
— Да. Я люблю Вивальди.
— Виталик, давай иди на кухню, картошка остывает.
За ужином он подробно рассказывал, что нового увидел в центре, пока шёл в магазин, какие старые дома там сносятся, а возводится что-то квадратно-стандартное, новое. Говорил, как выбирал мольберт, как зашёл в букинистический, где висят репродукции классиков. Заметил, что за собрание Чехова начала шестидесятых, которое стоит в их библиотеке, предлагается смехотворная сумма.
— Маш, а ты знаешь, какой потрясающий закат сегодня! Какие краски!
— Да, видела, когда выглядывала в окно тебя смотреть. Это к перемене погоды. Наверное, ветер завтра будет. Надо завтра потеплее одеваться и зонт большой взять — передавали, что может быть снег с дождём.
— Люблю ветер…
После ужина он укладывал краски, кисти. Проверял фотоаппарат. Открывал и закрывал несколько раз мольберт. Он волновался, пальцы немного дрожали. В комнате тихо звучала музыка Вивальди. Музыка ещё больше усиливала волнение. Сколько раз он ждал этого момента, когда не нужно будет бежать рано утром на работу ни завтра, ни послезавтра — никогда! Он всю жизнь ждал это утро, когда встанет затемно, поднимется на возвышенность к церкви и будет рисовать. Рисовать! Он не мог позволить себе говорить «писать», нет, он просто рисует. Для кого? Кому это нужно? Всю жизнь его мучили эти вопросы.
— Зачем время и деньги угробляешь на краски и на эту мазню? Ты же знаешь, что это всё никому не нужно! — часто в сердцах упрекала его Маша.
— Не знаю… — отвечал он ей. Однако сам знал, что не сможет и дня прожить, чтобы мысленно не рисовать.
Собираясь к завтрашнему утру, он задумался… Наконец-то. Наконец-то он может посвятить себя любимому занятию. Дети взрослые, крепко встали на ноги, помогают деньгами. Маша стала спокойнее. Никуда не нужно спешить. Живи и рисуй… Наконец-то!..
— Виталик, тебе бутерброды с колбаской или с сыром сделать? — послышалось из кухни.
— Что? Маш, не слышу!
— Музыку свою выключи. Я говорю, на завтра тебе бутерброды с колбасой или с сыром положить?
— С сыром… Да нет, не надо. Я, наверное, недолго буду, тем более ты говорила, что — дождь.
— Уж я-то знаю твои «недолго»! А хоть и в дождь? Тебе, наверное, интересно под зонтом на дожде торчать, а не с женой! Всю жизнь «недолго»… Выключи свою нудную музыку или лучше поставь Кадышеву.
— Ладно…
Продолжали звучать «Времена года». Виталий Иванович вдруг почувствовал, что у него закружилась голова, в глазах потемнело. Он отложил мольберт, присел, а потом прилёг на диван, голова продолжала кружиться. Устал. Весь день в бегах, да еще после двух дней застолья.
Внезапная непереносимая боль сдавила грудь. Стало очень трудно дышать. Не хватало сил крикнуть. Леденящий ужас охватил всё его существо.
— Ма… Ма… Маша… — прошептали бессильно посиневшие губы.
Вдруг в одно короткое мгновение он как бы со стороны увидел сразу всё. Малыш в ярко-жёлтом пальтишке неловко пытается идти к женщине. Она улыбается, её улыбка — это целый мир, который открывается перед ним. Он узнает в этой улыбающейся молодой женщине мать. Она играет с ним, целует его и смеется, смеётся... Потом она наливает ему томатного сока, который ему больше всего нравился. Бабушка из печки достает чугунок с картошкой в мундире, мажет чёрный бородинский хлеб тонким слоем сливочного масла и посыпает солью.
Маленький светловолосый мальчик сидит на коленях у мужчины в рабочей спецовке. За окном зажглись красные огни на далекой башне. Мужчина негромко поёт. Он поёт «Тёмную ночь». Это отец, он только что пришёл с вечерней смены. Отец поёт душевную военную песню, вдали горят далекие красные огни, хочется спать. На груди у отца блестят боевые ордена. Он несёт ребенка на плечах, мальчик машет маленьким красным флажком, а вокруг колышутся большие красные знамена, закрывающие всё вокруг. Все, и взрослые, и дети, радуются, смеются, поют.
На берегу широкой реки ребята с удочками караулят покачивающиеся в воде поплавки. Девочки в белых сарафанах несут цветы. Под ногами скользкие, истертые ступени школы. Строгая учительница добродушно улыбается, поправляет своей рукой его кисть с фиолетовой краской и показывает, как правильно делать мазки, чтобы красиво нарисовать цветущую сирень. Соседский веснушчатый мальчишка с синяком под глазом протягивает руку, предлагая помириться.
В руках у него алые куколки тюльпанов, звенит звонок. Пожилой мужчина с орденскими колодками на пиджаке вручает тонкую бежевую книжечку — аттестат. Толстые учебники освещает зелёная настольная лампа. Мелким почерком пишутся сложенные малюсенькими книжечками шпаргалки. Крошится белый мел, коричневая доска испещрена формулами. Сиреневое небо над вечерним парком. Танец с улыбающейся девушкой в светло-сиреневом платье. Первые зарисовки карандашом на берегу широкой тёмно-голубой реки. Тяжёлые мешки картошки летят с плеча в кузов грузовика. Ночной костёр, песни под гитару. В руках — рычаги ревущего свирепым зверем танка. В кабине грохот от орудийных выстрелов, запах мазута, пороховых газов. Влажные губы, мягкая упругость девичьих грудей, гибкая талия. Над головой между листьями яблонь — бездонное звёздное небо, манящее и пугающее своей бесконечностью. Изумление перед картинами импрессионистов. Старая смотрительница запрещает делать в музее наброски. В большой светлой аудитории на стенах — репродукции работ великих мастеров, в открытых шкафах и на полках — скульптуры. Ироничный бородатый преподаватель показывает, как делать зарисовки карандашом.
Белые гладиолусы, улыбки, смех, а в руках — тёмно-синяя корочка диплома. По конвейеру медленно ползут шасси грузовиков, обрастающие свежеокрашенными деталями кузова бело-голубого цвета. Яркое весеннее солнце через широкие окна светит на ватманские листы чертежей. Маша. Молодая. Улыбается. Смеётся. Дети. Ванечка неуверенно делает первые шаги. Соня качается в коляске. Чертежи на широком директорском столе, насмешливое лицо седого мужчины в сером костюме. В осеннем лесу, на истлевшем пне — коричнево-серые зонтики грибов. На опушке у края вспаханного поля склонился над мольбертом. В видоискателе фотоаппарата — дырявая луковка разрушенной церкви, непаханое поле, заросшее березняком, развалившаяся ферма с искорёженным трактором, на крыше высокого цеха родного завода растут большие березы.
В фотоальбоме перелистываются пейзажи: оранжевая утренняя заря над Волгой, цветущий белой вьюгой яблоневый сад, золотистое поле у края веселой берёзовой рощи, тёмный еловый лес, серые кубы городских кварталов. Тёмно-голубая, чистая высь над головой. Там, на западе, за домами, полыхает розовый, переходящий в кроваво-малиновый закат. Зелёные, золотые, багровые кроны деревьев, ярко-красные кисти рябин. Первый снег на пожелтевшей, коричневой, местами зелёной траве. Под ногами приятно похрустывает первый ледок.
Где? Когда? Что? Зачем это было? Сон? Он почувствовал необыкновенную легкость. Где-то внизу звучали строгие аккорды «Зимы». Маша вошла в комнату. Лицо её исказилось тревогой, она подбежала, начала тормошить, выбежала в коридор звонить, кинулась на кухню за холодной водой. Зачем? Яркий теплый свет шёл с высоты. Он звал к себе…
Внезапно раздался резкий звонок. Он вздрогнул и, казалось, сделал вдох.
2009 г.


Архангел-спаситель

(По рассказу одного системного администратора)



Летом и осенью прошлого года Миша подрабатывал сисадмином в одной риелторской конторе на Тверской. В тихом уютном дворике, отгороженном невысокой изгородью от других домов, стоял старый двухэтажный особняк. На втором этаже располагался офис той риелторской компании. Михаил приходил раз в неделю, по средам, и по вызову, когда программы давали сбой.
На Тверской, у проезда во двор, по вечерам появлялись «Жигули» пятой модели, ярко-красного цвета, с затемнёнными окнами. Задняя дверь машины всегда была открыта, и на тротуар свешивалась элегантная женская ножка в красной туфельке и красных сетчатых колготках. Из машины доносилась то ритмичная, то томная музыка. Красная туфелька делала зазывающие, покачивающие движения. Иногда подходили богато одетые мужчины, они садились на переднее сиденье, и тогда задняя дверь закрывалась. Но чаще к красной «пятёрке» подъезжали дорогие автомашины.
Одним сентябрьским вечером Миша, как обычно, свернул в проулок, где стихает шум центральной улицы. За воротами — маленький дворик, на небольшой клумбе — увядшие и засохшие цветы, под ногами — шуршание жёлтых листьев. Поднявшись на второй этаж, он выслушал пожелания замдиректора фирмы по работе оргтехники и отправился в центральную комнату. Большинство сотрудников ушли домой. В комнатах и коридоре было тихо.
Присев за стол у окна, Михаил включил сервер. Со двора долетел шум автомобиля, захлопали двери, заиграла музыка, послышались девичьи голоса и смех. Там, во дворе, тоже начиналась своя работа. Хотелось побыстрее уйти домой, и Михаил погрузился в переустановку одной из программ. В это время тетя Аня, такой же вечерний работник, как и он, зашла в комнату и начала протирать столы, полки, подоконники, мониторы, системные блоки. Движение во дворе возбудило уборщицу, она подошла к открытому окну и после нескольких нелестных реплик обратилась к своей любимой теме:
— А моя Танечка позавчера купила мне пуховый платок. Просто так. Говорит, зима скоро, на, бабуль, носи на здоровье. И работает ведь сутки через двое, а иногда и сутки через сутки. Только по молодости можно так пахать. Зато машину поменяет на приличную иномарку… Дай-ка я протру тут у вас. — Она полезла между столами протирать сервер, заглядывая в монитор.
— А вот Лешка — тот всё девок разглядывает в телевизер, срам какой-то. Говорю — так не слушает ведь. А кампютер этот Таня тоже купила. Дорогой, наверное, — не говорит.
Михаил уже не первый раз слушал историю о Танечке, которая работает медсестрой в больнице для избранных иностранцев.
— А на позапрошлом дежурстве она даже кровь сдавала. Пришла вся бледная, усталая. Говорит, делали одному итальянцу срочную операцию, потребовалось срочное переливание, а у неё кровь оказалась подходящая для этого, для итальянца. Вот она и отдала свою кровушку. Да уж лучше итальянцу культурному отдать, чем какому-нибудь нашему алкашу. Наш-то алкаш всё равно всё пропьёт, а этот и спасибо скажет, по-ихнему конечно, и денежку заплатит. Правда?
— Правда, — автоматически согласился Миша.
Тетя Аня вышла и через некоторое время появилась с ведром воды и шваброй.
— Всё, говорит, бросай, бабуль, свою грязную работу, я, говорит, тебе буду доплачивать в три раза больше, чем получаешь. А я вот не могу. Не могу дома без дела сидеть. Вот, говорю, выйдешь замуж, тогда уж с внуками и буду сидеть. А пока бегаю, буду и на работу бегать. Движение — это жизнь, правда?
— Правда.
В это время на улице послышался шум. Тётя Аня подошла к окну. По брезгливому выражению её лица можно было понять, что во дворе происходит что-то не очень приятное.
— Ты глянь, а! — заинтересованно воскликнула пожилая женщина. Она сняла перчатки и резко поправила седеющие волосы. — Что ж, она ему не понравилась, что ли?.. Ага, назад в автобус повёл.
Миша старался не отвлекаться и внимательно смотрел в синий экран монитора.
— Вот потаскушки, вот сучки, все на чёрных кидаются. А эти-то, хозяева столицы нашей Родины, выбирают ещё… Ты полюбуйся-ка на их! — Она продолжала водить шваброй по полу и периодически поглядывала в окно.
Вдруг в комнате наступила тишина, и сисадмин невольно взглянул на тетю Аню. Разительная перемена произошла в её лице: вместо насмешливо-ироничного оно стало сосредоточенно-напряжённым. Внезапно она судорожно вцепилась в швабру, сделала несколько бессмысленных движений и поспешно вышла из комнаты. Пока перезагружался сервер, Миша встал и подошёл к окну.
Во дворе стояла «Газель» с открытой дверью, из которой доносилась музыка, чуть поодаль — серебристый «Мерседес», к которому направлялась белокурая девушка в зелёной мини-юбке. Между машинами стояли двое. Черноволосый мужчина в чёрном костюме на белую сорочку и женщина лет сорока в ярко-розовом брючном костюме. Мужчина стоял широко расставив ноги, засунув одну руку в карман, а другой широко жестикулировал. Когда девушка садилась в «Мерседес», на площадке появилась тетя Аня. Она шла широкими шагами, вприпрыжку, размахивая над головой шваброй, и выкрикивала:
— Сейчас, сейчас я… Сейчас я вам!..
Мужчина вынул руку из кармана, сделал неуверенный шаг назад, женщина, наоборот, сделала шаг вперед, в дверях «Газели» появились две удивленные женские головы. Неожиданно тетя Аня, ловко размахнувшись, шлепнула шваброй мужчину по мягкому месту так, что он не успел даже руки подставить. Следующие движения нападавшей были направлены к легковому автомобилю. Занесенная швабра уже скользнула по крылу машины, но тут женщина в розовом не менее ловким движением вцепилась в швабру и прервала полёт орудия разрушения. Тетя Аня оттолкнула женщину, выпустив из рук швабру, и кинулась к передней двери с криками:
— Медсестра, медсестричка, сестричка, с-сучка!
Она принялась колотить по боковому стеклу закрытой двери. Тем временем девицы, выбежавшие из «Газели», вцепились в тетю Аню и попытались оттащить её от машины.
— Шлюха! Вот он какой, твой гошпиталь!
Девицы крутили обезумевшей пожилой женщине руки, она сопротивлялась, топала ногами. Мужчина быстро сел в машину. «Мерседес» поехал назад, все отошли от машины, потом автомобиль быстро развернулся и исчез за углом. Пожилая женщина, почувствовав, что её почти не держат, вдруг вырвалась, подняла швабру и бросилась на даму в розовом, которая в это время говорила по мобильному телефону. Тетя Аня ударила женщину по ногам. Следующим ударом она выбила у неё из рук сотовый телефон. Из «Газели» вылез плотный водитель, вышли ещё девицы. Все набросились на уборщицу и потащили в сторону «Газели».
Наблюдая эту сцену, Михаил не выдержал и решил вмешаться. Он перепроверил настройку, дождался, когда отключится сервер, и сбежал вниз. Когда он спустился, во дворе уже никого не было, двери «Газели» были плотно закрыты, стекла завешены, из машины доносилась веселая пародия на старую советскую песню. На стук в боковую дверь из-за занавески показалось смазливое девичье лицо, улыбнулось и показало ему язык. Повторный стук вызвал приступ смеха в машине, а женщина в розовом костюме приподняла занавеску и, улыбаясь ему, покрутила указательным пальцем у виска.
Взглянув на часы, Миша понял, что вечер коротким не будет. Он решил подняться к заму фирмы, как вдруг во дворе появился милицейский «уазик» с мигалкой. Из машины вылезли толстый капитан и сержант с автоматом. Михаил направился к капитану. В это время дверь «Газели» раскрылась, из салона вылезли девицы с шофёром. Последними вышли тетя Аня со связанными за спиной руками и миловидная женщина в розовом костюме со шваброй. У тёти Ани были заплывшие глаза, её седеющая голова тряслась, она неловко передвигалась со связанными за спиной руками.
Михаил кинулся к пожилой женщине, но женщина в розовом, улыбнувшись, легонько его оттолкнула. На его возмущение ответом был смех. Он попытался развязать узлы шпагата, который врезался в запястья несчастной пенсионерки, но почувствовал, что их все обступили. В спину ему ткнулось дуло автомата.
— Ты! Ты чё здесь вяжешь? Смотри, а то и тебя щас повяжем! — услышал он за спиной.

* * *

Их вытолкали из отделения после полуночи. Стояла прохладная осенняя ночь. Переулком они дошли до Малой Дмитровки. Рекламные огни зазывали в богатые рестораны. Дорогие иномарки перекрывали проход по узкому тротуару. У обочин прогуливались девушки в мини-юбках. Тетя Аня внимательно смотрела под ноги и старалась не обращать внимания на бурную ночную жизнь.
— Метро, наверно, ещё открыто, я успею. Вы так потратились в милиции, правда?
— Правда.
— Тогда я сама дойду.
— Пешком?
— Почему? На метро.
— Не успели, — и он безразлично взглянул на часы.
— Как так?
— Уже поздно, и вы говорили, что от метро нужно ещё добираться автобусом.
— Неужели так поздно? И вы, что, будете брать такси?
— Да.
— А как я с вами расплачиваться буду?..

* * *

Старый «жигулёнок» с Пушкинской повернул направо. За стеклами ярко освещённого бывшего книжного магазина блестели шикарные иномарки. Около проезда к их работе по-прежнему дежурила красная «пятёрка». На тротуарах стояли, прогуливались, иногда голосовали девушки в мини-юбках и блузках с голым животом. Где-то звучала танцевальная музыка, и надо всем этим праздником ночи бесноватая реклама взрывалась салютом, ослепляла, кружила мириадами огней. Пожилая женщина, сидевшая рядом со своим защитником на заднем сиденье, смотрела на ночной город остекленевшим взглядом.
— А ведь тогда… в пятьдесят седьмом… — послышался её хриплый голос.
— Что?
— Да так, по молодости тоже интересно всё было… Влюбилась… Да и подарки никогда не бывают лишними…
— Чего?
— Чуб мне не брили. Я ловкая была, быстро бегала… Но соседка меня долго шлюхой обзывала.
— Да?.. — проронил Михаил.
— Негритёнка моего потом отец забрал…
— Так?!.
— Да, так… Где он там сейчас, в своей Африке? А Таня с Лёшей у меня от Маши, которую уже после второго брака родила. Маша тоже несколько раз выходила замуж. Вот я с внуками и маюсь…
— Да.
— Господи!.. Спаситель мой!.. Архангел!.. Михаил!.. Архангел-спаситель! — Пожилая женщина начала креститься, глаза у неё заблестели. — Э-эх… Вам бы… Вам бы вот… нормальную чтобы…
В этот момент перед площадью у Белорусского вокзала на проезжую часть выбежала девушка в зелёной мини-юбке и, высоко поднимая руку, стала голосовать. Присмотревшись, Миша узнал в ней Таню — виновницу сегодняшнего происшествия. Он попросил водителя остановиться.
2009 г.



Пыль

(По рассказу врача поликлиники)




Дверь открыла маленькая узбечка или киргизка. В прихожей света не было. В квартире — спертый воздух. Пахнет старыми вещами, по;том, мочой, какими-то прокисшими продуктами и ещё неизвестно чем. Больная лежит в единственной комнате на диване, укрытая одеялом без пододеяльника. Плотные коричневые шторы с небольшими дырами занавешены. В комнате полумрак, хотя на дворе солнечный весенний день. Потрескавшиеся, выцветшие обои, старая обшарпанная мебель. Через дыры в шторах, как свет прожекторов ночью, в затемнённую комнату пробиваются солнечные лучи, а в них неспешно плавает густая пыль.
— Здравствуйте. Вы — Анна Васильевна?
— Наверное, — отвечает лежащая.
— Здравствуйте. Я — врач-хирург. Меня зовут Валентина Владимировна. У меня к вам вызов от вашего участкового.
— Очень приятно, Валентина… хм… Акимовна… Прямо как эта… Как её… Космонавтку? Валентина Акимовна, значит…
— Расскажите, что вас беспокоит.
— Ноги… В ноги кровь не проходит, и я не могу ходить.
— А боль в ногах есть, и если есть, то где?
— Не знаю… Боль? Боль есть всегда. Боль везде. Боль всегда меня съедает.
— У вас действительно болят ноги?
— Да, я чувствую, что в ноги не проходит кровь.
Больная выглядит немного старше своего возраста, рот почти без зубов, бледность, но не анемия.
— Так, ноги болят, или вам только кажется?
На стене висит большая картина — изображение девушки. Аляповатый широкий мазок. Трудно судить о художественной ценности, когда сама не связана с искусством… Но какие живые, какие интригующе красивые, немного прищуренные, восточные глаза у этой девушки!
— Скажите, Анна Васильевна, ноги у вас болят или нет?
— Да, болят. Кровь в ноги не поступает.
— Хорошо, сейчас посмотрим…
Действительно, красивые глаза у этой девушки на картине. Магнетизм. Взгляд невольно возвращается к картине. Интересно. Наверное, это какая-то среднеазиатка или татарочка… Под приподнятым одеялом — ноги с бледной шелушащейся кожей, причем шелушение сильнее выражено на коже стоп, ногти скрючены, утолщены, с явными признаками грибкового поражения. Опять перчатки забыты, хотя в перчатках толком ничего не прощупаешь…
— Можно я пойду помою руки?
— Да, пожалуйста. Не… Неля, покажи где…
Бессловесная сиделка показывает мне, где ванная. Нет, у этой сиделки какие-то другие глаза, не такие, как у той девушки на картине, хотя чем-то и похожи. Глаза их похожи скорее разрезом, а так глаза у этой узбечки-киргизки-казашки ничем не интересные — тусклые. В ванной все замызгано, грязно. Сиделка подает какое-то нечистое, влажное, серое полотенце. Продолжаю осмотр.
— Так, ножки теплые. Это хорошо.
— Правда хорошо?
— Правда. Теперь посмотрим пульсацию… Так, пульс на стопах хорошего наполнения.
— Да, но кровь туда не поступает.
— Как не поступает? Пульс на всех артериях обеих стоп хорошего наполнения. Кровь в ноги проходит хорошо, это точно! Подвигайте ногами. Хорошо. Всё двигается… Отёков нет.
— Но…
— Вот так не больно? — При осмотре резко сжимаю мышцы голеней. — Подвигайте стопами. Ну да, вот так, как педали швейной машинки. Вверх-вниз. Не больно?
Этого можно было бы и не делать. Проблем с венами у больной тоже нет.
— Так, движения в суставах почти в полном объёме… Самостоятельные движения все выполняете.
— Но мне так плохо!
— Что значит плохо?
— В ногах крови нет…
— Что-то ещё вас беспокоит? Живот как? Стул был? — Смотрю на сиделку. — Больная какала?
— Да, была. Какала.
— А как с питанием? Кормите?
— Кушает, хорошо кушает… — отвечает сиделка.
— Нормально едите?
— Да, всё, что хочу, ем. Неля готовит хорошо, как себе.
— Живот мягкий, грыж нет…
Осматриваю, пальпируя живот. Печень не увеличена, живот доступен глубокой пальпации, перистальтика не усилена, патологические новообразования не определяются. На коже туловища — единичные гемангиомы, множественные кератоакантомы, но ничего подозрительного не видно. Поднимаю глаза чуть выше и снова встречаюсь со взглядом девушки на холсте. Какие живые, притягивающие глаза…
— Хорошо, пульс тоже нормальный, ритмичный. — Измеряю артериальное давление, накачивая грушей манометр. — Не больно? — Датчик манометра показывает не выше двухсот.
— Ой, ой! Ой, как больно, больно, больно! — вскрикивает пациентка. Наверное, что-то с восприятием боли у несчастной…
— Артериальное давление и пульс у вас в пределах нормы. Какое у вас обычно давление?
— Не понимаю, что вы…
— Сердце не болит?.. В груди бывают боли?
— Да, да, бывают, но ноги… Туда кровь не идёт!
В голове в который раз скачут мысли: «Так, опять эти штучки участковых. Подсунули психиатрическую больную. Докладную, что ли, написать? Курица не птица — терапевт не врач. Как в институте говорили, так оно и осталось».
— А вы на учёте нигде не состоите?
— Нет…
— А инвалидность у вас есть?
— Не знаю, что это. Наверное, нету.
— А вы встаёте? — Снова взгляд на сиделку. Спрашиваю: — Бабушка встает?
Та отрицательно качает головой.
— Нет, не могу — и вообще из-за слабости, и из-за ног, — отвечает больная.
— А вы давно так лежите?
— Наверное, полгода, или год, или больше…
Снова вопросительный взгляд на сиделку — та кивает.
— Что, полгода лежите?
— Да, полгода.
— Или год?
— Наверное, полгода… Или… Полгода… Какая сегодня погода? А какое сегодня число? Да, сегодня какие полгода?
— Двадцать восьмое апреля. Солнечно. Так, и всё-таки как у вас со стулом?
— Иногда встаю, хожу, если тяжело, то сажусь на стул…
— Больная какает? Нормально какает? Редко или часто какает? — снова спрашиваю сиделку.
— Какает, какает.
— Когда последний раз какала?
— Сегодня какала, — утверждает среднеазиатская сиделка.
Переспрашиваю больную — она невнятно отвечает, что живот не болит.
— Крови в какашках или чёрного цвета какашек не было? — спрашиваю сиделку.
— Нет, какашка такая, как какашка. Не чёрная и не красная, — отвечает, попытавшись улыбнуться, сиделка.
Снова сожалею о забытых перчатках, но такая специфическая пациентка пальцевой осмотр прямой кишки может принять за какое-нибудь насилие.
— Так, вы все-таки встаете? Она встает? — обращаюсь к обеим.
— Да, я помогает ней, — отвечает сиделка.
— Хорошо, так почему же вы не ходите?
— Ноги. Кровь не поступает, и голова кружится.
— Так всё-таки голова? Голова беспокоит? Пульс на сонных, на артериях рук осматриваем… — Пальпирую все доступные артерии. — У вас все нормально. Пульсация на периферических артериях, артериях головы и шеи хорошая. — Про себя думаю о допплерографии, но, увы, в домашних условиях это нереально.
— Нет, всё дело в ногах. Ноги не хотят ходить. Крови нет.
— Не понимаю…
Внутри начинаю закипать от возмущения. Ругаю и себя, и всех и вся! Почему я плохо знаю гериатрическую патологию?! Не понимаю, какая идиотка сидит на этом участке, если несколько раз была у больной, при этом не вызвали ни невролога, ни психиатра, а вызвали хирурга — только потому, что пациентка говорит «ноги болят». Все терапевты приезжие, практически все врачи понаехали из всех бывших союзных… Вообще нет местных врачей! Куда все подевались, когда в городе столько мединститутов? Организованный бардак по отмыванию денег с этой структуризацией-оптимизацией. И везде всё, наверное, так…
Мои мысли прерывает вопрос больной:
— Что вы не понимаете? Вы что-то скрываете, доктор? Что, всё так плохо? Что-то идёт не так?
— Я хотела спросить, кто у вас участковый?
— Милиционер?
— Нет, я спрашиваю про участкового врача-терапевта, который должен вас наблюдать.
— А вот девочка приходила, потом на той неделе ещё раз приходила. Сказала, что она временная…
И снова шаблонные мысли: «Значит, опять бесхозный участок. Невозможно уследить за врачебной текучкой. Сёстры ещё как-то задерживаются — живут рядом, а врачи — бегут, бегут».
— Скажите, Анна Васильевна, она вам госпитализацию не предлагала?
Обе собеседницы недоумевающе смотрят на меня.
— Врач предлагала вам лечь в больницу на обследование?
«Хотя какое могут предложить обследование пожилому, да ещё и невменяемому человеку?» — задала себе мысленно вопрос.
— Не… Ложить не говорили, — оживилась сиделочка.
— Да вроде бы нет, — подтвердила больная.
— Хорошо. Выясню. С ногами, с животом, то есть по хирургической части, у вас при осмотре всё нормально, но вам нужен будет невролог и ещё один специалист. Вас же невролог не смотрел?
— Наверно, нет. Одна молоденькая врач приходила, и всё. Но что делать с ногами, доктор? Мне их не отрежут? — Больная умоляюще смотрит на меня.
В голове мелькает: «Пора бы уходить». Впереди ещё восемь вызовов с большими перевязками в разных концах района, и это всё на своем «жигулёнке», который не скорая с мигалкой, а старая ржавая колымага. Через пару часов всплывут пробки на дорогах, и до вечера не успеть — значит, опять придётся ночью возвращаться, а завтра, с полвосьмого утренняя восьмичасовая смена. А дома столько дел!.. Хотя нет, надо как-то успокоить.
— Анна Васильевна! Всё у вас хорошо. Понимаете? Я вас посмотрела, пощупала, потрогала. Ведь я не первый год работаю. Видела много таких больных. Кровь в ваши ноги поступает. Ишемии нижних конечностей нет, это абсолютно точно. Сосуды ног проходимы, лечить их сейчас не надо, по крайней мере сильных препаратов принимать не требуется, а тем более оперировать тоже не нужно. Сосуды ног нужно будет обязательно обследовать в плановом порядке, но это, наверное, будет при госпитализации. Вам, скорее всего, только кажется, что у вас проблема с сосудами ног. Однако всё это, то есть вся эта ситуация, не по моей части.
— А тогда по чьей части?
— Вызову вам специалистов, они вам должны будут помочь.
— Да?..
— Ну конечно. Невролог и второй врач — скорее всего, это будет психоневролог — должны разобраться, что вам назначить… Вы анализы не сдавали?
— Я же не хожу…
— Сестра, медицинская сестра не приходила? Кровь не брали? — Я специально говорю медленно, обращаясь к сиделке.
— Нет, не ходила, — отвечает сиделка.
Конечно, с этой модернизацией-структуризацией-оптимизацией все придерживаются жестких лимитов на анализы и обследования больных. А тем более какие анализы на дому, да ещё старухе? Хочешь обследоваться — плати… Хочешь лечиться — плати… Проще сдохнуть, да и потом на том свете надо будет платить, платить…
— Хорошо, назначу анализы, напишу, что необходимо по инструментальному обследованию, после чего можно будет определиться с лечением и конкретно с сосудистой терапией, — говорю больной, а сама думаю: «Только кто будет брать эти анализы? Сестёр тоже не хватает. Все перегрызутся, прежде чем пойдут на бесхозный участок».
— Спасибо, доктор, — тихо отвечает больная.
Пока заполняю бланки, спрашиваю:
— Анна Васильевна, извините, а что это за картина?
— Это автопортрет.
— Чей автопортрет?
— Мой автопортрет… А что? Нравится?
— Да, нравится.
Однако самой скорее не верится. Под картиной юной светящейся девушки лежит развалившееся, разбившееся на кучи осколков, рассыпавшееся до состояния бесформенного песка, беспомощное существо с бледной шелушащейся кожей. Это существо жалобно взывает о помощи, которую уже никто и никогда не сможет ей дать.
— И это правда вы?
— Да, я. Не похожа, да? — Она пытается улыбнуться. — Я тогда была на втором курсе.
— Так это вы сами нарисовали?
— Ну конечно же. Ведь это мой автопортрет.
— А вы, что, художник?
— Нет, просто рисовала…
— Вы где-то учились?
— В политехническом. Это было где-то на втором курсе. Весна… Наверное, какая-то влюбленность. Вам правда нравится?
— Правда. — Сама думаю: «Неужели она одна? Плохо говорящая по-русски сиделка, заброшенная квартира». — А дети у вас есть?
— Нет.
— Плохо. Простите за бестактность.
— Да что вы — так получилось. Сразу после института вышла замуж. А муж попал под машину и погиб. Он погиб через месяц после нашей свадьбы. Хотите спросить, почему не получилось с детьми? Да времена были не такие, как сейчас. Люди как-то стеснялись так открыто общаться, как современная молодёжь. Потом кому нужна была поначалу одинокая молодая вдова, а там… Там время полетело всё быстрей и быстрей… Работала на заводе, в конструкторском бюро. Вела очень интересные проекты по высокоскоростным самолетам, летающим в космос. «Буран» помните? «Буран», который первый в мире без пилота поднялся в космос, потом стоял где-то в парке, потом вообще исчез — на металл, наверное, ушёл китайцам.
— Да? — спросила я.
— Да. Была руководителем одного проекта. Были премии, государственные награды…
— Анна Васильевна, а вот это что за картина? — На другой стене висела картина поменьше — молодая улыбающаяся женщина в плаще.
— А это тоже я. Это уже когда я работала на заводе.
— И это тоже автопортрет? — Мне показалось, что это совсем другая художественная техника, чем та, которой написан портрет девушки.
— Да, это я сама рисовала.
— А у вас есть ещё какие-нибудь картины?
— Нет. Я рисовала немного. Все время уходило на работу. В юности ходила в изостудию, были хорошие учителя. Когда-то чему-то учили. Те свои работы, которые мне нравились, или оставляла на работе, на заводе, или отдавала знакомым, или в школы, в библиотеки. А то, что не нравилось, рвала и выбрасывала…
— Анна Васильевна, скажите, а родственники у вас есть? Ну, чтобы помочь вам как-то со здоровьем, ведь сиделка…
— Нет, все близкие умерли… Друзья тоже как-то быстро стали уходить после закрытия нашего завода в девяностые… Завод развалился на мелкие цеха, потом на всякие ичепэ… Наши уникальные самолёты — гордость нашего воздушного флота — проржавели, потом их распилили… Где наш «Буран» и его быстрокрылые братья?! Кто помнит о них? Металл, наверное, загнали китайцам на чайники. Наши разработки могли бы понадобиться и на гражданке, кто сейчас помнит «ту сто сорок четыре»? Но тогда, в девяностые, время было такое: сломать, урвать и побольше пожрать, а сейчас… И всё, над чем работали, корпели десятилетиями, пошло коту под хвост… Всё превратилось в пыль. Осталась только пыль. Боль и пыль. Никому ничего не нужно, и никто никому не нужен.
— Анна Васильевна, я буду заканчивать, пойду помою руки. Хорошо?
В ванной щелкнула, перегорев, лампочка. Темнота. Сиделка снова подсунула грязное влажное полотенце. Я достала из кармана влажные салфетки — протерла руки. Возвратилась в полумрак комнаты.
— А можно сфотографировать ваши картины?
— Да, конечно, конечно. Вот эти две работы у меня и сохранились за все то время. Что-то типа памяти о…
— Спасибо. — Я сделала несколько снимков на мобильный.
— Эти я оставила, потому что автопортреты. Не хотела кому-нибудь надоедать своим присутствием. — Она попыталась улыбнуться. — Вообще-то у меня было три автопортрета. Последний я писала года два назад. Он получился у меня. Хорошо получился. Может быть, это была моя самая лучшая картина… Но я ее порвала, а потом сожгла мелкие кусочки на балконе.
— Да?
— Да-да, только не удивляйтесь. Я ведь вижу, что вы понимаете, почему я уничтожила свой последний автопортрет. Да?.. — Она снова попыталась жалко улыбнуться.
— Не совсем понимаю вас.
— Нет-нет, только не говорите снова, что вы что-то не понимаете… — Кривая полуулыбка ещё больше сморщила старческое лицо.
— Хорошо.
— Кровь не поступает в ноги — я не могу ходить, и боль… Кровь не поступает в голову — я не могу думать, у меня болит голова, я плохо сплю. Кровь не поступает в живот — у меня нет стула, я не хочу есть и пить. Кровь не поступает в руки, и боль, боль… В руках нет силы, я не могу рисовать, кровь никуда не поступает…
— Понимаю. Анна Васильевна, простите, но мне надо идти… У меня ещё несколько вызовов.
— Крови не было в моей последней картине. В моей последней, лучшей картине не было крови, в ней не было жизни, была только боль. Вы понимаете, почему я её всю разрезала на мелкие кусочки, а потом сожгла? — продолжала шепелявить старушка.
— Где моя куртка? — обратилась я к сиделке.
— Это была моя лучшая картина. Нет, это и сейчас моя самая лучшая картина. Пепел её развеялся по всей улице. Пепел стал ветром, стал пылью. Доктор… Как вас? Василиса… Послушайте, вы обязательно увидите мою лучшую картину, когда выйдете на улицу. Вы только взгляните на мир глазами этой… которая так улыбается… — Она судорожно закатила глаза вверх, пытаясь взглянуть на портрет молодой девушки с восточным разрезом глаз.
— Анна Васильевна, вот мои назначения на анализы. Заявку оставлю у старшей сестры отделения. Вас обязательно осмотрят невролог и второй специалист и ещё раз терапевт, а в ближайшее время начнем обследование, и, скорее всего, вам предложат госпитализацию. Анна Васильевна, извините, но мне надо уходить. До свидания.
— Да-да. До… до чего? До какого свидания? Ах да, до… До скорого свидания. Так посмотрите на мою картину, на мою лучшую вещь, когда вы выйдете на улицу. Она соберется из пепла, из пыли, когда вы… вы… пы… — глухо доносилось из комнаты.
— У неё действительно никого нет?
— Нет. — Сиделка, выйдя со мной на лестничную площадку, отрицательно покачала головой.
— А как и на что вы живете?
— На её пенсия…
Пока спускалась по лестнице, мысленно составляла план действий: сообщить в патронажную службу, доложить заведующей терапией и начмеду, — а толку, если участок без участкового? Нет, через неделю надо сюда заехать и проконтролировать. И повторно осмотреть. Вопрос: где взять переносной аппарат УЗИ со специалистом? Спускаясь, записала на телефон напоминание о повторном осмотре оставленной больной.
После сумрака подъезда яркий солнечный свет слепил глаза. Ослепительное весеннее солнце сияло в небе, в маленьких зеркальцах луж, в окнах многоэтажных домов. Быстро подняла голову вверх, и немного закружилась голова. Высокое, пронзительно-голубое небо между стенами многоэтажек с окнами, стократно отражающими яркое солнце. Почему-то увиденное вокруг на мгновение показалось хорошо знакомым. Продолжала смотреть, задрав голову вверх, отчего пьянящее головокружение усиливалось, и почудилось, что это всё картина из возможного будущего. Подумалось, что через несколько лет самой придётся ухаживать за немощной, невменяемой матерью, у которой уже появились признаки деменции.
А спустя годы это может быть картиной и собственной жизни. Кто знает, что там впереди? Может быть, какой-нибудь молодой симпатичный коллега будет осматривать меня немощную, плохо соображающую, лежащую на старой, замызганной кровати и при этом рассматривать прекрасные сибирские пейзажи надо мной, подаренные десятилетия назад моим дядей сестре — то есть моей матери.
Рядом громко и весело зачирикали воробьи. Опустив голову, я осмотрела чужой двор, который показался мне на несколько секунд знакомым. Вокруг цвели буйным снежным цветом сливы. Казалось, что откуда-то сверху — наверное из приоткрытого окна, — доносится старая знакомая мелодия. Много лет назад, не зная текста этой английской песни, я сложила такие слова на ее мотив: «Не оставляй. Не оставляй меня, пока в памяти падает снег…»

Налетел порыв ветра. Порыв поднял и закрутил в вихре белые лепестки слив и придорожную пыль. Глаза на мгновение невольно зажмурились. Пыль улетела за вспорхнувшей стайкой воробьев. Опустив глаза, я увидела на сером асфальте — пыль.
2014 г.


Не Наполеон

Тихая гражданская жизнь вдруг резко оборвалась. В конце сентября срочно вызвали всех с картошки. Вернувшись, все окунулись в слухи, которые ползли по городку, о том, что готовится что-то серьёзное.
В тот вечер Василий только встал в ванной под душ, как позвала Галина, она крикнула ему:
— Звонили из штаба, срочно собирают!
В штаб приехал самый главный. Он явился, несмотря на довольно позднее время. Всем дали поручения готовить технику. Требовалось уточнить списки и распределить офицеров по машинам. О задании начальник говорил уклончиво, только в общих чертах. Он напирал на то, чтобы машины были на ходу. Но в каком состоянии могла быть техника, если она два года стояла, не двигаясь, в ангарах или ржавела под дождём? Начальник предупредил, что отсчёт времени пошёл на часы. Большинство же открыто высказывали свои сомнения о планируемом походе.
Вернувшегося домой Василия жена усадила за стол на кухне и начала приводить свои доводы в пользу планировавшегося марша:
— Что тебе стоит? Ну, проедетесь по маршруту, ну постоите там сколько надо, потом вернетесь, это же всё для острастки и только. Всё равно что в колхоз съездить. Зато потом звёзды! Они, что, на земле просто так валяются? Ну да, блестят в лужах, если звёздная ночь. Глядишь, присмотрятся к тебе и в столицу переведут. Вот Петька с Машей подрастут, и будет у них возможность поступить потом куда надо. Вась, ну будь молодцом, поезжай, а…
Она испытующе посмотрела на него, но Василий продолжал молчать. Тогда Галина снова продолжила разговор:
— Послушай, что по городку говорят! Это шум среди гражданских, тебя это всё не должно касаться! Это просто так, как на экскурсию, как на парад, силу показать. Съездите туда и назад, зато потом премиальные и вообще… А ты обо мне подумал? Ты сутками, месяцами, годами торчишь в своей части, ну иногда в командировку какую-нибудь пошлют бабочек опылять. А я ведь тоже женщина, мне надоело мотаться по твоим городкам и сидеть в какой-нибудь дикой глуши взаперти! Может, я тоже хочу в столичные театры сходить, в ресторане посидеть, ну просто так, хоть раз, ради интереса…
— Значит, так, — прервал монолог жены Василий. — Решать буду я, а не те, кто болтает что-то по городку. — Он поднял свои суровые серо-голубые глаза на жену и снова замолчал.
— Васенька, ну извини, что давлю! Прости, пожалуйста! Ведь ты же понимаешь, что я говорю, всё это не ради себя. Ведь это всё от души, всё ради семьи и прежде всего ради тебя! Ну что такое майор? Знаю, что молод, но… А если тебе дадут ещё звезду? А потом ещё и то, что к ней прилагается, а потом… Ну ты же сам всё хорошо знаешь. Тебе с твоим опытом давно пора дивизией командовать…
Василий резко встал, прервав речь Галины. Он устало посмотрел в окно, где пустынный ночной дворик освещало множество светившихся окон, хотя была глубокая ночь.
— Галь, у нас есть что-нибудь закурить? — неожиданно спросил он.
— Вась, но ты же не куришь!

* * *

Если технику удалось завести и поставить на ход, то с офицерским составом вышла большая заминка. За два дня до предполагаемого похода рано утром в часть явились два генерала. Сначала они осмотрели машины, потом на плацу построили весь офицерский состав. Вначале оба похвалили всех за восстановление и ремонт техники. Затем начали уговаривать сомневающихся выполнять задание. Глазки у генерал-майора бегали, как у пойманного воришки, он называл суммы дополнительных выплат, говорил о других поощрениях. Потом начал лично беседовать со всеми. Начал с младших офицеров, потом занялся ротными, затем перешёл к комбатам. Последним вызвал Василия.
— Ты же орденоносец, ты лучший офицер полка, афганец, наконец. Ты что думаешь? — подойдя к нему, спрашивал генерал-майор.
Василий молчал.
— Товарищ майор, почему из твоего так называемого передового батальона никто не хочет идти р-ро… — После секундной заминки генерал повысил голос до визгливых ноток: — Защищать… М-москву? Ты, что, хочешь быть дешёвой подстилкой для какого-то бандита-чеченца и для сбитого летуна, раненого на голову? А?! — В глазах генерала засверкали злобные искры, он начал трясти левым кулаком, поднимая его выше головы. — Так почему ты не хочешь идти на Москву? Почему твои люди не хотят, а?!
— Я не Наполеон и никак не Гудериан, товарищ генерал-майор! — резко отрапортовал Василий.
— Ах… Да ты… Т-тварь! — рявкнул генерал, исказив лицо злобными морщинами.
В то же мгновение Василий резко замахнулся правой рукой на пощечину, но генерал успел подставить уже поднятую левую руку, однако получил крепкую отдачу от удара. Голова его резко качнулась вправо, он весь затрясся.
— Под трибунал! Лишим всех наград! — заорал взбешённый начальник.
— Сам тварь! Сейчас же подаю рапорт, — ответил сурово Василий.

* * *

Уезжали спешно, в ночь с третьего на четвертое октября. Под ногами шуршала опавшая листва, но Василий не слышал этих шорохов. Он прислушивался, как ревели моторы. Такой знакомый, такой напряженный и приятный сердцу гул, который всегда сопровождался запахом гари, металла, а иногда и пороховых газов. Только техника двигалась сейчас не на учебные стрельбы, это колонна собиралась на Москву. Знакомый местный парень, который на срочной был мехводом, помогал носить вещи. Он обещал довезти до Казанского бесплатно.
К Василию подошли его ротные командиры и близкие ему офицеры из штаба. Комбат, всегда выдержанный, решительный и спокойный, не выдержал. По щекам его катились редкие крупные капли слёз. Жена с дремавшими детьми уже сидела в машине. Василий жал руки, обнимал своих сослуживцев. Дольше всего комбата обнимал его начштаба:
— Крепись Василий, мы с тобой такое, брат, прошли, что этим сосункам, этим новым наполеончикам и не снилось!
— Да, Петро, было дело. — За этой короткой фразой стояло полтора года войны в Афганистане, когда оба они горели в танке, а наводчик их погиб, и, оставшись в живых, они поклялись друг другу в верности.
— Мы завтра уезжаем — на Полтавщину, до дому, до хаты, — пытался сам себя заговорить от нахлынувших эмоций Пётр, у него тоже готовы были навернуться слезы. — Прощавай, братэ!
После расставания и ночной дороги к трём вокзалам по опустевшей Москве Василий с семьёй и вещами ещё двое суток мыкался между Ярославским и Казанским, стоя в очередях в кассы за плацкартными билетами до Омска. Потом была неожиданная встреча с матерью в нетопленой маленькой избе, стоящей на краю села в далеком Прииртышье.
На гражданке оказалось трудно, порой бывало трудней, чем в Афгане. Нужно было выживать. В селе, как и по всей стране, была жуткая разруха, неразбериха, дефицит, безработица. Приходилось заниматься браконьерством: ловил рыбу на Иртыше и в озерах, потом вялил, сушил, возил на рынок, что-то оставлял семье на зиму. Один раз приезжали «братки» из Омска, предлагали подзаработать, но получили жёсткий отказ. Вначале приходилось часто менять работу: сторожа, грузчика, шофера, — пока Василий не устроился ремонтировать старые трактора в соседнем развалившемся совхозе, а вскоре бывший майор задумался о профессии инженера.
Галина ни в чём не уступала мужу: она устроилась фельдшером в райбольницу, брала только ночные дежурства, чтобы днём заниматься с детьми и вести домашнее хозяйство. Она полностью взяла на себя огородные работы на пятнадцати сотках.

* * *

Разгорячившись, Пётр Васильевич, ещё совсем молодой специалист, начал спорить прямо в цеху, перед рабочими, со своим отцом — ведущим инженером Омского завода транспортного машиностроения.
— Сын, давай дома продолжим, — сказал Василий, отводя Петра в сторону.
Дома после «разбора полетов» на производственные темы отец спросил Петра:
— Ты помнишь, какая сегодня дата?
— Конечно. Четверть века со дня нашего отъезда из Московского округа.
— Да? — удивился Василий.
— А разве не так?
— Нет, сын не так. Сегодня годовщина расстрела Дома Советов! — немного поморщившись, ответил Василий.
— А, ну да… Там же…
— Да. Там двоюродная сестра твоей матери погибла. Если бы она тогда, в октябре, опоздала на самолёт, то, может быть, многое сложилось бы потом по-другому.
— Нет, если б ты тогда остался и … — попытался возразить сын.
— Нет, Петя, если бы я остался, могла начаться настоящая гражданская война. Или, скорее, третья мировая, — улыбнулся Василий.
— Что, прямо так сразу?
— А что, ты думаешь, что я смог бы промахнуться с Арбатского моста? Думаешь, что твой батя не попал бы в американское посольство? И не… — продолжал широко улыбаться Василий.
— Да… Гм…
— Разве не ты мне показывал видео про американских снайперов и про американские телерепортажи о том, как они долго ждали этого зрелища — расстрела нашего Дома Советов? Американской публике хотелось сногсшибательного шоу на весь мир, а их начальникам хотелось утопить нас в крови, и растереть остатки великой страны в порошок, и сжечь!.. Ладно. Хватит большой политики, надоело!
— Но пока работает наш завод…
— Поэтому и работает, — серьёзным тоном закончил отец и пошел встречать Галину с внуками.
2021 г.


Попутчики

(По рассказу шихана Сергея Константиновича Тихомирова)



Сергей возвращался после своей очередной командировки из ставшего для него родным Заполярья. После полуночи сел на проходящий мурманский поезд, занял свое место на верхней полке в купе плацкартного вагона. Сразу заснул. Приснился заснеженный аэродром, взлетающие в ночной снежной мгле самолёты. Среди ночи разбудил шум в соседнем купе. Сквозь дремоту доносились какие-то возгласы:
— Это моё! Моё место!.. Слышишь? Моё! Слезай отсюдова!
После ночного пробуждения Сергей спал плохо. В соседнем купе и в коридоре слышались голоса выясняющих отношения людей. Он вспоминал службу, дом.
Встал рано. Утро было пасмурным. За окном бежали бесконечные жёлто-зелёные леса, серые пространства озёр. Сходил за кипятком. В соседнем купе ехали две женщины на верхних полках с девочкой-подростком на нижней. Они тоже проснулись. На второй нижней полке продолжал спать какой-то мужик. Через пару часов этот мужик проснулся. Все руки у него были в наколках, на толстых узловатых пальцах тоже синели татуировки. Он был коренастый, на голову выше Сергея, с крупными, мясистыми руками. Встав, он, лениво потягиваясь, стал прохаживаться по коридору, заглядывая во все купе. Он ходил демонстративно медленной походкой хозяина, никому не уступая дорогу. Сергей сидел ближе к проходу. Татуированный как бы случайно несколько раз задевал его. Проходившую по коридору проводницу попытался обхватить за талию и ниже.
— А, кондукторша… До чего ж ты хороша! Ша… Кондуктор-ша… Ша… А?!
Та попыталась от него отмахнуться, но он не унимался. Сергей сделал непрошеному ухажеру замечание.
— Солдатик? И тут ты?.. Тебя, что, задница кондукторши тоже заинтересовала?
— Ты у себя на зоне к начальникам приставай, а не здесь, — отрезал Сергей.
— Хм… Давно ли в люди решил выбиться, солдатик, а?
— Сядь успокойся.
— Я-то своё отсидел, а вот у тебя, сынок, школы, видно, еще не было, тебя, маменькин сынок, жизнь еще не шмонала… Сос-сунок… Могу тебе сосочку приготовить.
Сергей отвернулся.
— Ты чего это морду воротишь, а?!
Сергей не отвечал.
— Тебя, чего, в армиях жизни не учили? Смотри у меня, солдатик, — не унимался мужик в наколках. Однако Сергей спокойно глядел в окно.
После этого татуированный часа два продолжал цепляться то к Сергею, то к проходившей периодически проводнице, то к соседкам по купе. Его приставания к девочке-подростку, которые слышали все, заставили Сергея подняться.
— Прекрати приставать к ребенку!
— Чего-о-о?! — сделал удивлённое лицо татуированный и встал, напирая на молодого офицера. Последний казался перед ним тщедушным мальчиком.
— Ты, поди, хошь закурить, солдатик, а? Ща скажешь, что не курю, не пью, мамка с уставом не велит… — продолжал мужик, выкатывая из орбит свои мутные глаза.
Сергей был спокоен. Это начинало заводить его оппонента.
— Так куришь ты, солдатик?
— Нет.
— Ну, во-от… Что и требовалось доказать, — самодовольно ухмыльнулся наглый мужик. — А я вот курю…
Он сделал резкое движение туловищем вперед, оттолкнув Сергея. Потом собрался ещё раз толкнуть рукой, но не получилось — его руку ловко и уверенно отвели в сторону.
— Не поэл… — возмутился татуированный, сплюнул сквозь зубы в сторону Сергея. — Эт как? Эт как понять, а?! — прикрикнул он. — Это как?..
— Так. — Сергей отвел взгляд.
— Я в тамбуре буду… курить… Солдат-тик… Тик-тик… — презрительно процедил сквозь зубы мужик. — А будет так. — Он сжал свой большой правый кулак и поднёс к лицу молоденького офицера, затем самоуверенной, слегка покачивающейся походкой пошёл в конец вагона. Соседи притихли, участливо поглядывая на Сергея.
— Вызовите начальника поезда, — посоветовал полный мужчина, сидевший за столиком в коридоре, напротив его купе. — Такой начальник должен быть. Подойдите к проводнице и спросите, он же и к ней приставал. Спросите, в каком вагоне едет начальник поезда, а потом можно будет вызвать милицию на ближайшей станции. Что там у нас следующее?.. Вызвать милицию и выяснить, что за тип такой в наколках. Давайте, подойдите к проводнице.
— Да, да, — согласился, кивнув, Сергей.
Он медленно, скорее нехотя, поправил китель. Посмотрел в окно, взглянул, немного улыбнувшись, на говорившего пассажира и его соседей, а потом не спеша пошёл в сторону тамбура.
В тамбуре была распахнута входная дверь. Татуированный мужик стоял у дверного проема, подпирая спиной открытую дверь. Он курил. «Квалифицированный кадр, — подумал Сергей, — если носит с собой дверную отмычку».
— А-а… Солдатик… — оживился куривший. — Ну чё? Дать прикурить, а?
Сергей молчал.
— А пальчики-то какие тоненькие, прямо-таки интеллигентские. Интеллигентишка… От пола два вершка… Ну что? Курить — тонка кишка? — Мужик бросил на улицу недокуренную сигарету, быстро закрыл дверь и захлопнул её сзади ногой.
— Так-так… Значит, покурить захотелось? Так? — продолжал, подбоченившись, мужик. — Ну чего ты там выставляешься — ты, щенок? А ты знаешь, что я щас могу дать те прикурить, а?
Он двинулся в сторону Сергея, тот немного отступил.
— А ты знаешь, что ты — никто? Ты даже ничто! Слышишь?! — Молчание Сергея снова начало раздражать его соперника. — Да ты что молчишь-то? Онемел, а? Да ты знаешь, что вот я тебе ща…
Он как-то напрягся и снова двинулся к Сергею, подняв левую руку, чтобы зацепиться за его китель, а может, для того, чтобы отвлечь внимание.
— А ты знаешь, пацан, что…
Правая рука его сделала еле заметное движение. В это мгновение Сергей молниеносно пробил левой ногой по правой кисти мужика, прятавшейся в рукаве. Раздался звон металла, что-то тяжёлое упало на пол тамбура. Мужик оскалился от злобы и неожиданности и со всей силы попытался пробить левой рукой, но Сергей резко отошёл и уклонился от удара, а нападавший немного потерял равновесие. «Заточка… Матерый… Готовился… Обкуренный?..» — мелькнуло в голове у Сергея. Однако быстрее собственных мыслей были его движения. Он, резко приблизившись, ударил правым локтем мужику в грудь, потом безостановочно пробил поочередно левым, правым и левым локтями снизу. Мужик ойкнул и чуть осел. Тут он получил удары коленями в пах.
— Ах… — Голова его опустилась ниже уровня плеч Сергея.
Боковым ударом правым локтем Сергей пробил в висок, затем прямым ударом левым локтем — в лицо. Обхватив мужика за шею, он бил уже коленями в лицо. Оборонявшейся попытался закрыть лицо руками, но это не помогало. Он совсем согнулся и получил несколько ударов локтями в позвоночник, после чего со стоном рухнул на пол. Сергей продолжал автоматически наносить удары ногами по грузному телу, но это были уже не удары, а скорее тычки — ярости, и большой силы в них не было.
— Даром что не прирезал тебя, щ-щенок, — тихо проговорил мужик, но сквозь шум поезда Сергей услышал.
Тогда он дернул входную дверь, распахнув её настежь. Наклонился и с трудом подтянул тело к проходу, подперев им дверь. В тамбур ворвался свежий холодный воздух. Он ещё немного подтянул тело мужика, голова которого почти свесилась с порога тамбура. Короткие рыжие волосы побитого трепыхались на ветру. Со стуком колес мимо пролетали столбы, за ложбиной убегали назад золотистые березы, осины…
— То… Това-арищ… Товарищ офицер… Г-гражданин начальник… — простонал побитый.
— Прикурить? — Сергей встал и нанёс слабый удар ногой в обмякшее тело.
— Да нет… Не… Эх!.. Не смог тебя замочить!..
Какая-то волна вновь нахлынула на Сергея.
— Тебя только могила исправит, — сквозь зубы прошептал он.
Наклонившись, он попробовал ещё подтянуть грузное тело к краю дверного проема, но почувствовал, что тело упирается изо всех сил. Однако ещё большая борьба шла внутри самого Сергея. С одной стороны, оставалось совсем немного до края — уже голова свешивалась с порога, чтобы… С другой,… Он вдруг услышал внутри голос отца: «Не суди!» Сергею показалось, что в грохоте вагона сам поверженный простонал это слово: «Не суди!»
Он отпрянул от лежащего.
— Н-н-н… Мн-не… — как бы в подтверждение услышанного внутри Сергей услышал мычание мужика. — Не судьба! Эх… — выдохнул лежащий.
А внутри у Сергея эхом аукнулось: «Не суди!» Как нокаутирующий удар, ухнуло в голове Сергея: «Не суди!» — и откликнулось где-то в глубине его души. «Не суди, да не судим будешь…» — продолжало стучать в висках. Он снова вспомнил, что говорил ему покойный отец, участник войны, офицер-спецназовец: «Не суди, но учи! Никогда никого не суди ни языком, ни тем более оружием. Но если напросится кто — проучи, если сможешь, а смочь ты просто обязан…» — припоминались слова отца.
Больше ударов по мужику не было. Сергей только слегка замахнулся, но, заметив, что лежащий весь сжался, толкнул его ногой в плечо, повернув на спину. Мужик ровно дышал ртом, хлюпая разбитым носом, и пальцами левой руки пытался зажимать кровоточащий нос, а правой держался за пах.
«В сознании. Крепкий… Такому бы верзиле в шахту идти или у мартена стоять, а он, бедолага, дурью мается…» — подумалось Сергею. Носком ботинка он двинул толстую заточку, походившую больше на нож патологоанатома, и вышиб её из тамбура через раскрытую дверь. Сергей ещё раз взглянул на мужика, притихшего у раскрытой вагонной двери, и вышел из тамбура.
Он зашёл в туалет, вымыл руки, ополоснул лицо. Никаких ссадин на нём не было. Даже кровью побитого он почти не испачкался. Отмыл с локтей небольшие следы крови и взглянул в зеркало. Оттуда на него смотрел щуплый молодой офицер. Он всмотрелся в его серо-голубые глаза.
«Ну что, опять дров нарубал, Сережка? И зачем?.. — усмехнувшись, мысленно спросил он у него. — Или как? Тогда как можно было бы поступить иначе? Как говорил тот пузатый советчик?»
Не спеша он пошёл к своему месту.
— Ну как? Так быстро? Разобрались? И это вместе с начальником поезда? — с любопытством спросил его толстячок.
— Ну, так… — неопределённо ответил Сергей и забрался наверх — на свою верхнюю полку. Взял книгу и уставился в неё, но ему не читалось.
«И действительно, что же нужно было делать? Бесконечно терпеть всю оставшуюся дорогу хамство или бегать по поезду в поисках начальника?.. Знаю я этих начальников северных маршрутов и чем все это заканчивается», — думал Сергей, уставившись между строк раскрытой книги. Мысленно он снова и снова прокручивал произошедшее. Анализировал свои действия, действия противника и окружающих. Первоначальное его подозрение о холодном оружии у наглого попутчика оказалось верным.

…Тропы, однако, не было, они взбирались по травянистому косогору. Хорошо ещё что подъём был не очень крутой, мешали только низкорослые заросли рододендрона, которые вконец искололи их ноги. Правда, чуть выше начинался густой хвойный стланик, в нем уже можно было укрыться. Джулия не отставала, напрасно он беспокоился об этом. Босая, с окровавленными ступнями, она пробиралась чуть впереди него, и, когда оглядывалась, он видел на её лице такую решимость избежать беды, которой не замечал за все время их пути из лагеря…

«Что такому сумасшедшему с тесаком могло прийти в голову?» — рассуждал Сергей. Теперь, восстанавливая по памяти события, он был полностью уверен, что побитый им мужик накурился какой-то наркотической травы.

…А тут, как на беду, последние клочья облака проплыли мимо и полностью открыли взору край луга, ярко зардевшего маками. И сразу из тумана появились одна, вторая, третья тёмные, как камни, фигуры немцев. Человек восемь их устало шли лугом, подминая цветы и настороженно оглядывая склоны гор. Теперь уже можно было не скрываться… Иван сел, бросив тужурку, рядом остановилась поникшая, растерянная Джулия — несколько секунд от усталости они не могли произнести ни слова и молча смотрели на своих преследователей. А те вдруг загалдели, кто-то, вскинув руку, указал на них, донесся зычный голос команды. Посреди цепи тащился человек в полосатом, руки его, кажется, были связаны за спиной, и двое конвоиров, когда он остановился, толкнули его в спину. Это был сумасшедший. Немцы сразу оживились и с гиканьем кинулись вверх. — Ну что ж, — сказал Иван. — Ты только не бойся. Не бойся…

И снова он продолжал анализировать своё внутреннее состояние. Страх? Нет, никакого страха не было. Спокойствия, правда, тоже не было. Было то, о чем говорил отец, чему учили инструкторы.
Злоба? Злобы к этому типу тоже не было. «Почти не было или?.. — продолжал думать Сергей. — Так что же это было в конце концов? Спасение, когда он не вытолкнул его, побитого, из тамбура, летящего мимо столбов и крутых склонов? И кто спасенный — он или я? Он? Он или я?»

…Он не боялся. Слишком много пережил он за годы войны, чтобы и теперь бояться. Как только немцы обнаружили их, он почувствовал странное облегчение и внутренне подобрался: в хитрости уже отпала надобность, теперь только бы дал Бог силы. И ещё, конечно, чтобы рядом оставалась Джулия. С этого момента начинался поединок в ловкости, меткости, быстроте…

«И правда, можно было бы добавить в качестве воспитания. Ещё и получаса не прошло, а он уже вернулся. Здоровяк, да еще обкуренный!» — усмехнулся про себя Сергей, когда в коридоре послышался шум. Он услышал женские возгласы, вопросы, хриплые односложные ответы избитого им мужика и, наконец, визгливые восклицания толстого пассажира напротив:
— А ведь говорил, что с начальником поезда пойдёт разбираться! Ой, как же так?! Да так сильно! А ещё офицер советской армии, отличник, видно, что всяческих подготовок… Зачем так? Ну как так можно?! А если умрёт вдруг? Есть тут кто-нибудь из медиков? Где в конце концов начальник поезда? Позовите проводницу! — возмущался раскрасневшийся толстяк.

…Кое-как они карабкались вдоль стланика, подъем становился все круче. Черт бы их побрал, эти заросли. Хорошо, если бы они были там, внизу, где еще можно было укрыться от погони, а теперь они только мешали, кололись, цеплялись за одежду. Лезть же через них напрямик было просто страшно — так густо переплелись жесткие, как проволока, смоляные ветки. То и дело бросая тревожный взгляд вверх, Иван искал более удобного пути, но ничего лучшего тут не было. Вверху их ждал новый, ещё более сыпучий обрыв, и он понял, что влезть на него они не смогут…

— Действительно, зачем он так сделал? — громко поддакнула женщина в соседнем купе. Сергей понял, что мужик полез на вторую полку, — он теперь стал его соседом через стенку, уступив пассажирке снизу её законное место.

…Не зная, куда податься, и не в силах уже лезть вверх, они спустились наискосок по склону в лощину. Седловина с кручей пока еще защищала их от немцев. Бежать вниз было намного легче, тело, казалось, само неслось вперед, только от усталости подгибались колени. Иван всё сильнее хромал. Джулия опережала его, но далеко не отбегала и часто оглядывалась. Очевидно, то, что они вырвались чуть не из-под самого носа немцев, вызвало у девушки неудержимый азарт. Задорно оглядываясь на Ивана, она лепетала с надеждой и радостью: — Иванио, ми будет жит! Жит, Иванио! Я очэн хотель жит! Браво, вита! Ой, рано, рано радоваться!» — думал Иван, оглядываясь на бегу, и тотчас увидел на седловине первого эсэсовца…

— Ну зачем же вы так, а?.. — Перед Сергеем возникло красное лицо толстяка.
«Зачем? А к девочке-подростку под платье при всех лезть можно?!» — хотел было резко ответить Сергей, но медленно закрыл книгой лицо и притворился, что хочет спать.
Ему тут же вспомнилось происшествие прошедшего лета. Поздним вечером он проходил по неосвещенному скверу. Впереди шла пара молодых, навстречу ему шёл рослый парень. Было уже темно и малолюдно. Вдруг невдалеке в кустах послышались душераздирающие женские крики с просьбой о помощи. Шедший навстречу и молодая парочка ускорили шаги, каждый в свою сторону. А что оставалось делать ему? Он бросился на крики. За кустами, в небольшой ложбинке, здоровенный мужичина прижимал к земле молодую женщину в разорванном белом платье. Казалось, что у неё уже не было сил сопротивляться. Первый удар Сергея ногой оказался неэффективным. Разъяренный мужик быстро подскочил и набросился на него. В правой руке у него оказался нож, и он довольно хорошо фехтовал своим оружием. Тут женщина присела и стала вопить изо всех сил. Бой был непростым, но и не очень долгим. В конце поединка у Сергея был порез на левой руке. Мужик лежал на земле со связанными за спиной руками. Женщина продолжала истерично кричать. Потом она, крича и рыдая, выбежала на аллею. В конце концов кто-то из редких прохожих вызвал милицию, и где-то к полуночи появился наряд. Повезли в отделение. Женщина вначале стала давать сбивчивые показания. Сергей выглядел очень глупо. Получалось, что это он пристал к паре и начал драться с ухажёром. Только после успокоительного и стакана холодной воды женщина кое-как объяснила, что неизвестный мужчина долго шёл за ней следом, потом, угрожая ножом, потащил её в кусты. В заключение она подтвердила, что именно Сергей спас её от насильника. Заявление писать она почему-то отказывалась. Вечер и ночь у Сергея были испорчены. Только утром он очутился дома, где потребовались уже новые объяснения. «Зачем тебе всё это надо?» — возмущалась тогда его молодая жена.
«Действительно, зачем мне всё это? Зачем влезать в такие ситуации, когда можно легко оказаться виноватым? — думал он, лёжа на своей верхней полке. — Зачем? Почему всё так?»
Все оставшееся до Москвы время Сергей дремал, читал книгу, один раз попил чаю. С соседями он больше не общался. Толстяк продолжал смотреть на него с укоризной, а когда Сергей проходил мимо, пытался отстраняться. Один раз толстяк сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Читать такие положительные, патриотические книги — и заниматься чёрт-те чем. Самосуд какой-то! Как так можно — воображать из себя судью, и вообще?
Сергей внимательно посмотрел на говорившего, тот смолк. После этого разговоры прекратились.
Побитый мужик всю оставшуюся дорогу тихо пролежал на верхней полке. Даже после прибытия поезда он продолжал лежать, притворившись больным. Сергей сделал вид, что зачитался, и стал выходить из купе последним. Он зашёл в соседнее купе, куда с конца вагона шла проводница, осматривая вагон после ушедших пассажиров.
— Ладно. — Сергей похлопал по ноге побитого им попутчика. — Как там тебя зовут? — продолжил он. — Да ты прости уж…
Лежавший на верхней койке мужик демонстративно повернулся к нему спиной.
— Прощения у него просить? Да он никому прошлую ночь спать не давал! Такого в милицию сдать или вернуть в зону, откуда эта гадость сбежала! — раскрасневшись, возмущалась подошедшая проводница. — Вставай, разлегся тут! Сейчас состав уберут. Давай на выход! — крепко хлопая мужика по ягодице, кричала она. — Или сейчас срочно начальника вызову с милицией!
— До свидания. Простите, если что, — тихо сказал ей Сергей.
— Да будет вам. Если бы вы его не остановили… Вставай давай, или травы какой нажевался, или обкурился?!
На Комсомольской площади ослепительно светило и не грело холодное осеннее солнце. Перед группой идущих пассажиров вспорхнула стайка гуляющих около лужи голубей.
Мысли Сергея о домашних, о читаемой книге, о командировочном отчёте и о происшествии в дороге не избавляли его от засевших в глубине души вопросов.
2015 г.


Только в штанах

    (По рассказам С.К. Тихомирова)

На свадьбу, как меня ни уговаривали, я всё равно надела белый брючный костюм. Это просто вошло в привычку — не носить на улице платья. Дома, хлопоча по хозяйству в ванной, у плиты — в халате привычно и удобно. Брюки стала носить давно, когда на девушек в брюках с широкими штанинами посматривали косо. В штанах ходила не по тому, что к торжественному дню у меня был уже не первый год третий дан. Не могу однозначно сказать себе, что произошло это после того случая, но желание одевать на улицу платья как-то отпало само собой. Конечно, летом, в жару носить плотные джинсы и ветровки не самый лучший вариант, по сравнению с открытой одеждой. Но тогда... В тот раз я была в лёгком летнем ситцевом платьице, чуть ниже колен, темно розового цвета в мелкий белый горошек с небольшой сумкой через плечо. Обута была, как обычно, в лёгкие кроссовки.
Был жаркий летний субботний день. Я возвращалась от подруги, с которой мы вместе готовились к сессии. Решила срезать дорогу и пошла не кругом, а напрямую: под мостом, через железную дорогу. Поднялась на насыпь, прошла вдоль полотна и стала спускаться, как обычно, вдоль старых железных гаражей. Их я заметила не сразу потому, что троица примостилась в тенёчке, за гаражами, на бревнах. На газете была разложена скромная закуска, в середине — недопитая бутылка водки. Рядом с гаражами перелесок, где-то на окраине мегаполиса. Чуть ниже улица ; не улица, какая-то дорога метрах в ста ; ста пятидесяти, но там только проезжая часть, а на ней в субботний день — пусто.
; О! Красавица... А мы только тебя тут и ждали... — Сидевший ближе ко мне, поднялся и стал быстро приближаться. Рвануть вверх назад, на насыпь? Но было уже поздно, а убегающий всегда приманка для атакующего. Один из его дружков тоже встал, потянулся, и слащаво улыбаясь направился ко мне. В груди что-то сильно сдавило. Страх? Да, это был страх. Он был, действительно сильный, тот страх, сохранившейся с раннего детства, когда выходишь одна ночью в темноту улицы, например, вынести мусорное ведро, а в темноте всё что-то чудится, кажется... И от этих несуществующих видений в глубине груди начинает что-то давить и сжиматься. Но давно забытое давление в груди длилось одно мгновение. Передо мой стоял довольно крупный верзила почти на голову выше меня. Ко мне вновь вернулось спокойствие и уверенность. Как правильно оценить обстановку, как предугадать события? Анализ ситуации вертелся где-то на уровне подсознания. Я собралась и в тоже время заставила себя как-то отстраниться от ситуации. Третий, сидевший у стенки гаража, тоже встал. Если бы два сидели, а один подходил спокойнее и медленнее, то можно было бы попробовать бежать в сторону дороги, но все трое были на ногах. Все не сильно пьяные, но уже разогревшиеся, и что у них в голове — одному чёрту известно. Верзила, стоявший передо мной, искусственно заулыбался. На правом плече у меня сумка с учебниками и тетрадями, в правом кармане платья, по привычке, лежала связка ключей.
— Ну что, красавиц-ц-ца-а... — протянул он, и рука его потянулась к ремешку моей сумки на плече. — Бог сказал нада делицца, да-а, слышь, девиц-ц-а-а! Овца...
— Да на, бери! — Я быстро скинула сумку с плеча и сунула ему в руки. Руки у верзилы оказались заняты. Я применила приём, о котором несколько раз рассказывал мастер. Противнику с занятыми руками ударила коленом в пах, он немного присел, тогда правым локтем ударила в шею, или подбородок и перевела на заднюю подножку. Мужик хлопнулся с размаху на землю и заорал, но скорее от неожиданности, чем от боли. Я ударила его ногой в правый бок, но несильно, потому что на меня уже надвигался второй тип.
— Васька, а ты говорил, что это овца! — закричал второй, широко махая руками и пытаясь меня как-то схватить меня. — Я делала обманные движения туловищем и руками, обиваясь от его сильных лап.
— Вот тебе и овца, сучка рыжая. — Боковым зрением я видела, как медленно пытается подниматься с земли первый. Удары мои его, видно, не сильно достали.
— Так её отодрать надо, сучку, — сбоку, пыхтя, на меня надвигался второй.
— Давай с двух сторон её, на землю и... И эта... — подхватил худощавый третий, но за обманными движениями, отбиваясь от его рук, мне удалось пробить ему под коленную чашечку. И то, что раньше мне никогда не удавалось и то, что я всегда считала неэффективным, сработало. Он, охнув, присел на одно колено. После этого он не смог встать на обе ноги до конца.
— Давай, вали её, и трахнем тут же, — сзади меня откликнулся первый, который собирался вставать. Передо мной же был второй мужик. Я незаметно выхватила связку ключей, зажав их в кулаке правой руки, сделала несколько движений ногами, но удары не получились. Блокировала его удары в голову и врезала в лицо зажатыми между пальцев ключами с криком. Он отшатнулся. На меня набросился первый, я попыталась повторить удар со связкой ключей, но он перехвалил мою руку, я попыталась пробить ему ногой в пах, но удар пришёлся чуть левее и ниже. Ключи я выронила, получила удар под левый глаз, но не упала. Этот верзила успел схватить меня одной рукой за воротник платья, а другой — за волосы, поворачивая меня к нему спиной. Я наложила обе руки на его пятерню, которой он ухватился за мою недлинную шевелюру. Прижала обеими руками его кисть к своей голове, резко присела и дёрнулась в сторону, под руками в его пятерне что-то хрустнуло. Он вскрикнул, продолжая держать меня левой рукой за платье, которое от моего резкого движения треснуло со спины и порвалось сзади пополам. Слева на меня пытался налететь другой мужик. На левой щеке у него была рана от удара ключами из которой лилась кровь. Мужик весь трясся от бешенства. Руками он пытался стирать кровь с лица, размазывая её по щеке, подбородку, шее, руки его были все в крови.
— Васька, мочи её, сучку рыжую!.. — Удары его были беспорядочны, но пару скользящих ударов по корпусу я пропустила. Он отшатнулся от меня после удара ногой в живот. Снова на меня стал наседать первый, но у него осталась рабочей только левая рука. Правой, которая хрустнула, когда я освобождалась от захвата за волосы, он только размахивал, пытаясь делать обманные движения. Мои удары ногами в бедро и корпус были неэффективны. Мужик был крепким. Лохмотья моего платья висели на поясе и немного мешали работать ногами. Я поймала его взгляд, нацеленный на мою грудь, и этих мгновений мне хватило, чтоб резко приблизившись, провести неплохие удары локтями по корпусу, а потом, когда он присел, в голову. На некоторое время он отключился. Тем временем второй попытался схватить меня сзади своими окровавленными руками за шею и за ремешок бюстгальтера на спине. Я сделала несколько ударов локтями назад по его голове, потом, разрывая дистанцию провела удар ногой назад, которая отбросила нападавшего, но при этом сама осталась без бюстгальтера.
; Лёха! Она ж, голая, овца рыжая, дери её! — крикнул первый, который начал приходить в себя и готовился к атаке. Он увлёкся видом моей обнаженной груди, и этой секунды мне хватило, чтоб сорвать с пояса остатки платья и бросить ему в лицо. Боковым ударом ногой в живот я отбила согнувшегося второго. Бросилась на первого, который разбирался с моим тряпьём, скидывая его с лица, ему я успела пробить в пах одной ногой, он согнулся, я приблизилась, захватила его за толстую шею, начала пробивать в пах коленом. Пробивала коленом в пах еще и еще, пока тот совсем не согнулся. Чутьём увернулась от удара второго мужика, который размахивал толстой палкой. Удар стволом небольшого дерева прошёлся по шее его дружка. Первый, согнувшись, с кряхтеньем присел на колени и завалился. Второй с окровавленным лицом беспорядочно размахивал передо мной своей дубиной. Я подошла чуть ближе. Он готов был раскроить мою голову пополам, занёс своё орудие над моей головой. Я сделала подшаг вперёд и схватила его за руку, удар прошёлся мимо, потому что я произвела вращение туловищем, продолжая держать его за руку. Мой противник потерял равновесие и завалился, оставив свою дубину в моих руках. Мне ничего не оставалось сделать, как оглушить того со всей силой ударом по голове. В это время попробовал приподниматься первый, весь согнутый, он приближался ко мне с короткой толстой палкой, держа её в левой руке. Третий тем временем подпрыгивал на одной ноге с ножом в руке, со стороны гаража, где они первоначально сидели. Моя толстая палка была более длинным оружием, отбиваясь от его маханий руками, я прямым штыковым ударом пробила ему дубиной в лицо, а потом наотмашь ударила по голове. Два противника лежали. В те мгновения я чувствовала себя безумно уставшей, и в то же время меня охватило одновременно какое-то безразличие к своей скорой победе. Никакой ненависти к этим мужикам у меня не было, где-то параллельно — подсознательно, я чувствовала волнение, за их здоровье. Взглянув на лежавших, я увидела, что оба дышат — это немного успокоило. Приближавшейся хромой с ножом мужичок, был жалок. Он явно боялся меня. Это было сигналом того, что всё может закончиться очень плохо только не для кого-то из них, а для меня самой. В начале поединка была жажда просто выжить, но теперь краем сознания я вспоминала о контролируемом психозе. Я сделала перед приближавшемся хромым с ножиком несколько обманных движений палкой над головой, потом резко пробила по ногам, чуть выше ступней. Он пошатнулся, вскрикнул, второй удар пришёлся по плечу, в которой он держал нож. Мой противник ссутулился. Отбросив дубинку, я невысоко подпрыгнула, не зная откуда берутся силы, выдохнула с криком, и ударила несчастного ногой в живот. Тот завалился под берёзой, согнувшись калачиком, как ребенок. Добивать его я уже не стала. И в этот момент со стороны дороги раздались сигналы автомобиля. Я оглянулась. Из военной машины цвета хаки ко мне бежали солдаты. Они махали руками и что-то кричали.
— Эй, эй! Стойте! Что происходит?! — кричали подбегавшие солдаты. Кто-то на ходу стянул с себя гимнастерку и подбегая накинул мне на плечи. Я присела под берёзой. У меня начался сильный озноб. Второй солдатик, тоже накинул мне на ноги свою гимнастёрку.
— Во деваха! Во даёт, пол-отделения козлов уложила
— Девушка, ты в крови. Ты ранена?! — суетились они вокруг меня. Один солдат заметил, как мужик, лежавший под березой, попытался незаметно подальше отбросить нож, взял мою палку и подошёл к мужику.
— Ты чего тут разбросался? Что бросил?
— Ничего…
—А ну встань и принеси, скотина!
— Не могу... — Он двинулся, но не смог встать на ноги. Солдат встал, подобрал нож и добавил:
— Пусть следователь разбирается… А вообще-то хорошо, что ты не дополз до девушки, а то… Если не голову, так уши или яйца тебе бы точно отрезала.
Потом, уже поздно вечером, в кабинете участкового милиционера, в присутствии следователя, я отказалась от всех претензий к напавшим на меня мужикам.




Расцветут!

(Фантастически оптимистическая история)

Татьяне Владимировне Баськовой (Васильевой),
Юрию Александровичу Николаеву посвящается


Лариса подала Игорю пучок засохшей травы с пурпурно-коричневыми и редкими зелёными листочками:
— Подрежь аккуратно и поставь в вазу.
— Это, что, цветы?
— Да, да… Цветы! — подтвердила жена.
Игорь неуверенно взял небольшую связку травы. Он видел, как утром жена на садовом участке ходила с маленькой лопаткой и большими ножницами по клумбе и что-то там делала. Лепестки на оставшихся цветах и вся трава на клумбе пожухли, пожелтели. Стояла глубокая осень — конец октября, держалась холодная, промозглая погода. Накануне шёл снег с дождём, а на завтра, в понедельник, обещали морозы ниже семи – восьми градусов.
— Это астры? — спросил он.
— Нет, что ты, это хризантемы. Подожди, я сейчас поищу, во что их поставить.
— А зачем? Зачем их в воду? Они разве расцветут? — растерянно проговорил Игорь, держа пучок засохшей травы. Он перебирал тонкие, сухие веточки, пытаясь найти завязи цветов. Ему показалось, что он нашёл несколько маленьких головок нераскрывшихся цветков.
— Ты как хочешь? — спросила Лариса, протягивая ему старую вазу.
— Не знаю. Конечно, интересно…
— Интересно да или интересно нет?
— Я за. За то, чтобы они попробовали расцвести.
— Тогда расцветут! — улыбнулась в ответ жена.
— Почему?
— Потому что это красиво. Наконец, потому, что ты так хочешь. Ведь ты хочешь? Подрежь их, налей воды и поставь в комнату Маши на подоконник.
— Ну да. Наверное, интересно будет посмотреть.
Он пошёл с вазой и подобием букета в ванную комнату, подрезал засохшие тонкие стебли, набрал воды, потом отнёс вазу в комнату дочери, поставил на подоконник, как сказала жена. Он совсем не думал о хозяйских делах и уж тем более о цветах. Мысли его были поглощены последними экспериментами на работе, результаты которых были неутешительны. Он всё думал о своей давнишней мечте…
Он столько сил потратил на проведение последней экспериментальной работы, но предварительный компьютерный анализ показывал, что его теоретические предположения и надежды в ходе серии экспериментов не подтверждаются. Сколько времени было потрачено на поиски литературы по аналогичным работам, на переписку с учёными, занимающимися этим вопросом! Наконец, его собственные средства, о размерах которых Лариса не знала, но только могла догадываться. Он заплатил за культуры клеток в биотехнологическом центре, заплатил из своего кармана лаборантке, чтобы та задерживалась на работе в течение предыдущей недели. Закупил недостающие в лаборатории приборы и лабораторную посуду. И вот остается ещё одна, последняя неделя. Потом закончатся среды, культуры клеток, закончится терпение лаборантки — и всё!
Лет тридцать назад или около того он проводил такого рода исследования по изучению дистантных взаимодействий клеток, но тогда не было такой компьютерной техники, таких высокочувствительных датчиков, дозиметров, удобной посуды, стекла — лабораторные условия были совсем другие. Какие условия для науки или для чего-то стоящего могли быть в стране в начале 90-х? Поэтому и результат его работы получился тогда неоднозначным, а сам он считал никаким, и никто из коллег не воспринимал всерьёз две его публикации на эту тему, напечатанные полулегально в зарубежном журнале.
В начале 90-х была свобода — можно было заниматься чем хочешь, только для этого не было никаких средств, да и к самому существованию средств тоже не было. Ему, тогда уже кандидату наук, приходилось подрабатывать то грузчиком, то дворником, то ездить на Старый Арбат — торговать старыми побрякушками. Хорошее знание английского позволяло предлагать иностранцам домашние реликвии в конце Старого Арбата. Стоял он, замерзая, где-то недалеко от здания МИДа, торгуя за бесценок старинной домашней посудой, а сам мечтал о новых лабораториях, о новом оборудовании, о новых экспериментах.
А что мечты? Его идея фикс — дистантные межклеточные взаимодействия. Эта теория предполагала, что клетки живых организмов могут передавать жизненно важную информацию между собой или между различными группами с помощью слабого излучения в ультрафиолетовом, видимом и других диапазонах. Предварительные результаты его лабораторных работ, казалось, были обнадеживающими, но недоказательными. Руководство же, узнав о его самостоятельных изысканиях, устроило настоящий разгром. Пришлось забыть об этих идеях, чтобы остаться в институте. Просматривая литературу, он знал, что много лет назад японцы проводили такого рода исследования на различных культурах клеток, но они работали со звуковыми волнами различной частоты, в инфра- и ультразвуковых диапазонах. Результаты их работ в целом были тоже положительными, но практического применения так и не нашли. Теория дистантных межклеточных взаимодействий в 90-е годы стала обсуждаться в солидных зарубежных биологических журналах. Потом наступило затишье, несмотря на то что появился интернет и появилось какое-то подобие открытости в отношениях с зарубежными учёными. В стране, точнее в академии, поднял голову пресловутый комитет по борьбе с лженаукой. Наконец, японцы перестали публиковать статьи на эту и подобные темы, потом даже тезисы основных статей начали печатать без английского перевода, а только на японском. Он пытался приспособиться к новым условиям, пытался переводить статьи и тезисы интересовавших его работ с японского и европейских языков. Некоторые работы на эту тему, опубликованные ранее в Японии и других странах, стали вдруг исчезать из сети. Зарубежные журналы перестали вести дискуссии на тему дистантных межклеточных взаимодействий. Игорь замкнулся на плановой научной работе. Гранты зарубежных научных центров и фармкомпаний хорошо оплачивались, и они с женой смогли помочь старшей дочери купить квартиру.
Последние два года, когда он защитил наконец докторскую диссертацию и сам стал заведующим лабораторией, он пришёл к мысли, что теории межклеточных взаимодействий без химической основы, то есть идее дистантных взаимодействий, в ближайшее время не суждено развиться до хорошей экспериментальной работы. Причина тому была чисто материальная. Мировые фармкомпании и их дочерние предприятия во всех странах мира продолжают вести поиск новых препаратов. Это очень выгодно. Новые лекарственные средства всегда намного дороже классических препаратов, даже если они и ненамного эффективнее старых лекарств. Конечно, ресурсы даже ведущих фармкомпаний небезграничны. Например, избитая тема антибиотиков, число которых ограниченно, однако биотехнологи, фармакологи все равно продолжают вести поиск новых резервных антибактериальных препаратов. И всё это не только ради здоровья людей, всё это по большей части ради денег, больших денег! Тогда кто в этой бешеной гонке за прибылью посмеет думать о каких-то дистантных межклеточных взаимодействиях? Кого могут заинтересовать слабые электромагнитные поля, низкочастотные или другие звуковые колебания, которые могут лежать в основе этих взаимодействий? Кого могут заинтересовать слабые, безвредные физические воздействия на человеческий организм, оказывающие лечебный эффект? Вся современная фармакология, медицина, сельское хозяйство построены только на основе классической биологической химии. Конечно, с углублёнными знаниями генетики, эпигенетики, но опять-таки на базе химической науки, а не физики и биофизики. Прибыль и только прибыль, прикрытая благими намерениями о здоровье потребителя! И тогда любые исследования, альтернативные биоорганической химии, будут названы лженаукой. Не зря его ведущие консультанты однозначно заявили, что если он оставит в докторской диссертации подглаву о дистантных межклеточных взаимодействиях, то диплома доктора наук ему не видать как своих ушей.
А тут ещё нагрянула эта непонятная пандемия с китайским вирусом, тоже, скорее всего, искусственно созданным, а не якобы мутировавшим в природных условиях. Какие новые сверхдоходы от миллионов, а может, и миллиардов заболевших получат теперь фармкомпании! Зажравшиеся от сверхдоходов фармгиганты готовы похоронить миллионы, а может быть, и миллиарды людей, этих безропотных «овечек Долли», ради своих сверхприбылей! Экономики всех стран мира во время пандемии падают, а доходы фармкомпаний растут. Какая-то новая мировая война, где враг невидим, неизвестен, неуловим, и вообще одни «не»! И кто в этой дикой суете, в этих сплошных локдаунах даст согласие на исследование темы каких-то дистантных… Кто? То есть кого могут заинтересовать фундаментальные исследований в науке о межклеточных взаимодействиях на основе физической, а не химической природы?
— Игорё-о-ок! — казалось, откуда-то издалека донесся до него голос жены.
— О чем задумался, мой Игорь,
поник кудрявой головой?
Какие тяжкие вериги
сковали мозг его, постой!
Проснись, мой Игорь, князь мятежный,
не стой с поникшей головой.
Я поцелую тебя нежно,
проснись. Проснись… И пой!
Проснись и пой!
Князь Игорь, славный, милый мой… — пропела уже с иронией в голосе в конце экспромта Лариса.
Он обнаружил себя стоящим в коридоре, облокотившимся о стену и смотрящим на горящую лампочку бра. Он заметил, что у него немного кружится голова, что мысли его бегут куда попало. Первое, о чём он продолжал думать, это то, что у него осталась только неделя для выяснения правильности его поиска. Второе — это то, что поиск этот он ведёт только для себя. Пока только для себя, но если результаты будут ненулевыми, то…
— Игорь, ты как? Мой княже, как ты сам?
— Нормально, — откликнулся он на вопросы жены. — Пою… Пытаюсь петь про себя, хотя хочется выть, — грустно закончил он.
— Всё думаешь о своей несбывшейся экспериментальной работе? — уже серьёзно спросила Лариса.
— Да… А откуда ты всё знаешь? — При этом он тут же подумал: «Неужели я всё-таки как-то проговорился? Или у неё такая интуиция, что чувствует каждое движение мысли?!»
— Просто знаю. Так ты решил их тайно возобновить?
— Ну да, — скорее автоматически ответил Игорь. «Эх, вот теперь уж точно проговорился», — укорил он мысленно себя.
«Теперь, если спросит про деньги… я не смогу ей соврать. Тогда уж точно все прогорит», — подумал он. Однако Лариса участливо добавила:
— Я же чувствую тебя. Я знаю тебя, знаю и чувствую, что ты не оставишь эту идею. Может быть, и хорошая идея, но один в поле… знаешь кто?
— Один в поле тоже воин, если он настроен на победу, — окончательно очнувшись, резко и бодро ответил он.
— Итак… Воюешь? Уж не с комитетом ли по лжеисследованиям?
— С дураками не воюют. Их обходят. С собой воюю. Не понимаю, почему после серии экспериментов пока не получено ни положительного, ни даже сомнительного результата.
— Послушай, а ты какие культуры клеток взял? Какие среды? Какой в них коэффициент преломления света? Ведь ты решил продолжить свои работы по дистантным в ультрафиолетовом диапазоне? Какие у тебя датчики? — спросила серьёзно Лариса.
Он ожидал, что начнутся расспросы по поводу Светланы Николаевны — полной пожилой лаборантки, которая работала в его лаборатории и без которой любая работа была бы невозможна. От неожиданности вопроса он ответил всё как есть. Лариса предложила ему поменять среды. Ещё раз уточнила индекс преломления сред, кварцевого стекла, лабораторной посуды. Наконец, она предложила ему вести параллельно работу с его любимыми бактериями Эшерихия коли, с которыми он работал много лет назад, а не только с культурами опухолевых клеток человека, как он планировал вначале. Супруги начали обсуждать детали работы прямо в коридоре. Добавление новых культур могло затянуть эксперимент ещё на неопределенное время.
Зазвенел входной звонок. Пришла Маша с подругой. Обе они были в масках оранжевого цвета со смайлами. Девушки поздоровались, прошли в ванную, вымыли руки, умылись и пошли в комнату Маши. Вскоре дочь приоткрыла дверь своей комнаты и спросила:
— Мам, а что это за веник в вазе стоит?
— Машенька, а это папа тебе цветочки поставил, чтобы ты за ними ухаживала.
— Так они же сухие!.. А они расцветут?
— Ты хочешь?
— Интересно…
— Если интересно, то при хорошем уходе расцветут. Вы есть будете? Давайте на кухню!
— Не… У нас был последний день с куар-кодами, с куар-котиками. Зашли в кафешку, посидели с подругами. Мы перекусили. Спасибо.
— Ну вот… Все говорят, что надо сидеть дома. Соблюдать режим, изоляцию… — ответила, улыбнувшись, Лариса. — А розовые маски — это, что, Хэллоуин собираетесь отмечать?
— Ой, мам, мы и забыли про него. Ты говоришь про режим, ну а как жить? Как можно нормально сдать сессию, не пообщавшись с девчонками по всем вопросам и темам? — ответила Маша. — Мам, ну ты же сама все знаешь лучше тех, кто что-то там болтает по телеку, и знаешь, что мы тоже знаем! Всё, что надо, мы соблюдаем: и режим, и мытье антисептиком. Я с Мариной сейчас ещё пройдусь по вопросам, и всё. — Дверь в комнату дочери щелкнула.
— Ну вот. Поговорили. Всё у них хорошо, — с усмешкой сказала Лариса.
— А может быть, у них и правда всё хорошо, — улыбнулся Игорь жене. — Ну и что, что сейчас эпидемия, что запреты. А во времена Чехова не было эпидемий? Лариса, это молодость, а в молодости всё хорошо. И пусть у них правда всё будет хорошо!
— Пусть будет так, — согласилась жена. — А мы как? Может, мы пойдём с тобой, мой князь, на кухню?
Они пошли на кухню. Он читал в планшете статью из американского биологического журнала, она готовила салат, грела картофельное пюре на плите.
За столом Лариса снова вернулась к теме прерванного разговора.
— Игорь, а ты уверен, что твоя Света делает всё правильно, от души? Притом, что ты ведь платишь ей, да?
Игорь промолчал, опустил глаза в тарелку и попытался сменить тему разговора.
— Ты — чай, какао?.. Или какой чай ты будешь?
— С мятой. Можно мелиссу в пакетике, и возьми в банке еще немного обычной мяты, перечной мяты и душицы.
— Не много?
— Да нет, я выспаться хочу. Послушай, Игорь, — продолжила Лариса, — она непростая баба, эта тетя Света. Когда я с ней сталкивалась по работе, то иногда приходилось некоторые вещи переделывать после неё. Её надо очень хорошо контролировать, иначе…
Игорь встал, чтобы заварить жене и себе травяной чай, и спросил:
— А откуда ты узнала, что я договорился со Светланой Николаевной на платной основе? — Игорь снова поймал себя на мысли, что проговорился по поводу денег.
— А кто её не знает? Просто, когда ты заканчивал и подгонял свою докторскую, я ещё могла входить в твой институт, а сейчас… Вот завтра в магазин уже нельзя будет сходить без чипа. Помнишь чёрных коровок и бычков из «Мираторга» за Брянском? Всё в чипах — всё просчитано, всё прочиплено. Такие красивенькие бычки гуляют на свободе, по полю. По оцепленному колючей проволокой полю, на каждом ухе и на холке у них по чипу. По три чипа на особь. Такая очипованная свобода. Так и мы все будем причипнуты.
— Да, ты права. И так уже все причипнуты и очипированы. Сидим тихо. Но почему ты так отреагировала на мою… на мои попытки экспериментальной работы по интересовавшей меня теме?
— А как я должна была отреагировать? Устроить скандал за то, что ты спонсируешь эту толстуху? Или… у тебя с ней уже всё схвачено, и я лишняя в твоем житии-бытии? Неужели правда старушенцией заинтересовался? Или мне с Машкой надо уже куда-нибудь податься — к Анютке, что ли? А что, их трое в однушке, да нас двое — уплотнимся! И не такое бывало! — наигранно хмуро посмотрела на Игоря жена.
— Лара, ну что ты! — Игорь сильно поморщился, пытаясь представить себя на мгновение ухажером Светланы Николаевны. — Просто ты всегда выступала против этого моего хобби с дистантными…
— Я была против, когда это мешало твоей защите. Но сейчас ты уже третий год как доктор. А в универе я, возможно, еще раньше тебя прочла несколько монографий Гурвича  и его дочери, просто… Да ты же это всё знаешь и понимаешь. Просто недавно перечитала твою главу из диссертации, которую заставили выбросить под нажимом придурков из комитета по лженауке. Ведь это вообще могло быть отдельной темой. Даже не темой докторской диссертации, а целого направления в биологии и смежных науках. Ты там практически почти все доказал! Да, обосновал, что существуют такого рода взаимодействия между клетками — посредством светового излучения в ультрафиолетовом, частично видимом диапазонах.
— И инфракрасном…
— Ну разве не так? Да?
— Ну да, во всех спектрах, — добавил Игорь. — А если взяться за механические колебания, если взяться за звук, тогда и нескольких жизней не хватит! — улыбаясь, закончил он свою реплику.
— Так вот. Тогда зачем тебе понадобилось?..
— Лара! — перебил жену Игорь. — Ты же сама только что проговорила: почти доказал! — выделил последние слова интонацией он. — Почти — это не доказательство. Это только тенденция, согласно которой нельзя давать рекомендации по глубоким исследованиям в научном направлении. Только сейчас я хочу ещё раз подтвердить правильность поиска, ну а если удастся, то и достоверно доказать, что факт таких взаимодействий существует. Но ты меня озадачила тем, что Светлана может халтурить. Если во время подготовки растворов, сред и вообще в процессе всей работы такое было, то… грош цена всей этой моей работе за последние недели.
— Игорек, лучше бы ты заплатил охранникам или кому-нибудь в кадрах, чтобы мне оформили пропуск, чем на эту старую перечницу тратиться!
— Так ты уже не смеешься надо мной по поводу…
— Я люблю смеяться, но, видя, как ты убиваешься последнее время, мне просто стало жалко тебя. А вообще — я люблю тебя! Поэтому я так разговорилась. Да, подожди…
Она встала из-за стола, подтянулась и взяла с холодильника файлы с листами. Но перед тем как дать их мужу, прищурила левый глаз и спросила его бодро:
— Нихонго о емимас ка?
— Чего?! Япона-мама?
— Конечно, я! Я… Я мама твоих дочек. Только не японка я. Возьми. — Улыбаясь, она протянула мужу файлы текстов. — Это последние статьи по теме, которая тебя интересует. Но японцы ударились не в электромагнитные волны, а в механические колебания. Помнишь исследования того старого японца, который утверждал много лет назад, что в нервном импульсе первичным является механическое сокращение нервных клеток и нервных волокон, а не калий-натриевый насос со сменой зарядов на клеточных мембранах у всех клеток?
— Хочешь сказать, что японцы правы насчёт механических волн и насчёт звука? Ведь в начале было Слово, и Слово было…
— Да… Не знаю. Не хочу спорить, хотя наука — сплошной спор. Но как же тогда электромагнитные изменения в биофизике, в диагностике, наконец, что такое ЭКГ, энцефалография? Или энцефалография — это результат сокращения, то есть физической работы, нервных клеток? Так, что ли? Тогда при чём здесь электромагнитные колебания?
— А может быть, и так! Или примерно так, или…
— Да… Или всё это синхронное дублирование и электромагнитного, и механического компонента в физиологии? Пусть будет так, даже пусть электромагнитные колебания в физиологии будут вторичны, но их колебания уже столетие регистрируются и не вызывают ни у кого сомнений. Почему же тонкие межклеточные не химические, а физические, то есть биофизические, дистанционные взаимодействия до сих пор вызывают у всех сомнения?
— Эх Лара… Всё просто.
— Что?
— Я даже не ожидал, что это тебя так захватило.
— А как? Ты, что, мне чужой? Что значит просто? Что ты имел в виду?
— Просто потому, что последние десятилетия всё, абсолютно всё куплено, вся наука, все перспективные фундаментальные исследования — всё куплено фармацевтическими гигантами.
— И ты хочешь бороться с ними?
— Нет.
— Тогда для чего ты заводишь прежде всего себя, ну и меня? Для чего?
— Для себя.
— И всё?
— И всё. Так просто — не для Нобеля, не для шнобеля, просто для себя. — Он потянулся руками к жене. — Лара, только ты не заводись так сильно. Я постараюсь…
В разговоре возникла пауза. Лариса взяла его левую ладонь в свою.
— Хорошо, как?
Снова наступила молчание. После чего Игорь ответил:
— Возможно, что ты и права в отношении Светы. Если она недобросовестно работала, то все проведенные эксперименты могли пойти коту под хвост. Я тоже изредка замечал за ней некоторые проколы. Тем более что работа эта не для начальников, не контролируемая ими, а работа для себя, то есть лично для меня, для моего удовольствия, как она, наверное, считает. Да, в общем, так оно и есть, но…
— Завтра я пойду с тобой. Нет. Завтра я отпрошусь, или что-то придумаю, или за свой счёт… Взять больничный сейчас непросто. Завтра ты ничего не делай и оставь эту бабку в покое. Скажи, что нужно подумать. Главное — пусть пока молчит. А во вторник я любыми силами проникну в твою контору, и мы вместе начнем с нуля. Надо под любым предлогом проникнуть к тебе. Ведь с понедельника вводятся очередные карантинные ограничения для всех работающих. И вообще необходимо будет прогнать всю работу, что делал с ней и ту, что запланировал. Проведем всё сами — без неё.
— Хм… А как же твоя?..
— Моя работа с буржуйскими грантами давно закончена. И закончена очень успешно. Посмотри! — Лариса вынула последний файл из папки, которая была у него в руках. — Это инструкция на новый датчик, который мне заведующий разрешил взять на две недели. Таких приборов в вашем институте еще нет.
Игорь быстро пробежал глазами по английскому тексту, от удивления он приоткрыл рот.
— Мне хочется помочь тебе. Кстати, сегодня мне перечислили часть денег по теме, связанной с изучением АПФ-2  в тканях человека. Это всё в связи с этим ковидом. Чёрт бы его побрал! Надо поставить точки над всеми «и», а иначе… Иначе так никогда не кончится.
— Да?! А я вначале побаивался тебя и даже ненароком подумал, что, может быть, ты как наш комитет по лже… Может, ты хочешь поставить одну жирую кляксу на всей моей работе.
— Да ты что?! А зачем я несколько месяцев перед этим читала и перечитывала литературу, твои работы, наконец, эти статьи искала? А прибор? Прибор этот завтра привезу домой, чтобы перевезти потом в твою лабораторию. У меня есть конспекты и переводы по всем работам, включая и те статьи, которые ты держишь. Ты же видишь, что это совсем новые работы — японские, несколько американских и китайских. Последние — из их солидных университетов. Ты же таких работ еще не видел? А ты, что, забыл, что мы с тобой столько лет живём вместе, забыл, что… что я…
— Да. Наверное, совсем очумел и забылся, — неуверенно ответил Игорь, перебирая стопку с файлами, которые дала ему жена. — А где же ты их раскопала?
— Помнишь, у нас была встреча с японцами? Так вот…
В это время Маша заглянула, приоткрыв кухонную дверь:
— Пап, мам, я Марину провожу — и домой. Маски, перчатки, индивидуальный антисептик у меня всегда с собой. Через девятнадцать минут я буду дома!
— Маш, не ёрничай, пожалуйста. Мы понимаем, что тебе девятнадцать лет, и мы знаем, что ты всё знаешь, и не хуже нас!
— Марина, передавай привет родителям!
— Спасибо. До свидания!
— Вы у меня молодцы, господа биологи, — откликнулась Маша, а Марина попрощалась, не заглядывая на кухню, из прихожей.

* * *

Спустя три недели Игорь пришёл домой, принимая поздравления с днем рождения от родных и друзей по телефону. Он передал свой телефон жене и пошел мыть руки, умываться.
— Игорь, смотри, какую красивую открытку прислала нам Аня к твоему дню рождения! — воскликнула Лариса, взяв его телефон для обработки антисептиком.
— А ну, подай мне нашу Анну! — Он потянулся к своему телефону.
— Какие красивые цветы… Как живые, — прокомментировала жена.
— А это что? Что-то знакомое.
— А это хризантемы, которые расцвели в комнате твоей младшей дочери. Она ухаживала за ними всё это время — и вот они расцвели! Загляни в комнату Маши, — пригласила жена мужа
— Интересный фотомонтаж! И это у нас в Машиной комнате такой букет стоит? А я ведь так и не видел, что они расцвели, надо же! А это ещё что за… Это что, какое-то исследование, что ли? — Игорь пошёл за женой, которая потянула его в комнату Маши.
— Да, похоже на ультразвук, на скан ультразвукового исследования…
— Ну вот, и ещё с музыкой… Тянут-потянут своё видеопредставление…
— А как ты хотел? Всё сразу и быстро? А у нас в науке как? Всегда всё сразу и быстро? А цветы наши быстро распустились? Посмотри… Во-от… Открывается заключение. Читай!
— В полости матки…
— Нет, дальше! Вот! Дорогой папа, сердечно поздравляем тебя с днем рождения. Готовься стать второй раз дедушкой! Ура! — восторженно озвучила фотооткрытку Лариса. — Вот видишь, и старшая постаралась к твоему дню рождения, и младшая ухаживала за цветами — и они расцвели. Из засохшей травы получился красивый букет.
— И ты, мой цветочек, ты так помогла мне в эти дни! Если бы не твоя поддержка на прошлой неделе, если бы не твоя помощь, то… А сегодня компьютерная обработка нашей с тобой работы показала положительные результаты, представляешь!
— Да ты что?! Положительные результаты по твоим исследованиям, по твоим… по нашим дистантным?! И что, в каких группах?
— Да! Да во всех группах, представляешь!
— Ура! — воскликнула радостно Лариса. Она обхватила его руками, прижалась и начала целовать. — Это же начало… нет, это уже состоявшееся фундаментальное открытие! Это открытие нового направления в мировой науке!
— Спасибо тебе, моя Лариса, моя чайка! Чайка моя быстрокрылая, внучка Посейдона. Не зря же твой дед в Севастополе командовал самым большим кораблем Черноморского флота, чтобы твои мысли летали быстрее света…
— Мне даже не верится, мой хранимый богом рыцарь науки! — улыбаясь, отвечала мужу Лариса. Они обнимались у подоконника, где стоял букет распустившихся тёмно-голубых и сиреневых хризантем. — Чувствую, что ты сейчас усиленно думаешь не о своей днюхе и даже не о внуке, а о втором этапе эксперимента. О подавлении роста опухолевых клеток, о подавлении патогенных микробов с помощью твоего невидимого безвредного чудо-излучения…
— Ты тоже чудо — просто читаешь мои мысли. Но эффект подавления культуры опухолевых клеток уже получен в проведенной с твоей помощью работе.
— Это же намного круче, чем управление реакцией термоядерного синте… — хотела продолжить Лариса, но в это время на пороге своей комнаты появилась Мария, которая незаметно вошла в дом. В руках она держала букет фиолетовых и сиреневых хризантем, точно таких же, как на её подоконнике и на фотографии в телефоне.
— С днем рождения, дорогой папа! — воскликнула она, поднося отцу букет. — Это от Анюты. Она две недели назад ездила с Сергеем в сад. Сорвали там засохшие цветы, и они расцвели, как и эти, в моей комнате…
— Правда?
— Видишь, какие красивые, несмотря на то что зима на дворе! Я к ним заезжала по пути. Они обещали позднее позвонить тебе…
— Позвонила уже, — сказала Лариса.
— Надо же, расцвели… Наши цветы расцвели, — немного грустно заметил Игорь.
— А как ты хотел? Ведь наши дети должны быть не хуже — они должны быть и будут лучше нас! — сказала Лариса.
— Пап, а чего ты какой-то грустный?..
— Нет, я очень рад за вас, мои девочки! Просто время, возраст…
— Какие красивые… — улыбнулась Лариса, беря букет из рук дочери.
16 января, 2022 г.


Встреча
      Посвящается А.П. Васильеву

Ветер стих. На какое-то время умолкли птицы. Алеша остановился ненадолго, чтобы передохнуть. Опустил на землю мешок с сетью, который нёс в правой руке, снял с плеча тяжелый мешок с рыбой. До дома оставалась ещё половина пути: километров пять – шесть. Он прошёл один лес, предстояло пройти ещё через второй. Присел на корточки, а потом сел на кочку, покрытую негустой травой и мхом. Сорвал длинный костерец, стебель травы сунул в рот, начал жевать, задумался. Шёл сорок третий год. Весной он окончил пятый класс. Год окончил хорошо, так же как и предыдущий, — без троек, несмотря на то что времени на домашние задания никогда не оставалось. Приходилось постоянно помогать матери по хозяйству: то копать огород, то полоть, то траву косить, сушить, а зимними вечерами надо было плести сети. Но главным своим делом, которым он занимался, это было добыча пропитания для семьи. Пока стояло тепло и не замерзли озера — надо было найти, поймать и доставить домой все съедобное из лесов, озёр и болот, чтобы не опухнуть или не умереть от голода зимой. С тех пор как отец ушёл в армию, Алёша как-то сразу повзрослел, на игры с друзьями времени уже не было.
Вчера он поставил сеть примерно в том же месте, где года два назад ставил сети его отец вместе с ним. На этот раз ему повезло: рыбы было много — около пуда. Свежей рыбы много не бывает, после того, как её почистят, выпотрошат, высушат — остается совсем ничего. Спину и поясницу холодило от куртки, просыревшей от мешка с рыбой. Снял куртку, повесил себе на плечо. В большом мешке ещё шевелились некоторые рыбины. Алёша думал о том, что надо прийти пораньше, чтобы засветло помочь матери почистить рыбу.
Прислушался. Вот где-то недалеко в кустах засвиристела камышовка, обернулся, поднял голову вверх — поискал газами. Нашёл между зелёных ветвей маленький серый комочек с белым брюшком — что-то поёт, заливается. Вот чуть подальше запела, переливаясь многозвучиями, славка. В глубине густой зелени такую певунью уже не найдёшь. Вдруг, где-то сквозь шум шелестящих листьев, послышались редкие какие-то свербящие, высокие ноты — неужели рябчик? Через некоторое время звук этот повторился. Да, рябчик! Как жаль, что не взял ружье, можно было бы поохотиться. Но всего не поймаешь и не дотащишь! Налетел новый порыв ветра, с ближайшей берёзы полетели редкие пожелтевшие листочки. Ветер стих и притихли птичьи голоса. Где-то с высоты послышался громкий свист ястреба, срывающийся в свистящий клекот. Алёша поднял голову, прикрыв ладошкой глаза. Над ним, над лесами, болотами и озерами широко раскинулось ярко-голубое небо, с редкими перистыми облаками. Ни ястребов, ни других птиц в этом открытом небе он не увидел.
«Да, скоро придёт время охотиться за гагарами, за нырками», — промелькнуло у него в голове. Немного посидел, передохнул, и уже пора была собираться. Алёша поднялся, встряхнул свою мокрую куртку, надел её, взвалил на правое плечо мешок с рыбой, в левую руку взял мешок со снастью и пошёл еле заметной стежкой по перелеску. Поднимаясь на небольшой пригорок, он задумался об отце, которого в сорок первом не взяли добровольцем, из-за того, что он был слепым на правый глаз. И сколько раз отец не доказывал медкомиссии, что он хороший охотник и отлично стреляет одним левым глазом — всё было бесполезно. Несколько раз обращался в военкомат — не брали, а в начале сорок второго — взяли. Забрали в какую-то трудармию, строить военные заводы в далеком Омске.
Под ногой у Алёши хрустнула сухая ветка. Он поднял глаза и увидел, что в нескольких шагах от него на пригорке стоит зверь. Зверь настороженно смотрел в его сторону, чуть шевелил ушами. Зверь был намного больше самого Алёши. Длинная серая с желтизной шерсть покрывала его крепкое тело, брюхо скрывалось где-то в высокой траве. На широкой шее — большая голова с тусклыми чёрными глазами и узкой собачьей мордой. Этим зверем был хозяин сибирских лесов — волк.
Алёша не успел даже растеряться, когда увидел зверя. Он просто стоял и ждал. Бежать куда-то, хоть и без мешка, было бесполезно. Он даже ножик в сегодняшний поход не взял. В голове промелькнули воспоминания о том, как ещё до войны они с отцом, морозной ночью, пытались подкараулить волков у сарая, после того как накануне хищники задрали несколько овец. У них тогда было ружьё и длинные ножи, а сейчас… Сейчас впереди перед ним стоял зверь, который намного больше самой здоровой деревенской собаки. Алёша тоже стоял перед зверем со своими мешками, стараясь не делать никаких лишних движений. Где-то под ложечкой у него заныло, и почему-то в эти самые мгновения ему вспомнился лик женщины с ребенком. Этот лик Алеша видел у своей бабушки Маруси. Она хранила его в тайном углу, за плотной занавеской, скрывала от своего зятя — Алёшиного отца, который был членом партии. Зверь прянул ушами и продолжал внимательно смотреть на него, стоящего в нескольких шагах. В это время солнце выглянуло из-за небольшого облака, осветив яркими лучами зверя и небольшую поляну, где они стояли. Солнце … било лучами со стороны Алёши, прямо в морду зверя. И почти в тоже мгновение, откуда-то слева, со стороны болота раздалось несколько громких выстрелов. Алеше показалось, что волк вздрогнул, потом вдруг развернулся всем корпусом и бесшумно двинулся вправо,в сторону леса. Волк исчез так же внезапно, как и появился. Алёша, встряхнул тяжёлый мокрый мешок за спиной и пошёл в сторону дома.
2Странные выстрелы, — мелькнуло у Алексея в голове. — Похоже, что стреляли не охотничьего ружья, а из чего-то боевого. Может, это тот офицер из военкомата, который после ранения вернулся ненадолго домой». Алёша видел, как неделю назад этот знакомый офицер занимался с призывниками и даже разрешил ему сделать пару выстрелов из винтовки…
Несколько дней спустя он рассказал бабушке о случившемся. Та разволновалась, сказала, что она пожалуется матери и они запретят ему ходить в лес одному, но Алёша ответил, что у него есть отцовское ружьё, а на рыбалку и охоту он всё равно будет ходить, чтобы было чем питаться зимой. Бабушка промолчала. Но через некоторое время сказала, что волк, наверное, был сыт — ведь стоял конец августа, а потом тихонько добавила: «А может, что это сама Заступница помогла, чтобы…» — В её маленьких серых глазах блеснули еле заметные слезы.
— Бабусь, а как… Как мне сказать спасибо ей, той Заступнице? Которая тогда в лесу помогла… — осмелился спросить внук.
Серьёзное лицо бабушки просветлело, и она, улыбнувшись, ответила:
— А ты подойди к ней, да так и скажи ей — Спаси Бог!
 Алеша не понял, что мать имела в виду, а расспрашивать подробнее не стал, — ведь не принято было что-то лишнее спрашивать в те времена.               
02 января, 2023 г.



Грядущее
(2-я часть)

Не терять лица!

Утром во вторник он просыпался с трудом. Утро было пасмурное, туманное, душное. А может быть, ему так только казалось? Ночью сильно болела голова.
— Отчего? Явных причин не было. Спазмы сосудов, или бляшки, или чипы в них?
Нехотя приподнимаясь в постели, он осторожно помассировал голову. Измерил дистанционно давление в артериях обоих плеч, измерил давление в аорте, в лёгочной артерии — всё в пределах нормы. Открыл прогноз погоды — там действительно — утром туман, моросящий дождь, при высокой температуре воздуха, в конце всплыло предупреждение о магнитных бурях.
Конечно, надо будет ещё раз отсканировать сосуды шеи и головы, но есть и объективная внешняя причина. Паршивая погода: духота, влажность. Это успокаивает.
Открыл новости на почте. После прикладывания браслета с чипом к пифону, мысленного повторения пароля и прикладывания пифона к левой височной области, семи щелчков языком — над его головой засветилась информация о поступлении денежных переводов в размерах нескольких тысяч битых коней. Это были предпоследние транши по реализации полулегального проекта ФИГА , который проводился благодаря финансовой поддержке наследников заокеанской олигархической мегагруппы Иполона Марска.
Какая идиотская аббревиатура у всех этих новомодных тайных проектов и у таких же компаний их курирующих. Ну и чёрт с ними! А так всё правильно. Ребята держат свое слово. Осталось еще пять – шесть траншей по этой теме, и тогда хватит…
Ему не хотелось думать о том, что хватит ещё на несколько жизней. И это притом, что он никогда себе ни в чём не отказывал, притом, что постоянно растут цены на всё.
Да, денег много не бывает, а всё-таки, если наши ребята из ЕБХ  и забугорных кооператоров решат с помощью генных технологий проблему замедления старения? Тогда… Тогда надо и дальше работать в этом направлении. Сегодня после обеда встреча с шефом ЭБИНАС , а потом надо будет провести с ним вечер с проверенными девчонками, в бане для элитных сотрудников ДРОНа . Да, и ДРОН их в своё время переименовали… Как громко звучит ведущий научный спецумник ЕБХ ДРОН, а на ангельском как?
Он начал вспоминать свой титул на английском. На английский самую умную организацию страны переводили автоматически, как drone. Конечно, некоторые из оппонентов ДРОНа в околоправительственных кругах обзывают ДРОН дрянью, но к этому мало кто прислушивается, потому что многое изменилось со времен тотального развала.  Он еще раз проверил счета и поступления.
Да, по приходу всё сходится. Всё верно. Теперь время новостей.
После того как он покрутил пальцем, сразу же выше овала пифона, в воздухе над постелью начали всплывать новости между навязчивой рекламой.
—  Чёрт! Опять эта рекла…
В рекламе замельтешили голые девчонки, кривляющиеся в непристойных позах. Ему предстояло готовиться к встрече с шефом ЭБИНАСа. Однако найти негрятинок-африканок, в доступных и недоступных местах, было невозможно. А в новостях всплывало всё одно и то же: все обязаны носить пластиковые полупроницаемые забрала, титановые браслеты на всех четырех конечностях и на шее с микрочипами, QF-кодами, с полной информацией о личности.
Так, а что у них? У них волнения — в Америке погромы, белые против чёрных, чёрные против всех, в Европе в Гейдельбергском университете физики пяти стран забаррикадировались и требуют отмены комендантского часа… Иначе… Шантажируют, что могут взорвать ядерный заряд мощностью 250 килотонн. Интересно… И это в центре цивилизованной гуманной Европы?! Да уж… Не перебор ли? И кто же будет пересылать мне бабки, если всё захлопнется? А если всё захлопнется наглухо в виде планетарной катастрофы? Тогда… Тогда бабки будут ещё нужнее, чтобы выжить! Спорно, конечно, где и как, но… 
Его захватил поток информационных новостей. Чувствовалось, что власти во всех странах, на всех континентах перебарщивают и вместо объединения все готовы воевать против всех.
Ничего объединительного в мире нет. А планировалось, что вскоре будет тишь и благодать. Единственный выход — это чипирование всех и вся. Кто даст гарантию, что глава компании, наконец, государства это именно он, а не кто-то другой, не фантом, не киборг в конце концов. Если… Да, это вечное «если»… Проблем с голосом, точнее с его подделкой ни у кого давно не возникает. Да и вообще проблем с подделками не было. Вот об этом все новости. И вместо спокойствия на фоне плановой инфоцифровой экономики, гуманизированной кооперирующей политики и тотальной чипизации населения — одни сводки о новых волнениях, бунтах, нехватке продовольствия в разных регионах мира, транспортных проблемах, о тотальном спаде производства. Все уже давно забыли о криминале, потому что всё общество на планете как-то быстро извратилось и криминализировалось. Всё шло так, словно перед какой-то неминуемой мировой катастрофой. А ведь и перед прошлыми мировыми войнами всегда случались или планировались кризисы. Так и сейчас… Нет, я не инициатор кризиса, нет, мы, наоборот, старались изо всех сил минимизировать народные возмущения!
 На душе у него стало как-то неспокойно. И не потому, что он был одним из теоретиков и практиков того, что творилось с людьми в мире, не потому, что он чувствовал ответственность за внедрение новейшего изобретения своих коллег. Нет, он продолжал уговаривать себя, что это самый лучший способ улучшения биологии человека как вида.
Для того чтобы вернулось спокойствие и внешнее благополучие, нужно только время. Время и терпение. А вмешательство внешних сил — болезней, невзгод всегда провоцирует волнения, но потом, через трудности, все должны будут… Объединиться. Да, когда все, абсолютно все станут равны, когда не будет признаков для внешнего соперничества, когда для всех условия будут одинаковыми, тогда будут созданы объективные причины для справедливого общества. И это не важно, что сейчас бунты, волнения, даже войны — это всё временное. Кто, если не я, — один из немногих, кто реализовал эту идею? Конечно, критики, будут говорить о каком-то мировом заговоре, о тайном мировом правительстве. В старые времена, перед войнами и во время эпидемий, тоже лепетали о каких-то масонских заговорах. А почему мировое правительство должно быть тайным? Оно должно быть объективными мировым правительством в справедливом обществе на планете. Да, мои мысли и их реализация в нашей работе стоили денег, и очень больших денег, ну и что? Но какая работа не стоит денег, и притом что все ради улучшения жизни людей на планете? Прежде всего, помимо деструктивного эффекта на веретенообразную извилину головного мозга у большинства людей, с помощью контролируемой вирусно-прионной пандемии, расчёт делался ещё и на усиление седативного эффекта для каждого индивидуума и для всего населения планеты. С успокаивающим эффектом, конечно, пока что никак не получается.
Так, рассуждая и споря сам с собой, он пытался оправдывать свои действия и работу своих коллег. Конечно, их ФИГА работала в стране практически нелегально, на зарубежные деньги, что незаконно. За бугром такого рода исследования должны были строго контролироваться.
Но что вообще законно в этой жизни? И что такое закон, если это не рычаги для управления стадом избранными? Да, и я с коллегами материализовали форму нового закона. Ну и пусть, что нашему замдиру приходилось отстёгивать несколько десятков битых коней, за свободную работу в лабораториях, за липовые отчёты для дряни. С руководством из дряни договориться было еще проще. Большое начальство всегда смотрит только вверх, оно никогда не видит, что там болтается у него под ногами. Большое начальство дряни подлизывалось перед большими чинами в правительстве, чтобы сесть на хорошие зарплаты, но большие дела и большие деньги делаются тихо внизу. Они и представить себе не могли, какие бабки крутились у них под ногами, каких коней они потеряли.
Продолжая оправдывать себя и своих коллег, он потянулся в постели и решил вставать. Подул на пифон, выключил его. Встав, щелкнул пальцами и включил SV . На середину комнаты выбежала девушка, полураздетая, но с каким-то странным лицом…
— Приветствую, вас уважаемый! Желаю вам не терять лица!
Девушка посреди комнаты отвернулась, взяла овальные диски, для чтения новой инфы.
— А теперь новости…
— К чёрту новости, хватит! — Он резко повернулся, желая взглянуть дикторше в лицо, однако она продолжала стоять к нему вполоборота, потом он почесал затылок, и не удовлетворившись, выключил SV двойным щелчком пальцев. Девушка, добежала до середины комнаты, не обернувшись, и исчезла. Где-то в глубине головы начала свербеть боль, такая же, как ночью.
Чертовщина какая-то! — Снова измерил артериальное давление на обеих плечевых артериях, измерил давление в аорте, в легочной артерии, насыщение периферической крови кислородом, сделал бесконтактно стандартный анализ крови. Сделать дома анализ на наличие PrP  — заражения побаивался, потому что, думал он,  дистантные исследования малодостоверны, и… Мысли скакали в его голове.
Брать кровь в домашнем автоматическом анализаторе тоже могло быть чревато последствиями. Если вдруг анализ будет положительный, то… Это конец?! И да и нет. Он потеряет лицо. Если на какое-то время он заблокирует передачу данных в центр, то всё равно через несколько суток все плавающие в сети разведывательные проги отсканируют его домашнюю аппаратуру и выявят, что он потенциально заражён, даже если у него и нет PrP заражения. Он должен будет изолироваться на три месяца и получить временное чипирование. А потом… Титановые браслеты на руках, на ногах, на шее, ограничения на работе, наконец, ограничения в финансировании… Ограничение в финансах — это серьёзно. Он решил прилечь и подумать. Сегодня предстоит встреча с директором ЭБИНАСа. Так вот об этом и надо думать, надо думать о вечеринке в бане, надо подумать о девчонках…
Сейчас жуткий дефицит с девчонками в связи с этой нашей пандемией. С прикрытием — закрытием границ. Да, а шеф ЭБИНАСа любит только африканочек. Где их найти? Ни одной африканки так и не смогли найти! Только одна узбечка, а остальные — так, отработанный товар! Что делать? Он включил щелчком языка звуковое сопровождение SV. Покрутил в воздухе указательным пальцем, усиливая звук.
— Так, слышу все вроде бы хорошо. При PrP заражениях, помимо головной боли, потери вкуса и обоняния, часто бывают искажения слуха. Всё вроде бы нормально.
 Ему хотелось и не хотелось узнать что с ним, есть или нет у него PrP заражения.  С одной стороны, он прекрасно представлял, что может быть, поэтому о себе надо знать всё и готовиться к трудностям заранее, с другой стороны, страх перед возможным фактом PrP  заражения угнетал его. В аудионовостях по SV он чётко различал очень приятный женский голос с игривыми нотками в интонациях. О, как ему захотелось включить стереоизображение и увидеть дикторшу, а потом, может быть, поболтать с приятной SV – ведущей, ну а после, в конце официальной части, увлечь её сюда, в свою мягкую интеллектуальную постель.
Конечно, игры в любовь с нетелесными фантомами полная глупость, но а любовь — разве не глупость? Разве это не цепь врожденных рефлексов, приобретенных рефлексий, направленных для удовлетворения желаний? Разве любовь — это не фантом ради удовольствия? Он понял, что мысли его пошли не туда, но в то же время осознавал, что мысли его идут в своём обычном, привычном потоке. Значит, несмотря на сильную головную боль ночью, что могло быть одним из первичных признаков заражения, всё не так уж и плохо. Я думаю, значит, я существую, усмехнулся он про себя.
Итак, если у меня есть PrP заражение, то получается, что все превентивные меры, предпринятые и мной, и коллегами, по профилактике созданной управляемой пандемии, ничего не стоят. Значит, профилактические меры могут не подействовать и на власть имущих, заказавших и оплативших этот проект. То есть в конце концов с нас могут спросить и заказчики, если до них дойдет этот PrP –  эффект. Конечно, если они — сильные мира сего откроются, что они тоже потеряли возможность распознавать лица… А когда до них дойдет, что они потеряли эту возможность, уже большинство населения планеты будет чипировано, и все, или почти все, должно быть под полным контролем. К тому времени и мне, всем друзьям из ЕБХ, из ДРОНа, из ЭБИНАСа, из всей дряни, да и вообще биотехнологи во всем им мире, должны будут усиленно искать способы максимального продления жизни, для власть имущих, конечно! А не так, как сейчас, спустя рукава. Нет, ни меня самого, ни моих друзей, связанных с этим проектом, никто не тронет, ибо я только исполнитель, с одной стороны, а с другой — кто, если не я с коллегами, смогу, точнее, должен решить основные геронтологические проблемы? Но… Как жить самому потом? Какие могут быть осложнения от Pr  заражения? Как это всё перенести? Да такие же, как и все остальные. Все приспосабливаются, и мне тоже придётся приспособится, хотя… После чипирования могут стать известными не только все мои действия, но и при постоянном апгрейде системы могут стать известны и все мысли. И тогда надо будет соревноваться мысленно не с сильными мира сего, а уже с эйай . Да, а с этой эй, с этой ай шутки плохи… Тогда придётся… Тогда… Понятно, что тогда что-то произойдёт, и куда и как повернет эйай мысли его и его коллег, да и вообще людей, неизвестно… Короче, только ай, да и только! Но эйай не наш, не мой проект! Остается только предполагать, что эйай может работать, и, скорее всего, не в пользу людей… А как всё так хорошо начиналось, ведь всё делалось ради людей! Правда, одному корреспондентику из жёлтой прессы досталось, когда он докопался до ФИГи, накануне запуска проекта. Он начал проводить какие-то параллели между опытами нацистов в концлагерях и высшими достижениями мировой и отечественной науки. А как можно было такое допустить в прессу, пусть и в жёлтую? Вначале было всё как положено в рамках доказательной науки, экспериментальной и практический медицины. Сперва была экспериментальная работа на клеточном материале, потом на животных, всё, как положено, включая приматов. Потом были выборочные исследования на добровольцах. И этого корреспондента тоже пришлось включить в число добровольцев по решению руководства ФИГА и спецслужбистов. Он был один из первых, быстро сорвался со своими эмоциями, пришлось госпитализировать в психоневрологию. Бедняга… А в целом, Pr-проект так хорошо начинался, ради улучшения всей человеческой расы. Ну и что с того, что все люди с помощью наших биотехнологий потеряют возможность распознавать лица? Что здесь такого, что ты не знаешь кто перед тобой? Зачем вообще это нужно людям, если целенаправленная деградация веретенообразной извилины мозга у всех людей на планете приведёт к системной седации — успокоению и каждого человека, и всего населения планеты! А главное, все будут равны, внешне равны. Никто не будет видеть другого, насколько он хорош или плох. Только информационный обмен чипов, и всё. Да, бунты и даже войны неизбежны при внедрении в жизнь революционных идей. Зато потом будет спокойствие. Полная седация. Да, уж точно, что полная седация будет после термоядерного катаклизма. Хм-м… Хмыкнул он про себя и невольно издал какой-то, напоминающей щелчок, хрюкающий звук, от которого тут же включилась аудио программа в SV на полную мощность. В комнате загремел грозный голос диктора новостей, о том, что в Гейдельберге сумасшедшие учёные готовы к реализации своего проекта, о том, что дроны милитаризированной гвардии готовы разбомбить Гейдельберг, и уже другие учёные рассчитывают и сравнивают риски от радиационного заражения после атомного взрыва и рассеивания изотопов после бомбардировки дронами. От частого повторения привычного слова дрон — он несколько раз вздрогнул. Потом диктор начал с дрожью в голосе говорить о напряженной обстановке в массачусетском технологическом институте, где вокруг базового ядра эйай собралась толпа студентов и молодых учёных, которые собираются с помощью направленных взрывов повредить ядро эйай, и о том, как это угрожает всему населению планеты, всей цивилизации и вообще всему живому на планете. Звуковая приставка работала очень громко. Двойное щелканье не отключало её. Тогда ему пришлось наклониться, чтобы заглянуть под кровать и где-то в густой пыли найти пульт. Отключив звук, он откинулся на подушку.
Так. Теперь надо решиться. В её комнате есть фотографии… Надо надеть очки и рассмотреть их. Он встал, посидел немного, продолжая чувствовать головную боль. Потом взял очки и пошёл в комнату жены, в которую не заходил уже несколько месяцев. На стене весели фотографии жены, детей.
Кстати, как она? Где она сейчас? Где дети, пПодумал он, надевая очки. Он поймал себя на мысли, что подумал о жене и о детях впервые за несколько месяцев.
Да, вроде было много работы. Интересной работы. Очень интересной,  думал он и заставлял себя поднять глаза на стену, где висели фотографии родных. Он снял очки, протёр краем футболки линзы, снова надел их. Наконец, он решился и поднял глаза. С большим напряжением он начал всматривался в фотографию знакомого ему до мельчайших подробностей лица. Он смотрел и как бы не понимал что это. Нет, он отчетливо осознавал, что рассматривает большую цветную фотографию своей жены. Он прекрасно видел лёгкое голубое платье, бело-голубые узоры на ткани, веер в её руках с жёлто-зелёными складками, тонкая блестящая золотистая цепочка на запястье. Светлая кожа оголённых рук, несколько мелких тёмно-коричневых родинок на коже, голубые кружева рукавов летнего платья — это было всё хорошо видно. Позади её рук он отчетливо просматривал зелёные листья сирени, а выше на уровне плеч он хорошо видел пирамидки ярких соцветий сиреневого цвета. Ему на мгновенье показалось, что он даже почувствовал приятный аромат цветущей сирени. Но поднимать глаза выше было страшно! Пересиливая себя, он пытался всмотреться в лицо жены, но не находил его.
Где она? Чёрт возьми, где она?! Как давно я ей не звонил! Где же её лицо?
 На него смотрел овал. Приятный, бледно-жёлтый овал. Что-то бесформенно-волнистое золотистого цвета виднелось выше овала. Он снял очки, но это никак не помогало. Он видел всё то же. Пытался несколько раз в очках и без них всматриваться в овал, который, как ему казалось, тоже смотрел на него и посмеивался над ним.
Ужас! Что это?! Взгляд невольно скользнул по знакомым фотографиям детей, но кроме деталей одежды, обстановки он не увидел ничего, что так хотел увидеть. Он не смог увидеть родные лица своих близких.
Черти что! Он побоялся смотреть на другие фотографии и на большую совместную фотографию с женой. Пошатываясь, он вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь. Снова сел на кровать. Время на овале пифона показывало семь утра. Надо было уже позавтракать, а сейчас было время, когда он обычно брился, а затем принимал душ. Он механически открыл прикроватную тумбочку, на ощупь нашёл бритву, достал, включил, начал бриться. Бреясь, он, как обычно, ощупывал своё лицо, он прекрасно на ощупь чувствовал плохо побритые места. Бритва работала почти бесшумно, в области левой скулы, как всегда, плохо выбривались волосы.
Неужели это так? Надо пойти в ванную и посмотреть на себя?! Продолжая бриться, он пошёл в ванную. Автоматически включился свет, он притопнул ногой три раза, чтобы включить свет поярче. Он продолжал бритвой скользить по своему лицу.
Вот этот недобритый участок на левой щеке, на левой скуле… Да, осталось только посмотреть, насколько заметны недобритые участки и нужно ли ещё раз побрить их. Осталось только поднять глаза. Надо пересилить себя.
Он поднял глаза к зеркалу, и…  Как и боялся, увидел он только бледный овал, с каким-то зеленоватым оттенком, как чудилось ему, со страхом смотревший на него.
— Да! Чёрт возьми! Получилось, у нас все получилось! — изо всех сил заорал он зеркалу, пытаясь перекричать тишину ужаса, поднимавшуюся внутри. Да, вся цель жизни, направленная на подтверждение возможности направленной трансформации мозга, путем прионновирусных технологий, подтвердилась! И что он имеет, — пустоту вместо лица?! А остальные, а весь мир? Да, чёрт с ним, с этим миром! А что теперь я?..Тем временем на браслете пискнул звонок от Эльзы — секретарши директора ЭБИНАСа. Игнорируя отклоненный им звонок, в ванной прозвучал властный голос Эльзы:
— Приятного дня, уважаемый наш технобиолог. Нашему шефу, акадумнику и генеральному директору ЭБИНАСа, для заключительной неформальной части сегодняшнего саммита необходимо десять негритянок, и не меньше. Для удовлетворения его… Понятно вам? Надеюсь, что всё пройдет на высшем уровне! Желаю не терять лицо!
В глубине головы у него снова возникла острая боль, примерно так же, как ночью, только ещё сильнее. Боль постепенно нарастала и захватила всё его существо. Перед глазами поплыло зеркало, появилась небольшая, но очень противная тошнота. Он икнул и, понимая остатками тускнеющего сознания, что теряет его и, боясь упасть, присел. Он погрузился в приятную темноту. Почувствовал спиной холод мраморного пола. Боль стала проходить. Над головой его в ванной комнате, где уже давно выключился свет, зажглось инфооблако с его браслета — звонила жена, звонила дочь. Ему казалось, что это — сон, что всё это ему только приснилось…
  29 марта – 30 июля, 2021 г. Ех






        Каннити-ва!

1.
Он понял, что просыпается или снова погружается в сон, потому что до этого он ничего не чувствовал. Вначале появилась тяжесть в руках и ногах, головная боль и боль в мышцах. Потом послышался стрекот какого устройства. Наконец, удалось открыть глаза. Он увидел большое окно со старинными вертикальными жалюзи светло-зелёного цвета, которые слегка колыхались от работавшего под потоком старинного вентилятора. Судя по свету с улицы, был день. Он попробовал шевелить пальцами, кистями, стопами. Почувствовал, несмотря на боли в мышцах, что руки и ноги, не связаны. С трудом приподнял правую руку — она была в рукаве полосатой пижамы, именно такую полосатую форму он видел в старых фильмах о домах для умалишенных. На запястье висел легкий браслет. Приподнял левую кисть — на ней тоже висел браслет. Приблизил к лицу и отдалил правую кисть.
Аккомодация как будто сохранена. Движения в мышцах есть, мелькнула мысль Пальцы правой руки скользнули по шее.
На шее чокер. Тактильная, болевая чувствительность сохранены. Так, ноги можно не смотреть, там тоже будут чипы… С болевой понятно было с самого начала. Что с головой? Насколько всё затуманено? Слух? Да, вот он, над головой старинный вентилятор — стрекочет. Значит — сканер. Вопрос, какой это сканер? Сейчас всё обнаружится. Ещё вопрос, смогу ли я различить одного человека от … И как скоро ко мне войдут. Странно, что рисунки на закрытых жалюзи сливаются в различные причудливые фигуры… Это симптом или не симптом — вот вопрос. Жив или не жив?
— Конечно, вы живы! — раздался приятный женский голос. Он поймал себя на мысли, что именно такой женский голос ему нравится больше всего. Он не мог вспомнить почему… — Всё хорошо, — голос шёл откуда-то сверху.
Ну ещё бы! — отметил он про себя. Какое это может быть совпадение? Значит, всё-таки старинный вентилятор подключен к хорошей проге эйай .
— Гемодинамические показатели, данные дистантного сканирования вашего организма в пределах нормы, — продолжил приятный голос. — Сейчас к вам зайдет ведущий специалист нашего реабилитационного центра доктор Эль-цза, — с расстановкой сказал голос. Он почему-то внутренне напрягся при последнем слове.
— Спасибо, — автоматически ответил он. При этом почувствовал себя полностью пробудившимся. Прикрыв глаза, он начал быстро считать про себя на мандарине , а потом на японском диалекте новокитайского с двадцати до нуля и наоборот:
— Ши йи, ши ар, ши сан, ши си, ши у, ши лю…
— Здравствуйте, — через некоторое время раздался такой же приятный женский голос, похожий на тот, что говорил с ним чуть раньше. Голос прозвучал у него за головой после чуть слышимого звона колокольчика и еле слышимого шелеста ткани.
— Ши ци, ши ба, ши цзю, ар ши, ар ши… — продолжал он сосредоточенно считать, прикрыв глаза.
— Здравствуйте, наш пациент, Ва-ши. Я доктор Эль-цза. Я буду вас лечить от вашего серьёзного недуга. Я ведущий специалист центра восстановления, — голос звучал немного приглушённо.
— Здравствуйте, — приоткрыл глаза тот, которого назвали Ва-ши. Он увидел перед собой доктора, очевидно женщину, в светло-голубом костюме-халате. Ткань покрывала фигуру доктора с головы до пят. Ниже пояса костюм переходил в сине-зелёный, а полы его были светло-зелёного цвета. Обуви не было видно, руки в голубых перчатках были непомерно больших размеров. Голова доктора тоже была больше обычного, очевидно, что защитный костюм былнадет поверх шлема. Лицо было закрыто непроницаемым сине-зелёным стеклом. — НПроверить так быстро не получится, — промелькнуло у него в голове. —  Йи, ар, сан, си, у, лю, ци, ба…»—  он не прекращал мысленно считать.
— Мне кажется, что вы так много знаете. — Ему почудилось, что он уже слышал этот голос, и ещё ему показалась, что он даже видит её улыбку за непроницаемым стеклом. Однако нужно было считать — Ити, ни, сань, си, го… «Вопрос, какая это улыбка? Очень много вопросов. — Року, сити, хати, кю, дзю, дзю, дзю, дзю, кю, хати…»
— Вам только кажется, — сдержанно ответил пациент.
— Да? — Ему снова показалось, что женщина или кто-то в зелёно-голубом халате, ответила как-то игриво. Шлем сильно искажал голос. Где-то краем сознания он хотел увидеть молодую женщину, которая с ним сейчас говорила. Точнее, хотел узнать, сможет ли он её увидеть. — Сити, хати, кю, дзю…
— Да. Просто когда-то я был вашим коллегой, а сейчас нет. Вы же знаете.
— Знаем. Но бывших не бывает! Как вы себя чувствуете? — В голосе девушки послышались нотки сочувствия.
— Хорошо. Для этой ситуации, должно быть, хорошо.
— Что-то беспокоит?
— Скорее всего, то, что и должно быть после этого.
— А конкретнее? Боли в мышцах? Небольшое головокружение?
— Наверное.
— Скажите, а что бы вам хотелось?
Ва-ши промолчал, продолжая внутренний счет: эд, кит, харом, нэдь, от, хат, хит… Трудно, но… Надо! Нэдь, харом, кит, эд… — Лицо пациента стало серьёзным и сосредоточенным.
— Сколько я пролежал, после того как меня отключили?
— Судя по протоколу вашей истории, — пятьдесят часов сорок пять минут.
— Спасибо. Как хорошо вы меня заглушили! Коллегиально по-дружески, прямо, как коллегу.
— Наверное, так требовала ситуация, связанная с ухудшением вашего здоровья. В учреждении, где вы находились, до нас и где всё это произошло, с вами работали строго по протоколу, — голос женщины в зелёно-голубом стал строже.
— Да уж… 
— Не ёрничайте. Это всё делалось только в интересах вашего здоровья. Иногда избыток информации провоцирует психомоторные кризы, требующие специальной коррекции. Вы же всё прекрасно понимаете. Ведь вы и по вашей нынешней профессии так много знаете.
— Какая там профессия?! Я всего лишь руководитель отдела социальной хроники известного вам агентства и сотрудничаю с популярной городской инфосетью.
— Да-да... — Она раскрыла ладонь, и стало понятно, что она включила пальфон  и повернула к нему своё непрозрачное зелёно-голубое забрало. — Всё так. А я, с вашего позволения, присяду. — Девушка в зелёно-голубом подошла к стене, из которой выдвинулся мобильный стул. Села и стала смотреть сквозь раскрытую ладонь с пальфоном на своего подопечного. — Основные показатели вашей крови в пределах нормы, есть, конечно, некоторая дегидратация, обусловленная… Однако все гемодинамические показатели в пределах нормы.
— Ну и ладно, значит, есть ещё над кем проводить экспериментальную работу. Вы тоже сотрудничаете с ФИГА ? Всё ищете лекарство от здравого смысла?
— А вот и нет! Мы относимся к независимой муниципальной службе ЭБИНАС .
— Хрен редьки не слаще.
— Прекратите иронизировать, вы же наверняка можете догадываться, что идёт перманентное сканирование.
— Да, ска, ска, сказка-пересказка. Эх, ска-зал бы я сейчас. Да, тк, эбх, дрон, пнтк — проговорил он шёпотом. — Считайте, что это ос-та-точ-на-я ин-ток-си-ка-ци-я, точно остаточная. После вашей терапии, — добавил он громче.
— Вы только набираете себе штрафные баллы, которые потом трудно будет отработать. Итак, что вы мне скажете? С чего всё началось у вас?
— Я хотел бы попробовать встать, — тихо проговорил Василий. — «Зеро, уан, зеро, ту, зеро, зеро, зеро, фо, файв, зеро, зеро, зеро…  — продолжал он мысленно набирать беспорядочно цифры. Василий, старался без перерыва проговаривать про себя по порядку и в разнобой цифры на разных языках. Только сейчас он обратил внимание на одинаковые сине-зелёные цвета жалюзи, стен, стула, халата сотрудницы. — Грин, блу, ао, мидори, аомидори, ити, ити, ити, сань, си…Спаси-те! Помогите! Сэйв ауэ соулз!»
— Да, мы постараемся вам помочь, — откликнулась доктор, как будто она услышала его внутренний крик.
— Доктор Эль… — пациент сделал паузу. Почему-то имя давалось ему с трудом.
— Доктор Эль-цза, — четко по слогам выговорила доктор.
— Да, извините. Я очень вспотел. А ваш вентилятор так сильно дует, я очень ослабел и боюсь переохладиться и простыть. Нельзя ли…
— Выключить?
— Да-да. — «Свич офф мемори, свич офф еврифинг!» — прокричал он про себя и продолжил вслух: — Если, конечно, вы настроены на серьёзный разговор.
— Хорошо. Я сейчас сообщу администратору. — Она снова стала смотреть сквозь свою ладонь на пациента. — Просьба отключить верхний ротатор. Необходимо согласие администраци,. — проговорила она каким-то механическим голосом.
— Да уж… — «Патэр ностэр, квиэс ин цэлис, санктифицэтур номэн туум. Адвэниат рэгнум туум. Фиат волюнтас туа,сикут ин цэлё, эт ин тэрра. Панэм нострум квотидианум да нобис одиэ, эт димиттэ нобис дэбита ностра,
сикут эт нос димиттимус дэбиторибус нострис.эт нэ нос индукас ин тэнтационэм, сэд либэра нос а малё. Амэн», — с трудом, стараясь не сбиваться, проговорил он про себя слова молитвы «Отче наш» по-латыни.
Доктор подняла голову кверху, вентилятор стал вращаться медленнее. Через некоторое время вращение прекратилось.
— Ну вот… Несмотря на ваше протестное, строптивое поведение, мы выполнили вашу просьбу. Расскажите мне, с чего всё началось? Когда появились первые симптомы: бессонница, конфликты на работе, конфликты с уважаемыми людьми, наконец, агрессия по отношению к уважаемым членам общества?
— А вопрос можно?
— Да, но постарайтесь подумать и рассказать мне всё по порядку. Расскажите, чем вы болели в детстве, в юности, какие инфекции перенесли в последние два – три года. Да, я слушаю вас.
— Это вы меня так загрузили?
— Нет. Это гвардейцы отряда специального назначения. Всё это было сделано… Я подчеркиваю, — женщина усилила голос, — всё это было сделано, прежде всего, для вашей же безопасности.
— Гвардейцев направили люди из ФИГи?
— Не знаю. Наше дело вылечить вас и довести до полной клинической и социальной реабилитации.
— Понятно. Старались в целях общественного спокойствия, благополучия и ради всеобщего благоденствия! И вы тоже, и вам спасибо. — Ему захотелось плюнуть, но в горле пересохло.
— Последний раз вас предупреждаю, что вы можете не отработать накопленные за такое короткое время штрафные баллы!
 — Ладно. А можно попить?
— Конечно!
— Только без отравы. Хотя, раз уж если кролик попал, то… Пропал! Эх… — с горечью махнул Ва-ши и попытался встать. С первой попытки это ему не удалось. На помощь пришла доктор, которая резко встала, быстро подошла к кровати и еле заметным махом тыла руки подняла изголовье кровати. Подойдя к пациенту, она подала ему правую руку. От быстрого подъёма головной части кровати он ухватился за руку доктора. Под мягкой тканью широкого рукава он ощутил что-то твёрдое и неприятно прохладное.
— Йес, — невольно вырвалось у него, а про себя: «Йес, гомор … Гоморра! Или фантом, нет скорее ЭС . Эс алайф! Ар ши ар, ар ши ар, твенти ту, двадцать два, двадцать два, двадцать два, неужели ты жива? Неужели она живая?!»
— У Бога все живы, — откликнулась доктор. Он невольно вздрогнул. Ему снова захотелось взглянуть ей в лицо, если оно вообще было. Он не заметил, как уже сидел. — Да-да, благодаря нашим усилиям и современным биоорганическим технологиям вы — живы!
Ва-ши сделал какое-то непроизвольное движение рукой, наверно от назойливого желания снова и снова увидеть её лицо, потому, что ему показалось… Но этого нельзя было касаться даже краем сознания. Он старался заполнить голову бессмысленными сочетаниями цифр на разных, в том числе и на давно умерших, забытых языках.
— Опускайте ноги. Так будет удобнее. Я надеюсь, что экзоскелет вам не понадобится. — Ему снова показалось, робот или девушка, задрапированная в непроницаемый зелёно-голубой костюм, улыбается ему. Он поймал себя на осколке мысли, что ему часто и многое стало казаться.
— Вы хотели пить, — продолжила доктор, высвободив свою мощную холодную руку. Она махнула стене, манящим движением кисти, и из стены выкатился столик со стаканом, наполненным прозрачной жидкостью
—  Вот, — предложила пациенту доктор, — вы просили воды.
— Да? — удивленно откликнулся Василий. — Да-да — поправился он, — в горле всё пересохло.
— Тогда, пожалуйста. В доисторические времена я должна была бы отпить из вашего стакана, а потом дать вам. Но что я могу вам предложить? Вы же хотите пить, вот состав жидкости в стакане. — Она поднесла свою большую правую руку в голубой перчатке к стакану, сделала небольшое круговое движение вокруг него, потом направила ладонь на стену, где высветился состав жидкости, что это действительно питьевая вода, высветилась степень очистки, а также отсутствие каких-либо примесей. — А разве у вас есть варианты? — Она подала ему стакан. Ва-ши молча взял. Осторожно сделал первый глоток, потом второй и дальше остановиться не мог. Нестерпимая сухость в горле заставляла его пить и пить. Доктор движением руки вызвала еще столик с тремя стаканами воды.
— Кх…Эй…Ай… — попёрхиваясь, Василий издавал непонятные звуки.
— Спасибо. Вы наш. Вы наш, дорогой пациент Ва-ши, , и жалобы, и все ваши анамнезы нам известны. Итак, принимая внутрь наши продукты и воду, вы автоматически даёте негласное согласие на оказание вам специализированной помощи в нештатных ситуациях.
— Дакх, — снова поперхнулся Василий.
— Очень хорошо. — Доктор протянула своему пациенту второй стакан. Он потянулся за ним, и… всё исчезло.


2.

Почему-то ему показалось, что он это уже видел. Вот, большая комната в их квартире, в старом микрорайоне. Он заглянул из коридора в комнату. Отец сидит в кресле у окна, держит в руках запрещённую старинную толстую книгу. Периодически он смотрит на улицу, где иногда на большой высоте пролетают дроны, заглядывающие в окна. Одновременно он слушает новости по SV . Он не любит, когда по комнате расхаживают тени посторонних людей, а тем более их фантомов, и поэтому использует старинную версию SV-программы, показывающую на плоской стене. Сейчас комментатор начнёт говорить о бомбардировке района Канто. Отец вздрогнет, повернётся к стене, на которой замельтешат кадры полыхающих пожаров, среди руин разрушенных зданий. В это время фигурка комментатора, висящая около стены, оживает, начинает что-то бубнить о массовых беспорядках в центре Хонсю, которые потребовали ответных действий. Отец делает резкое движение, поворачивается, надевает стереолинзы, смотрит и говорит:
— Никогда это безумие не кончится! Что в древнюю, что в новую историческую эпоху, — всё время продолжается этот дикий каннибализм. Очередной передел мира, чтобы больше есть, пить, потреблять. Сильные против слабых. Сильнейшие разделяют всех, чтобы властвовать и стать ещё сильнее. Но если уже властвуют? Спрашивается, зачем зверски убивать людей на уже занятой территории, то есть на своей территории? Народы-то практически родственные! Да, были у них когда-то проблемы в отношениях, но сейчас, когда должно быть все спокойно. А что уж говорить о неродственных народах? Э-э-х…
Отец безнадёжно машет рукой. На стене показывается репортаж из разрушенного детского сада. Корреспондент, одетый в форму военного миротворческих сил, стоит недалеко от развалин небольшого здания, видна клумба с сожжёнными цветами, вокруг разбросаны детские игрушки. Корреспондент обходит сохранившуюся часть стены, внутренняя часть которой расписана большими разноцветными картинами животных и детей в старинном стиле аниме. В углу разрушенной комнаты сложены трупики детей. Жутко смотреть такие сцены, даже если это и монтаж, но, скорее всего, это реальность. Рядом со стеной в воздухе продолжает висеть уменьшенная фигурка безучастного комментатора. В комнате запахло дымом, серой, пеплом, гнилью. Вот сейчас отец не выдержит, выключит SV и спросит, куда он сегодня пойдёт. Проходит несколько секунд, отец действительно щелкает большим пальцем, исчезает фигурка комментатора, гаснет видео SV на стене. Отец спрашивает:
— Ва, ты куда сегодня идешь, на тренировку или на дополнительные курсы?
— На тренировку. Сегодня сихан проводит контрольное занятие, и я должен там быть. — Ва-ши уходит к себе. Складывает кимоно, скручивает пояс, скручивает постиранные эластические бинты, кладёт в пакет борцовки, берёт большую ёмкость с водой. Положив все принадлежности в большую сумку, он продолжает ощупывать грубую ребристую ткань кимоно, он снова поймал себя на мысли о том, что он всё это уже видел. Однако какая плотная фактура ткани у костюма. Такого, ни в каком сне, ни в каком видео не пощупаешь, не прочувствуешь. Провёл ладонью по сложенной форме и подумал, что специально, по совету тренера, приобрел дзюдоистское кимоно, которое толще, плотнее, но и тяжелее. С таким количеством бросков, как они обычно делают, каратистское кимоно не выдержит. Вот он проводит ладонью по сумке, закрывая её. Берёт сумку, приподнимает — тяжеловата...
«Нет, никакой это не сон, — мелькает у него в голове. — Скорее наоборот, все ощущения хорошо, даже излишне отчетливы. Яркие насыщенные краски, звуки, запахи, наконец, ощущения кожи, мышечной нагрузки. Такого во сне не бывает. Может быть, это дежавю — уже симптом? Нет, не преморбида, а какой-нибудь давней скрытой патологии или интоксикации? Вот сейчас, на тренировке, и проверим, что всё это значит», — продолжает размышлять он.
 Сейчас, уходя, он зайдёт в большую комнату, отец отвлечется от стены, на которой светятся иероглифы старинной книги, они пожмут друг другу руки. Отец улыбнётся, и это будет его последняя улыбка. «Почему последняя?» — спрашивал он сам себя.
На улице почти никто не ходит в старинной обуви. Все жители катились, летели, парили, но никто не ходил пешком. Кто-то стоял, кто-то лежал, но большинство сидели на своих движущих средствах. Никому не надо было смотреть вокруг или себе под ноги. Все только и смотрели себе на ладони, где светились инфооблака пифонов и пальфонов. Изредка, при резких маневрах их передвижных устройств, люди отвлекались от инфооблаков, тогда они с любопытством оборачивались на Ва-ши, который шёл пешком, не как все, — шёл своими ногами. Подростки, скользившие на скоростных роллах, иногда специально цепляли его маячковые антенны на плечах и на большой сумке. Вот сейчас за последней полусферой ближайшего магахауса покажутся параллелепипеды старых построек. Потом яркие лучи заходящего солнца отразятся в зеркальной плоскости этих старинных зданий, и он должен будет прищурить глаза. Пройдя некоторое расстояние, он вышел на перекрёсток, посмотрел налево и невольно сощурил глаза от ослепительного отраженного света, которой шёл от гигантских зеркальных квадратов старых зданий. Да, это всё он уже видел, но в то же время ему кажется, что всё, что он видит вокруг, — это впервые. Сине-голубое вечернее небо, разноцветные купола мегахаусов со множеством мелких окон, тёмные зеркальные поверхности старых домов, сферообразные кроны желтеющих деревьев. Он не мог объяснить себе странные ощущения, возникавшие при восприятии окружающего мира. С одной стороны, у него возникало предчувствие будущих событий, с другой стороны — палитра воспринимаемых ощущений создавала впечатление, что окружающую обстановку он видит впервые. Постепенно мысли его перескочили на другую тему. Он начал думать о том, что на тренировку он идёт не только ради контрольного занятия. В их группу ходят две интересные девчонки, его сокурсницы по биоорганическому факультету универа. Теоретически он всё прекрасно понимает, что играют гормоны. Но ему казалось, что было что-то выше чисто физиологических проблем юности, привлекавшее его к одной из сокурсниц. А его ровесники? Они сидят в облаках, в сетях, в SV, наконец. И с помощью роботов, фанов решают все свои примитивные эмоциональные и физиологические вопросы. Качественные фаны — фантомы людей появились ещё в молодости отца. Тогда был бум на такого рода игрушки. Уже давно повсюду в ходу очень качественные фаны любых человеческих типов, для решения любых проблем. Сейчас уже никогда точно не угадаешь, кто перед тобой настоящий человек, фан или робот. Отец в молодые годы занимался самой сложной частью программы разработки и внедрения SV-фанов. Он совершенствовал тактильные, термические и некоторые болевые ощущения. Потом ему это надоело, стало невероятно противно от сделанной работы. Он стал раскаиваться. Начал читать запрещённые старинные книги по христианству, по даосизму, да и то в испорченном переводе на новый мандарин. Сейчас сидит пишет какие-то разрешённые книги, в основном — пособия по освоению реальности. Однако, наверное, уже поздно. Уже давно стёрты границы реальности и нереальности. Уже давно все невозможное и нереальное возможно. Да, он сейчас пытается исправить ошибки молодости и пытается популяризировать знания о границах реального мира. Как-то интересно улыбнулся он мне на прощанье. Почему же мне показалось, что это его улыбка последняя,  вспоминал по пути к остановке элекара Ва-ши.
Он почувствовал, что сейчас будет конфликт с какой-то неизвестной. На другой стороне улицы, где он шёл, тротуар сузился ремонтными ограждениями. В самом узком месте прохода на мультикоптере парила девушка очень похожая на Эль. За спиной у неё тоже была большая сумка. Незнакомка была вычурно одета, края разноцветной одежды сливались с татуировкой обнажённого тела, длинные волосы окрашены в разные цвета. Но лицо… Может быть, Эль в шутку сделала такой интригующий макияж, чтобы на зачетной тренировке все, вместе с тренером, смотрели на неё? Нет, не похоже это на неё! Может, это вообще робот. Хотя мимика… Мимика естественная, но это может быть просто очень качественная технология, — подходя к ней, продолжал разглядывать незнакомку Ва-ши. Парящая невысоко над землей девушка зависла на пути Василия, она была полностью поглощена своими инфооблаками и ничего вокруг не видела. Им невозможно было разойтись в узком проходе. Тогда он не стал использовать современные методы общения, а решил просто обратиться к ней так, как раньше общались люди.
— Извините, можно к вам обратиться. Девушка, можно пройти? А то я могу задеть вас своей сумкой. — Она не стразу поняла, что происходит и воскликнула:
— Вау…Нинь хао! — На лице её появился испуг, потом скороговоркой она выпалила:  —Вы… Ты… Вы нарушитель! Нарушитель личного пространства, вы не соблюдаете социальную дистанцию. Я имею право срочно вызвать гвардейцев, чтобы вас задержали! — Потом более громко повторила эту фразу на мандарине, при этом лицо её исказилось какой-то неестественной злобой.
— Простите, но вы стояли на пути моего маршрута. Извините, что обратился. Давайте не будем задерживать друг друга и вызывать гвардейцев. Будем социально терпимы и просто разойдёмся.
— Нет, это вы попытались пристать ко мне и сказали. Нет, вы подумали, вы хотели сказать, что я очень похожа на вашу знакомую. — Она подняла кверху обе ладони, в которых светилось по три инфооблака.
— Я просто хотел разойтись с вами, — возразил Василий. — Вы же знаете, что всё фиксируется, в том числе и то, что теперь уже вы ко мне пристаёте. — Он снял с плеча сумку и боком протиснулся в проход. Всё равно он немного задел и её, и её сумку. Но потом, не оглядываясь, быстро пошел прочь.
№Эх, бросить бы тебя сейчас, мадам, на дорожное покрытие, чтобы встряхнуть перхоть в твоих мозгах, бросить, как я от души бросаю на татами и Эль, и её подружку Ма-ри, и всех своих друзей по спортивному клубу! Но не хочется к гвардейцам спешить, да скорее ты со своими эмоциями угодишь к ним в лапы, — возмутился он про себя. — Как далеко ей до нашей Эль! До нашей или до моей?» — усмехнулся про себя Ва-ши, входя в элекар. Он начал вспоминать Эль… Длинные тёмно-русые волосы всегда затянутые сзади в пучок. Широкое овальное лицо, большие немного выпуклые голубые глаза. Обычное женское лицо, характерное для жителей Восточно-Европейской равнины. Если смотреть в профиль, то лицо кажется каким-то немного плоским, как у половецкой бабы, какие остались на фото старинных музеев. Половецкая баба… — Это, что, может колдунья? Но на этом фоне такого оригинального профиля выступает прямой, отточенный нос. Выпуклые глаза с редкими мелкими морщинками, высокими бровями делают их похожими на восточно-азиатский разрез глаз. Это становится особенно заметным, когда она смеётся или улыбается. Да, можно было бы задуматься о её происхождении, если бы не бездонная голубизна глаз. Наверное, у всех восточных европейцев всегда есть что-то восточное во внешности. Последнее столетие восточная изюминка во внешности стала цениться.  Невысокого роста, она никогда не ходила на каблуках, никогда не щеголяла голыми ногами и открытыми частями тела. Нет, не внешность, а какая-то внутренняя задоринка, какой-то светлый огонёк, светившийся в глубине её небесных глаз, привлекал его. На лекциях она быстро схватывала новые сложные темы быстро и в больших объемах запоминала новый материал. Их обоих интересовали одинаковые проблемы в нейрофизиологии, молекулярной биологии и особенно в клинической и экспериментальной биофизике. На занятия восточными единоборствами он пошел из-за неё. Бросил никому не нужную легкую атлетику и пошёл за Элькой. Не мог он долго оставаться без живого огонька в её глазах. На последних лекциях по вирусологии и эпидемиологии угрожали, что грядущие десятилетия пройдут под страхом пандемий, вызванных новой комбинированной инфекцией. Людям придётся носить не только маски, как было когда-то давно, а целые защитные системы, как космические скафандры. Тогда как можно будет общаться? Как можно будет общаться с Эль, если заставят жить в скафандрах? Почему-то ему показалось, что этого осталось ждать недолго... А как же роботы, или фаны? Они ведь тоже напялят на себя защитное обмундирование, чтоб их нельзя было отличить от людей. Или как? Остановка элекара вернула его к реальности. Вдруг он вспомнил или ему показалось, что сейчас он должен будет побежать. Металлический голос объявил, что в связи с модернизацией транспортных услуг элекар должен остановиться и отправиться в ремонт. Дальше до развлекательного центра, в подвале которого располагался их спортзал, он довольно долго и быстро бежал. Один раз к нему приблизился патруль гвардейцев в составе трёх гоморов. Но он бежал с включенными маяками и пифоном, информировавшими окружающих о его личности и его маршруте. Грузные, неуклюжие гоморы оставили его в покое и не погнались за ним. Во время бега поневоле приходилось вспоминать дыхательные упражнения, и он пытался дышать по рекомендациям тренера. На бегу старался вспомнить приёмы, которые могут предложить показать на экзамене. Нет, он не опоздал!
— Каннити-ва ! — В дверях женской раздевалки стояла Эльза и дружески улыбалась ему.  Как идёт улыбка к её широковатому лицу. Или улыбка идёт любому нормальному человеческому лицу? — Ва-ши задумался и улыбнулся ей в ответ. 
— Каннити-ва… — снова произнесла девушка. Она повторила их тайное приветствие, тайну которого знали они вдвоём. Она была уже в полной форме: тоже облегчённое дзюдоистское кимоно с нашивками их школы, строго по инструкции завязанный черный пояс.
— Каннити-ва! — откликнулся Ва-ши. Он успел отдышаться, быстро переоделся. Успел прибежать с зал вовремя. Вначале тренер представил судей. Об одном из них, с высоким званием ханси , он говорил отдельно и довольно долго. Это был беглый японец из Хоккайдо, маленький сухопарый старше шестидесяти лет, с седеющей головой, одетый, как и все, в белое кимоно с поясом тёмного цвета, местами протертого до серого. Остальные судьи всем тренирующимся были уже знакомы. Несколько слов Сер-го Кон, тренер их группы, сказал о том, в какое непростое время они живут. Сказал, что уважаемому ханси, при этом он низко поклонился ему, пришлось покинуть родину, сказал, что самим приходиться проводить занятия в полуподвальном помещении, на полулегальном основании. Сказал, что спорт никому не нужен, что физической культурой никто не занимается, что это словосочетание стало каким-то вульгарным. Он с иронией отозвался об ЭСах. Предполагалось, что экзоскелеты будут средством борьбы с гиподинамией, но оказалось наоборот. Большинство пользуется отдельно ЭСами, которые сами по себе без человека выполняют домашнюю и прочую работу. Отдельно он сказал о важности единоборств как средства воспитания здорового духа. Указал на возможность применения приобретенных в школе знаний, как реального средства самозащиты при отражении любых нападений, как человека, так и роботизированной техники. Несколько слов сказал о роботах, которыми укомплектованы так называемые гвардейские спецчасти. Немного рассказал о своих столкновениях с дронами, с робопсами, которые намного агрессивнее гоморов — усовершенствованных гомо-роботов. Один из арбитров, у которого был такой же дан , как и у Сер-го Кона даже привстал при таких словах, на что тренер сказал:
— Нам ли волков бояться, если в лесу живём?
— То есть?.. — осмелился спросить этот арбитр.
— С волками жить — по0волчьи… Нет, по-тигриному — бить! Не переживайте, Пет-ро-сан! Глушилки включены. Мы по максимуму врубили их, пусть ненадолго, но для защиты окружающих хватит.
Поднявшийся арбитр снова сел. За время речи тренера больше всего досталось молоденькой переводчице, которая, очевидно, не зная японского, пыталась что-то переводить иноземному мастеру на английский и мандарин. Потом ненадолго дали японцу слово, который сказал несколько предложений по-японски, потом перешёл на ломаный английский. Он сказал несколько слов о партизанской войне, которая развернулась сейчас на его родине, о том, что многим его ученикам пригодились знания восточных единоборств. Затем пожелал всем успехов в борьбе, однако никто не понял в какой конкретно борьбе с чем или с кем он пожелал всем успехов, но выражение страггл уиф хорор всем понравилось. Потом под приветственный клич тренера — Осс! — все присутствующие низко поклонились ему, зааплодировали.
После приветствий, поклонов, вначале ханси, арбитрам, сихану, поклонов старшим поясам началась подготовка к экзаменам. Вначале в качестве короткой разминки вся группа выполняла одновременно кихоны. Потом все встали в пары. Ва-ши встал в пару с Эль. Несмотря на то что она была ниже него, она ни в чём ему не уступала. В школу Сер-го Кона она пришла намного Ва-ши. Она, как более сильный боец, должна была помогать Ва-ши в сдаче экзамена. Под быстрые, резкие выкрики счёта Сер-го Кона
— ити, ни, сань, си, го, року, сити, хати, кю, дзю — надо было успевать поочер1дно бросать напарника, одновременно быстро подниматься, держась за руки, снова, и снова бросать. Всё это надо было успевать со счётом, потому что малейшее замедление могло грозить плохой оценкой партнёру.
— Ити, ни, сань, си, го, року, сити, хати!.. быстро выкрикивал тренер. Сер-го Кон непрерывно быстро считал. После нескольких десятков бросков менял задание. Вначале делали несколько десятков поочередных задних подножек, потом передних, потом броски через бедро, потом броски через плечо, потом через спину. После выполнения бросков пошла смешанная ударная и бросковая техника парных кихонов. Это была техника не столько восточных единоборств, сколько боевого спецназа, которая применялась много лет назад в разных странах. Сер-го Кон заставлял изучать давно забытые единоборства, каких-то существовавших в прошлом стран. Больше всего заставлял заниматься техникой рукопашного боя в стиле крав мага и хапкидо  в прикладном варианте с применением различных видов оружия. После жёсткой разминки, с бросковой и ударной техникой с применением оружия и без него, тренер объявил небольшой перерыв.
Включили вентиляцию, открыли двери, потому что в духоте подземного помещения трудно стало находиться не только тем, кто выполнял спортивные задания, но и арбитрам, которым только сидели и оценивали происходящее.
После небольшого перерыва, началась вторая, основная часть зачётной тренировки.
Ва-ши, конечно же, как и все, устал, он сильно вспотел. Ему нужно было сдавать на первый кю , и ему опять показалось, что он это всё уже переживал, и то, что происходит сейчас, с ним когда-то уже было. Вот он надел защитный шлем, защитный жилет, перчатки. Он подумал, что сейчас будет вспоминать об Эльзе, потом будет спарринг, потом… Он начал вспоминать о том, что должно быть после спарринга, но это никак не получалось. И тут он действительно подумал: Эльза…  Какое-то странное имя, из каких то древних сказок северных народов, наверное из запрещённых сказок. Даже само имя, не разделённое на слоги, казалось каким-то запретным. Он посмотрел на девушку, с которой ему предстоял первый бой, закрыл глаза и как бы отключился на мгновение. Но за это короткое мгновение он вспомнил наиболее запомнившиеся встречи с ней, с Эльзой... Он вспомнил, как она рассказывала ему историю своей семьи. Вспомнил, как она рассказала ему, почему её так назвали. Отец был родом с юга Восточно-Европейской равнины, где у него осталось много родни. В юности он занимался историей народной песни. Когда-то, много лет назад, в тех краях существовал музыкальный ансамбль «Океан Эльзы», потом ведущего солиста ансамбля избрали главой большого независимого государства и ансамбль прекратил свое существование, а песни остались. В её детстве отец часто слушал эмоциональные песни «Океана Эльзы», и многие она выучила наизусть, а потом даже выучила язык, на котором пели песни. Отец говорил, что назвал её в честь музыки, которой уже давно нет. Она смеялась, вспоминая, что кто-то из родственников отца носил фамилию —Музыка. Потом она грустно рассказывала об отце, который, когда она подросла, стал часто сидеть в облаках и общаться с понравившимися ему женскими фанами. Он выдумывал и выдумывал новые модели женских фанов, которые стали мешать ей готовиться к школьным занятиям, они стали мешать матери по хозяйству. В конце концов мать вместе с ней ушла в независимый муниципальный хоспис.
Потом он вспоминал осенний листопад, когда провожал Эльзу до её хосписа. Он вспоминал, как кружились жёлтые, золотистые, оранжевые листья, слетающие с круглых шапок деревьев, и она тогда спросила, хочет ли он почувствовать себя птицей и не боится ли он высоты. Она предложила погулять по крышам небоскрёбов в старом сити, который был недалеко от сквера, где они шли. Он начал сомневаться, в том, что они смогут пролезть туда. Вообще-то он испугался, такого рискованного предложения, при котором если не разбиться насмерть, то можно легко попасть в лапы гвардейских робопсов. Однако отказываться из-за страха перед девчонкой было стыдно, и он пошёл за ней. В само здание они вошли по университетским пропускам, прошли в центральную электронную библиотеку сити, которая была в нём. Но потом, каким-то образом, она взломала коды трёх замков в чердачных помещениях девяностоэтажной башни, таким же непонятным образом она сумела отключить охранную сигнализацию. Это надолго осталось для него загадкой. На крыше дул сильный промозглый ветер. Эльза постояла немного у края крыши, потом легко запрыгнула на парапет и пошла по нему. Нет, она не просто пошла, она прошла по периметру всего небоскреба, сделав два круга по часовой стрелке. Ва-ши было мучительно страшно смотреть на её ходьбу по краю бездны, которая была от неё была в расстоянии нескольких пальцев. Несмотря на холодный ветер, он сильно вспотел от страха.
Прошло немало времени, пока она ходила по парапету. Потом она повернулась к Ва-ши и, улыбнувшись, сказала: «Я с тобой. Будь смелым!» Ему ничего не оставалось, как, перебарывая дикий страх высоты, подойти к парапету, забраться на него, распрямиться и встать рядом с ней. Он взял её руку и ответил: «Я тоже с тобой», но через несколько мгновений он чуть слышно произнес: «Я — всё» и не, разворачиваясь, сделал шаг назад на кровлю. Вскоре подул сильный порыв ветра, Эльза вскинула руки, повернулась к нему. У него оборвалось сердце, когда она резко взмахнула руками, но она с раскрытыми руками кинулась в его объятия. Он крепко обнял её и поцеловал. — Ну вот. Теперь ты мужик, — ответила девушка ему в поцелуе. — А теперь сматываемся, пока дроны нас не засекли. Я сегодня скинула тебе на пифон интересную прогу, которая нормального человека выдаёт за гомора. Это не абсолютная, но хорошая страховка, временная, правда. Пора опускаться на землю.
Они больше часа плутали в чердачных помещениях небоскрёба. Где-то в коридорах, между предпоследней и последней дверью, их заметил маленький дозорный дрон, но Эльза достала маленькую пишущую ручку, включила свет, и вскоре дрон опустился на пол в нескольких шагах от них. Продолжая освещать дрон, она подошла и с несколько раз ударила по нему пяткой. Сунула в карман, чтобы потом выбросить где-нибудь в воду на улице.
— Сер-го Кон научил же нас пользоваться яварой ? — улыбнулась на его немой вопрос Эльза.
Когда через служебный вход они выбрались на улицу, уже совсем стемнело. Он все ждал, всё искал момента, чтобы сказать заветные слова: я тебя люблю, но в это время к ним подошёл грузный гвардейский гомор.
В это время Сер-го Кон громко выкрикнул:
— Ва-ши, — аттестация на первый кю! Эльза, — подтверждение второго дана, школы Дзёсинмон Сёрин Дзюрю Фукури-рю каратэдо дзюдзюцу. Ва-ши мгновенно очнулся. Ему предстояло выдержать несколько контактных кумитэ  со всеми, кто тренировался в зале. Первый бой должен быть с напарником. Вот она, его напарница, стоит перед ним. Звучат команды, за которыми будут следовать их с Эльзой поклоны учителям, ученикам:
— Шомэн-ни-рэй! Ханси-ни-рэй! Сихан-ни-рэй! Сэмпай-ни-рэй!
Напряжение нарастает. Вот команда:
— Отагай-ни-рэй! — Они кланяются друг другу. Василий знает, что серия поединков это прежде всего испытание на выносливость. Все ребята стараются помогать друг другу. Конечно, никто не будет играть в поддавки перед арбитрами, просто надо выстоять и выдержать все поединки, которых у него должно быть больше тридцати. Надо расслабиться и выдержать нагрузку. Дышать, как рекомендовал сихан.
Наконец, звучит сокровенное:
— Хаджимэ! — Начало боя. Василий старается не травмировать Эльзу. Но работать от обороны на экзамене нельзя, надо атаковать. Вот он не достает её своим маэ-гери, прямым ногой, делает серию прямых ударов руками, где-то достаёт, но незаметно получает хороший лоу-кик. Снова обмен прямыми руками, многие удары у обоих эффективны. Лупить по шлему можно в полную силу, но он, конечно, этого не делает. Дистанция сокращается, темп нарастает, он чувствует, что его противница начинает разогреваться. Идут обоюдные удары коленями, боковыми руками. Совсем разогрелись, боковые удары сменяются ударами локтями. Ближний бой в полный контакт. На мгновение он видит, что может бросить противницу через переднюю подножку, пытается бросить её, однако сам на миг зависает и при этом быстро падает на татами и тут же, в момент падения на татами, получает удар локтем куда-то в нижнюю часть шеи. На мгновение для него гаснет свет. Он пытается вскрикнуть:
— Эль! — Но вместо крика с трудом слышит свой хрип.
— Прости, Ва! — Слышит он в темноте её голос. Ему кажется, что его везут в темноте каким-то длинным коридором.

3.

— Проснись, Ва! — Слышит Ва-Ши. — Каннити-ва! Каннити-ва! Слышишь, Ва! Это я Эль! Эльза… — Наконец, он с трудом открывает глаза. Над ним склонилась Эль, как тогда, после удара, когда он на доли мгновения отключился на экзамене по единоборствам. Сколько времени прошло с тех пор? Такие же широко раскрытые голубые глаза, такая же добрая улыбка. Только морщинок стало больше в углах глаз. И тут он ловит себя на мысли, что первый раз за то время, а в заточении он потерял счёт дням и ночам, он видит лицо. И не просто отчётливо видит человеческое лицо, а видит девушку свой мечты. В гвардейской каталажке он провёл не меньше пяти или шести месяцев, а может и больше, — там с ним общались только гоморы. После того как в конфликте с ними он сломал двум гоморам конечности, его отправили на реабилитацию. Нет, перед тем как их отключить, они ему сказали, что отправят его в реабилитационный центр. А что с ним вообще было? Или это всё сон? — Он приподнимает правую руку, ногтем большого пальца давит в подушечку указательного. Болевые рецепторы не отключены. Он береёт девушку за руку. Да, это её ладонь, действительно, её кисть, её тонкие, но крепкие пальцы. Вот знакомая складка на ладони, линия жизни, по которой он когда-то пытался гадать. Он поворачивает её кисть. На тыльной поверхности, у основания большого пальца, маленькая тёмно-коричневая родинка, рядом с точкой хэ-гу .
— Эль?!
— Да, это я, твоя Эльза, — радуется девушка. — Как ты?
— Есть и пить немного хочется.
— Значит, жив! — она снова улыбается. — Потерпи немного. Если всё пройдёт хорошо, восстановишься очень быстро.
— Как долго я тебя не видел, почему… — Однако Эльза прерывает его вопрос. Лицо её становится серьезным, и она говорит:
— Времени очень мало. Я должна тебе многое рассказать и ещё больше сделать. За то время, пока тебя мурыжили и мучили гоморры, а со времени публикации твоей статьи, которую стерли во всех официальных источниках, и до госпитализации в этот центр прошло пять с половиной… — Эльза приостановилась. Она старалась говорить немного громче обычного и с более выраженной артикуляцией. Он заметил, что находится в другой комнате, вернее, это была не комната, а коридор похожий на большую трубу — без окон, без дверей. Вокруг только серые стены, никакого оборудования. Он лежит на той же кушетке, на нём тот же полосатый костюм. На девушке был тот же зелёно-голубой халат, под тканью халата он прощупывал жёсткие конструкции ЭСа. На ней не было только скафандра и толстых голубых перчаток.
— Очень многое изменилось.
— Да?.. А долго ли я был у них?
— Долго. Как ты меня узнал?
— Как обычно! А как ещё? Вот родинка в точке хэ-гу на левой руке…
— Глаза, нос, губы?..
— Я хочу тебя обнять и поцеловать в твои сладкие, сладкие… Ох какие сладкие…—  Он потянулся к ней руками.
— Вася! — оборвала его резко Эльза. Она очень редко произносила его тайное имя, а теперь резко выкрикнула: — Нет времени! Смотри. — Она открыла правую ладонь, и около стены, в невидимом луче её пальфона, он увидел стереофото отца.
— Кто это? — спросила она.
— Что с ним?
— Ва! Кто это?
— Мой отец.
— Хорошо. Это? — Она показала Сер-го Кон.
— Наш сихан.
— Это?
— Ма-ри, — он назвал её подругу, их сокурсницу, с которой они ходили на тренировки.
— Неужели?!. — попытался спросить Ва.
— Да… — откликнулась Эльза и показала ещё несколько фото, а потом продолжила свой рассказ, сопровождая его стереовидео фото и графиками.
— Так вот, за неполные …, пока ты был в изоляции в гоморре, на планете многое изменилось. Всё произошло примерно так, как ты и предвидел в своей статье, только намного быстрее и драматичнее. С тех пор как ты взял интервью у известной шишки в ЕБХ , произошла катастрофа планетарного...
— И?.. — вставил Ва.
— И вот: на графике виден процент заболевших по странам, по континентам, по регионам. Процент пока не очень большой, но это не тысячи, это миллионы людей. Это служебная инфа.
— То есть всё парали…
— Нет, ничего не парализовано, человеки сходят с ума, а наша подруга эйай работает. Работает на себя, конечно, или на может, не известно на что или на кого. Конечно, внешне все безумно изменялось, — введено обязательное ношение скафандров, которые абсолютно бесполезны. Да, а распространение болезни и её формы прогрессируют.
— А клинически это как выглядит?
— Так, как ты написал в статье. Некоторое время головные боли, бессонница, потом вдруг просыпаются, и не могут никого увидеть. То есть видят всё, кроме лиц. Полностью нарушается их распознавание во всех видах и даже в каких-то намеках на лица, в виде рисунков. У некоторых, но таких не очень много нарушаются другие гностические функции, у пожилых нарушается память. Всё связано с целенаправленным повреждением веретенообразной извилины головного мозга этой самой PrP инфекцией. Через месяц после объявления пандемии в ЕБХ заявили, что у них есть средство профилактики и борьбы с этой заразой. Они его якобы давно готовили и говорят, что тестировали на приматах. А о том, что они принимали участие в синтезе этой самой PrPзаразы, конечно, ни слова. Но уже никто не ищет источника, никто не ищет виноватых, исполнителей и заказчиков. Все заняты профилактикой и борьбой с инфекцией. Беда в том, что и их, я имею в виду ЕБХ, и все другие средства совершенно не работают. Всю медицину, вообще всю социальную сферу, поглотили фармкомпании, но они же химики, и с такими же химиками, как в ЕБХ, они и сотрудничают. Только тут должен быть другой подход. То, чем раньше ты занимался в институте и в клинике.
— Дистантные?
— Да, именно дистантные межклеточные и внутриклеточные взаимодействия.
— Это то, из-за чего я должен был бросить любимое дело и уйти потом в журналистику?
— Да это разработка наших младших товарищей, которые заэкранировались от эйай и довели дело до конца. Им не разрешали также как и тебе, но они смогли.
— Правда?!
— Да. Аппаратура и проги к этой методике не дорогие, просто их мало. Ещё у нас параллельно с этой методикой идёт и узконаправленная фитотерапия. Я уже пять месяцев пользуюсь этим лечением выхода нет. В анализах у меня были положительные тесты на PrP инфекцию. Анализы мне пришлось подделать, для официальных документов нужно было написать норму. Я постоянно в контакте с инфицированными. Пока вижу, нормально, ну в смысле восприятие лиц и человеческих образов не изменено. Смотрю новости, иногда просматриваю картины старых забытых художников. Ты тоже получишь всё для защиты от этой PrP-инфекции.
— Но почему же нельзя распространить это…
— На весь мир? — перебила его Эльза? — Кто такие мы, и кто такие там наверху? Все правительства посходили с ума, человеческие связи между странами нарушились, какие-то международные организации тоже в каком-то безумии. Ведь никто из вышестоящих никогда не признается, что он не видит людей, то есть не распознаёт лица. И кто из них скажет, что инфицирован и представляет угрозу для окружающих? Вообще это всё очень большая политика. Если бы хоть кто-то из них, из этих больших начальников знал, что они вообще хотят? Вот, если нам бы поставить на поток производство наших микроприборов от этой PrP инфекции, вот это было бы дело, но сил и средств для этого мало. Нам нужны люди. Хорошие, знающие люди, такие, как ты. Теперь о тебе. Прости, что сегодня, в день нашей встречи пришлось разыгрывать перед сканерами, перед эйай этот идиотский спектакль. Здесь без вариантов. Но надеюсь, что искусственный сон после того, как ты выпил воды, тебе понравился. Может быть, это будет моей платой за клоунаду в самом начале нашей встречи в центре? — она немного улыбнулась ему. —  Итак. Сейчас для нашей клиники и для всех ты уже вылечился, ты не опасен для общества. Я уже составила отчёт о том, что тебе в кровь введены микрочипы, которые контролируют мысли, чувства и проводят седацию, чтобы ты не был опасен для властей и для общества. То есть по документам — ты робот. На запястьях, на ногах и на шее висят маячки с откорректированной инфой о тебе. На самом деле в вену я тебе ничего не вводила, кроме препаратов поддержки и комплекса витаминов. Браслеты будут тебе помогать общаться с гоморами и прочей нечистью. На чокере сзади я вставила мирочипы с нашим прибором от PrP инфекции. Нужно только включать его один, лучше два раза в сутки в условиях полного экранирования, чтобы никто за тобой не следил. Адрес мой и моих друзей у тебя в браслете на правом запястье. Подробности сообщим потом. Отдельно большое спасибо, за твой алгоритм внутреннего экранирования мыслей. Мы обязательно возьмём это на вооружение.
— Ты про цифровой счёт? — вставил вопрос Ва-ши.
— Да, и счёт, некоторые другие твои вещи. Раньше я иногда говорила про себя длительное — омм. Точнее: ауоммм. Это из практик древней Индии. Тогда мне показалось, что это не сильно защищает от сканеров мыслей, но твои подходы интересней. Вот твой текст: Патэр ностэр…
— Так, что, именно он сработал? Правда?
— Я не знаю. Ребята должны будут потом всё это оценить, если у них будет такая возможность. Но сам твой подход, это ты сам почувствовал, не стопроцентная защита, но намного лучше, чем ничего. Обмен всей инфой чуть позже… А сейчас тебе надо переодеться. Потом тебе надо сматываться отсюда. Будешь заниматься своей журналистикой, только не лезь больше в горячие точки, хотя их сейчас переизбыток, но всё равно…
— Так это экранируемое помещение?
— Да, ты обратил внимание на запах?
— Ну да.
— Вот видишь, с обонянием у тебя всё в порядке! Уже хорошо, — улыбнулась наконец Эль. — Вообще это канализационная труба, просто удалось перепрограммировать следящие программы, чтобы эта старая труба была стерта из архивной памяти. Здесь хорошее экранирование вокруг неё и подходы к ней, пока мы здесь можно говорить, но времени у нас очень мало. Надо сбивать эйай с точного времени и алгоритма. Это сложно. Мне помогают физики из универа. У меня вообще сейчас официальная служба. Твои средства связи — пифон, и элементы пальфона в одежде. Их я не трогала, гоморы наверняка вставили туда много следящих прогов. Постарайся ими пока не пользоваться, а потом получить разрешение на приобретение нового пифона или других аппаратов для связи. Средства экранирования и доступ к ним с нашими адресами у тебя в правом браслете, дома это все спрячешь в отдельном личном боксе.
— Эльза, ты как сама?
— Как видишь. Главное, что ты с нами. А то попытался один в поле махаться. Это тебе не спарринг у Сер-го Кона, как в старые добрые времена. Главное, — она исказила голос и уже тоном лектора SV продолжила: — Самое главное — это соблюдать все меры предосторожности. Необходимо всем соблюдать правила асептики и антисептики, чтобы не заболеть и не заразить ближнего.
— Как на первом курсе универа?
— Ну да, сейчас так говорят во всех средствах информирования.
— Хм… А что ещё?
— Ещё… Садят в тихое место, если не подключен эфкью.
— А это что?
— Frequent answer , то есть маячки, или пифоны, человека должны постоянно отвечать на запросы службы слежения. А за отсутствие скафандра на улице — вообще дают хороший срок. Но самое дикое при этом, как в работающих шопинг-центрах объявляют. — Эль улыбнулась и гнусавым голосом продолжила: —Леди и джентльмены, занимающиеся перчейсингом, шопингом, фри рестингом, просим соблюдать адекватную дистанцию! — выдохнула и своим обычным голосом продолжила: — Тебе ли, прозанимавшемуся столько лет у шихана, не знать, что такое дистанция? — Она подмигнула ему, но с искренней грустью добавила: — всё это было бы смешно, когда б не горечь клоунады.
— И что дальше?
— Дальше услышишь и увидишь ещё не такое! — совершенно серьезно добавила она. — Только для нас асептика — это избегать лишних контактов с роботами, сканерами, возможно, с людьми и прочими штучками, — то есть надо быть осторожным во всём, а антисептика — это тщательное экранирование, уничтожение или инактивирование следящих программ и систем. С людьми, которые ещё остались людьми, с ними и сложнее, и проще. Но об этом потом, а сейчас давай… — Она подала Ва-ши свою твердую руку. Лицо её стало каким-то суровым. — Давай-давай! Вставай. Пора.
— А когда мы с тобой… — поднимаясь, начал он спрашивать её.
— Скоро! Надеюсь, что скоро. Ты нам нужен.
— А… А мы? — Ва-ши попытался спросить её о чём-то важном, что напрашивалось её последними словами, но Эльза быстро наклонилась, надела шлем, который лежал под его кушеткой, надела голубые перчатки. Круговыми движениями пальцев вокруг запястий и вокруг шеи связала надетое с основным экзоскелетом. Он снова увидел коварного доктора Эль-цза.
— Всё, сеанс заканчивается. При симптомах любого недуга можете обращаться в наш центр. Адрес, рекомендации и наши координаты найдете в левом браслете, — официальным тоном продолжила она, махнула правой кистью, полукруглая стена пред ними открылась. Он почувствовал, как его предплечье схватила железная хватка эзкоселета доктора Эль-цза. Они прошли небольшим коридором, открылась одна дверь, затем ещё одна. Они оказались в длинном плохо освещенном коридоре. Доктор три раза постучала по зелёной стене, из неё выехал небольшой гомор. — Сейчас наш помощник проводит вас в гардероб, и после этого вы можете быть свободны. Хочу попрощаться с вами новым распространенным приветствием: не теряйте лицо! — Эльза быстро исчезла в мгновенно раскрывшейся стене.
«Каннити-ва!» — мысленно крикнул ей Ва.
                2021 г.,  постковидное))    






Она

1.

Преодолевая боль и мышечную слабость он с трудом вполз в свою потайную каморку. Плотно прикрыл дверь, включил светильник. Эта маленькая каморка со скошенным потолком под лестницей была единственным местом, где он мог подумать. Обе стены плотно заставлены книгами, многие из которых под запретом. Хранить бумажные книги давно считается дурным тоном, но ему уже всё равно. Почти всё равно. Просто надо подумать, подумать обо всём и не бояться, что кто-то сможет просканировать мысли… Или просто сделать вид, что никто не сможет узнать то, о чём ты думаешь. Несмотря на то что тайная комната была хорошо экранирована, он всё равно не снимал шапочку, подаренную дочерью перед её последним полетом. Вытянулся на своём старом матрасе. После лежания на обычном матрасе боли могут усилиться, но лежать на нём так приятно. Надо подумать...  О чём думать? О том, что нарастает паралич, мышечная слабость, не говоря уже о постоянных болях… Конечно, все эти адаптеры — хелперы, помогают… Проходит мышечная слабость и уменьшаются боли после лежания на массажирующем матрасе. А что бы он делал без экзоскелета, без этого суперхелпера? Это ли не настоящая помощь тяжелобольному человеку? В голове у него по-прежнему звучала музыка, 40-я симфония Моцарта. Он уже не мог отвыкнуть от старой привычки думать под музыку. Много лет назад по результатам работы соседней с его работой лаборатории были получены данные об экранирующем эффекте старинной музыки для внешнего сканирования. После этого исследования практически все файлы со старинной музыкой стали недоступны, также как и материалы самой работы. Вот и сейчас, находясь в экранированной комнатке, в экранирующей шапочке, он продолжал думать под музыку Моцарта. Мышечная слабость будет только прогрессировать, конечно, ему предоставят новый экзоскелет, возможно, с элементами, дублирующими функции внутренних органов.
Он сам когда-то разрабатывал такие машины, выполняющие … — Рука невольно потянулась к книге, к запрещённой книге. Открыл наугад: «Ибо что будет иметь человек от всего труда своего и заботы сердца своего, что трудится он под солнцем? — Потому что все дни его — скорби, и его труды — беспокойство; даже и ночью сердце его не знает покоя. И это — суета!  — Не во власти человека и то благо, чтоб есть и пить и услаждать душу свою от труда своего. Я увидел, что и это — от руки Божией;  — Потому что кто может есть и кто может наслаждаться без Него?  — Ибо человеку, который добр пред лицем Его, Он дает мудрость и знание и радость; а грешнику дает заботу собирать и копить, чтобы после отдать доброму пред лицем Божиим. И это — суета и томление духа!»
-Зачем запретили и эту книгу? Файлы её давным-давно недоступны. А может быть, потому и запретили? Потому что...  Он автоматически поправил экранирующие повязки над чипами на обеих руках и также автоматически усилил звучание музыки внутри. Пусть так… А дальше что? Это книга… Книга книг Что делать мне?  Где выход? Прогрессирующий паралич рук и ног. Почти полная физическая беспомощность, нарастающие боли в конечностях… Жена ушла сразу после отлёта дочери больше четырёх лет назад. Дочь вернется из экспедиции не раньше, чем через пять лет. Его экзоскелет, его помощник, с которым он неразлучен, его второе я реально помогает двигаться, сглаживая его дёрганные резкие движения и тремор. Помощник — экзоскелет последнего поколения. Он практически угадывает все его намерения, хотя мыслесканера в нём не должно быть… Не должно, но… Он отложил толстую книгу. Работы уже нет, уже и жизни, а он должен жить, потому что в его регионе эвтаназия запрещена. Это притом, что эвтаназии подвергаются совершенно здоровые… Почему казалось бы легко разрешимые медико-биологические вопросы вставшие в начале компьютерной эры стали вдруг неразрешимыми? Почему в то же время так легко и быстро решилась проблема управляемого термоядерного синтеза? Почему легко разрешились все энергетические проблемы, проблемы синтеза веществ с заданными физическими свойствами? Почему полёты на околосветовых скоростях так быстро стали реальностью? Почему появились и прогрессируют необъяснимые болезни нервной системы? Откуда все эти болезни, ускоряющие старение, ухудшающие качество жизни? Он такой же подопытный и его дочь тоже подопытная, как и все из его научного региона? Его тело потом будут изучать такие же, как он или уже не такие, а… совсем другие существа с искусственным разумом? Это не вопросы, а ответы, ответы которые она, скорее всего, давно просканировала в его… Почему закрыты все нейрофизиологические лаборатории? Почему информация по основным вопросам нейрофизиологии и биологии закрыта? Тупик? Заведомо проигранная ситуация? Книга книг не одобрит? Он начал проигрывать про себя «Времена года» Вивальди. Начал вспоминать рождение дочери, её детство, взросление своего единственного ребенка.  Да, благодаря своим методикам, использованию скрытого экранирования он смог дать дочери больше, чем предлагала она, и даже больше, чем она могла предположить. Скорее всего, она до сих пор не знает все возможности его дочери, его Любови, его — Аи. Ай — по-китайски любовь… Да и при чём уже здесь язык, этнос, если все, весь мир, всё подчиняется ей? Так, значит, если тупик, то… Боли в мышцах усилились, он знал, что ему уже пора выползать из своего убежища, но прошлое не отпускало его. Положение его родителей позволяло ему заниматься наукой. И он занимался ею, как казалось ему, на благо людей и ради собственного удовлетворения. Это сейчас стало понятно, что ему разрешили завести семью только потому, что он работал на неё. Он со своими коллегами создал искусственный хрусталик, позволяющий усилить зрение, но на самом деле это было одним из главных звеньев её плана. Плана по тотальному контролю над людьми. В начале работы он и не предполагал, что наночипы его искусственного хрусталика будут перепрограммированы для её следящих устройств. В памяти всплывали воспоминания, как он со своим другом тайно подменял следящие наночипы на устройства не обладающие тотальной слежкой и даже частично экранирующей от нее. Во время процедуры имплантации искусственных хрусталиков в школе ему удалось проследить, чтобы его дочери поставили хрусталик без тотальной следящей системы. Параллельно с пассажами «Времен года» он думал, да, ему удалось поставить экранирующие чипы в искусственный хрусталик Ай. Дочь его смотрит на мир почти нормальными газами. Быть может, это поможет ей в поисках истины, чтобы понять ее. Разгадать ее планы и вернуть людям человеческое лицо. Пусть она частично разгадала его тайну и некоторые, всего пару десятков, хрусталиков у детей пришлось извлечь и реимплантировать… Но не всё! Пусть он сейчас подопытное животное для неё, но его дело не погибло! Сейчас дочь спит во время перелёта, она за десять лет не изменится, а он? Ему сейчас нет и пятидесяти лет, а он — дряхлый старик. А когда она вернется он постареет на десять, на двадцать, тридцать лет? Или нет… Скорее всего, его тело разберут по пробиркам его чипированные коллеги-биологи или орудующие теперь везде роботы?
Боль в спине усилилась. Он обильно побрызгал себя водой из пульверизатора. Фыркнул, выключил светильник, незаметно выполз, прикрыв дверь. Затем демонстративно распахнул дверь в ванную, где бежала вода, расположенную рядом с лестницей, охнул, выключил в ванной свет. В комнате включился свет, и женский голос идущий с потолка сказал:
— С лёгким паром! — а потом с нотками раздражения добавил: — Опять ходили в ванную комнату в одежде?! Как это негигиенично!
— Когда так сильно боли,т уже не до гигиены, когда всё тело кусают бешеные гиены… Черт возьми, это мои обезболивающие повязки — без них мне не куда?
— Мой друг, вы выражаетесь очень странно и раздражённо… С заботой о вас рекомендую: снять всю одежду с повязками и хорошо высушить тело! Вы поняли? Ложитесь в постель — это вам поможет.
— Поможет, поможет… Может… — С раздражением он скинул мокрые трусы, майку, повязки, шапочку и мокрый лёг под одеяло на свой массажирующий матрас.
— Желаю комфортной ночи и приятного расслабления!
— А… Чёрт тя… — Тем не менее через некоторое время боли в теле стали глуше.
— Еще раз желаю комфортной ночи и приятного расслабления! — В комнате погас свет. Ему казалось, что он лежит на каком-то живом организме, который мягко и, еле незаметно двигаясь, забирает его боль. С уходящей болью накатывалась дремота…

2.
Открытая площадка обозрения на старинном небоскребе выше парапета была огорожена толстой металлической решеткой, вместо крыши — тоже металлические прутья. Полночь, звёзд не видно, очевидно, облачность или спецтуман. На смотровой площадке никого. Дул пронизывающий холодный ветер. Даже экзоскелет слегка покачивался от сильных порывов. Плазменный нож по металлу в карманах экзоскелета у него никто, точнее, ничто не заметило. Хватило пару минут, чтобы перерезать толстые металлические прутья над парапетом. Он поднимается с помощью экзоскелета на внешнюю сторону металлической решетки, глубоко дышит. Он прощается с этим миром. Вот он висит на двух руках. Почему-то туловище экзо плохо сгибается, и он висит над пропастью бездонной улицы перпендикулярно плоскости стены небоскреба и голова его даже немного ниже туловища. Он разжимает кисть правой руки…
«Слушается она, сволочь! Настоящая сволочь…» — мелькает в голове.  Сейчас он разожмёт вторую руку, и всё. Несколько мгновений полета, и все закончится. Закончится этот бесконечный ад. Он специально разжал вначале более сильную правую руку. Потом он разжимает свою больную, ослабленную левую руку. Нет! Не разжимаются ни его собственная кисть, ни кисть экзоскелета. Он пытается разжать свою левую кисть, но… Не получается! Он продолжает висеть над пропастью в неловком положении полубоком, головой вниз и держится одной левой рукой за металлический прут. При порывах ветра экзоскелет начинает раскачиваться. Становится холодно, его начинает немного трясти, а потом тошнить. Вот сильный порыв качает экзоскелет вместе с ним, при следующем порыве его спиной бросает на металлические прутья. У него мелькает мысль: «Сейчас эта машина сорвётся и отпустит меня… И всё… Всё кончится…» — Но нет, экзоскелет замирает, прижавшись спиной к металлическим прутьям. Через пару минут левая кисть ослабевает, и он снова начинает болтаться, как флюгер, вися с экзоскелетом на боку, над башней. Налетает новый порыв ветра, и он ударяется о металлические прутья, но на этот раз — грудью, животом, ногами. Он чувствует внезапную острую боль в груди. Боль усиливается. «Наверное, перелом ребер», — мелькает у него в голове, а экзоскелет снова расслабляет кисть и отходит от металлических прутьев, и снова начинает висеть на одной руке над бездной. Теперь конструкция экзосклета стала как бы мягче, и он висит на одной левой кисти, ногами вниз вдоль стены здания, периодически ударяясь об неё при сильных порывах ветра. От каждого удара экзо о стену внутри у него все с болью сотрясается, от натяжения левой руки, кисть которой он пытается разжать, боль в области рёбер усиливается. Темнота… Теряет сознание. 
Он приходит в себя в положении, висящем на одной левой руке, перпендикулярно стене небоскреба, головой и боком вниз. Нестерпимо палит солнце. В груди по-прежнему сильная боль.
Пить!… Надо же? Хочется пить… Сколько часов я провисел?... Ей все было известно с самого начала и до самого… Слежка снаружи, слежка внутри, наверно в каждую клеточку тела вшит микрочип с датчиком пространства, с прогнозированием каждого движения тела, каждого шевеления мысли. В его голове возникали и дробились осколки мыслей. Хочется умереть, и жажда… Надо же?.. У него снова темнеет в глазах, вниз неприятно смотреть — людей почти не видно — такая высота. Левая рука экзоскелета провисает, конструкция туловища экзоскелета расслабляется, выпрямляется, и он спиной касается стены. Свою собственную левую руку он совсем не чувствует, она онемела от боли и затекла. Его правая рука невольно тянется назад и кверху — к металлической решётке. Как ни странно, экзоскелет подчиняется, и его правая кисть со спины хватается за металлический прут. Теперь он висит на стене небоскреба, держась широко расставленными руками за решётку ограждения. Во рту сухо, очень сухо во рту. Снова темнеет в глазах…
Он приходит в себя, когда ощущает у себя во рту тонкую трубочку, по которой в рот попадает горькая жидкость. Он замечает, что уже сделал несколько глотков. Уже стемнело. Он потерял счёт времени. «Как я тебя недооценил, сволочь…»                01 апреля,2019 (impr)



Единый документ

Дома его отговаривала жена, дети, но Василий твёрдо решил попробовать завести себе новый универсальный документ, недавно разрекламированный по радио и на ТВ. Документ этот совмещал в себе паспорт, водительские права, банковскую карту, льготную социальную карту, карточку медицинского страхования, совместимую с беспроводной связью и много чего ещё. Сокращённо он назывался ЕБДДД, что переводиться могло, как «единый беспошлинный доверительно-достоверный документ», в народе этот документ называли, конечно, совсем по-другому, но созвучно с аббревиатурой. Сказав жене, что у него закончились таблетки от давления, он отправился в ближайший ЦЦССС — централизованный центр социально-справедливого сервиса.
Получив талончик, он направился к свободному окошку. Перед миловидной улыбающейся девушкой Василий выложил пакет с документами.
— Пять минут тридцать секунд, Василий Иванович. Вас обслуживает оператор номер пятьсот тридцать один, — объявила девушка. — При обслуживании более пяти минут положено три чашечки кофе с адаптирующими биодобавками.
— У меня гипертония, — пробурчал Василий, — я не пью кофе.
— По стандарту положено кофе, — как будто обрадовавшись, что у Василия гипертония, продолжила девушка. После первой маленькой чашки кофе Василий раздобрел — во-первых, бесплатно, во-вторых, давно не пил. Он решил, что ему тоже нужно улыбнуться девушке, но увидел в стекле своё отражение и понял, что попытка у него не удалась.
— А теперь… Чи-и-и-з!.. — девушка направила на него свой пиплофон.
— Чего? — спросил Василий, нахмурив брови.
— Ах, забыла вас успокоить, уважаемый Василий Иванович, — сказала девушка за окошком, — для вас приготовлено кофе со специальной гипотензивно-седативно-адаптивной биодобавкой. Выпейте вторую чашечку, а я пока отксерокопирую ваши документы. И ещё прикоснитесь ладошками и пальчиками к этой тарелочке…
— Сканер, что ли?
— Нет, это новый аппарат ЛДДГВ — лечебно-диагностического дистанционно-гравитационного воздействия. Мы подкорректируем ваше биомагнитное поле и кое-что уточним… Это всё делается только для вас, дорогой Василий Иванович, только для вас!
— Хм… — удивился учтивости молодой работницы Василий Иванович и взялся за вторую чашечку.
— Ну как? — через некоторое время спросила девушка.
— Ничего… Только…
— Только что?..
— Я побаиваюсь за давление — закончил фразу посетитель.
— Нет проблем. — Девушка, не спрашивая, его разрешения, прикоснулась к безымянному пальцу его левой руки и положила рядом с окошком небольшой дисплей. — Не волнуйтесь, сейчас посмотрим ваше давление… Так… Сто двадцать один на семьдесят пять и пять… десятых — как у астрокосмонавта! — объявила красавица.
— Правда?
— Правда, правда!
— А все говорят, что кофе вредно…
— У нас специальное кофе…
— Без кофеина, что ли?..
— Нет, кофеин в нём немного есть, но есть биодобавки, в том числе и омолаживающие…
— Омолаживающие?!
— Да я же вам говорила…
— Так, может, и третью стоит выпить ещё?
— Конечно, только после второй чашечки у нас прогрессивная оплата, но это всё относительно недорого… Тем более банковская карта ваша становится у нас сейчас универсальной…
— Недорого? — переспросил Василий и потянулся за очередной чашечкой.
— Да сущие пустяки! — улыбнулась девушка.
— Хм, а она и впрямь красавица… — подумал вслух Василий, на что девушка благосклонно улыбнулась.
— Ну что? Теперь готовы?
— К чему?
— К фото?

   Через несколько секунд Василий держал в руках заветную ламинированную карточку и созерцал свою широкую бесхитростную улыбку на фото.
— Василий Иванович, — отвлекла его девушка от разглядывания собственной фотографии. — Итак, вам присваивается регистрационный номер… — тут девушка произнесла пятнадцать или двадцать цифр, — Василий не смог так быстро сосчитать, а тем более запомнить.
— Правда?
- Правда, правда… Имя, отчество и прочая старомодная атрибутика уже не нужны в новом современном мире. У вас единственный, а главное, что неповторимый номер… — и она снова повторила ряд трудно запоминающихся цифр.
— Да?
— Да-да…
— И всё?
— Почти всё. Вы обещали нам одну услугу перед оформлением ЕБДДД…
— Какую?
— Вам предоставляется уникальная возможность проголосовать заранее за себя и за всех-всех ваших родственников.
— Как это?
— Василий Иванович!.. — Улыбнувшись, девушка укоризненно посмотрела на Василия и сделала паузу. — Дорогой Василий Иванович, тридцать третьего марта тридцать третьего года состоятся всеобщие межрегионально-муниципальные выборы главы нашего уникально великого региона, — продолжая улыбаться, объявила ему девушка.
— Да?..
— Да-да! Не сомневайтесь, дорогой Василий Иванович… — продолжала милая сотрудница. В кармане у Василия тоскливо пискнул телефон, достав его, он обнаружил снятую круглую сумму с его банковской карты…
— Тридцать третьего марта…
— А…
— Что — а?! — Девушка насторожённо вздёрнула брови.
— А разве тридцать третье марта…
— Бывает, бывает… — снова улыбнулась девушка.
— А…
— Доживёте, доживёте! — снова улыбнулась ему девушка. — Ну если не вы, так ваши родственники. По карте ЕБДДД у вас есть родственники.
— Да, — подтвердил Василий.
— Так вот, сейчас и больше никогда вам предоставляется уникальная возможность сделать свой выбор. Отдать свой голос и голоса всех своих родственников за нашего с вами кандидата! Повторяю вам… Тридцать третьего марта тридцать третьего года… — В это мгновенье он почувствовал, как что-то тяжёлое придавило его правое плечо. Он только что хотел себя уколоть чем-нибудь, чтобы проверить, не сон ли всё это? Однако от давления на правое плечо он вскоре почувствовал боль и неприятный холод. Боковым зрением он с трудом заметил чью-то перчатку, как в тоже мгновенье ощутил же такое давление на левом плече, ближе к шее, и одновременно чья-то тяжёлая холодная рука в кожаной перчатке стала давить ему на лысину, не давая ни малейшей возможности пошевелиться.
— Ах да… Дорогой наш Василий Иванович, это наш суперсекьюрити… Он беспокоится о вашей безопасности… Так вот… — В это время ещё одна гигантская рука в защитной одежде и кожаной перчатке, вынырнув у него из-за спины, протянула ему чашечку кофе. — Пейте, пейте… — В кармане Василия снова тоскливо пропищал телефон.
— Так вот… — широко улыбнувшись, продолжила девушка за окном… — Молчание мы расцениваем, как ваше безоговорочное согласие с нашим предложением. Все голоса ваших родственников и, естественно, с вашим голосом засчитываются в пользу нашего с вами кандидата. Так?
— Кх-кхах… — закашлялся взволнованный Василий Иванович, и воздушная волна от кашля разбрызгала кофе, поднесенное к его рту механической рукой.
— Пейте, пейте, дорогой Василий Иванович. Это не просто кофе — это супернапиток с омолаживающим эффектом по тайско-китайским технологиям.
Холодная рука на его темени вдруг потеплела, пото, мягко, можно сказать по-дружески, похлопала его по спине.
— Пейте, пейте, дорогой Василий Иванович, — зазвучал у него за спиной точно такой же голос, как у девушки, разговаривающей перед ним. Однако стоящая напротив Василия красавица рта не открывала, а просто широко улыбалась. — Да-да. Это не просто кофе — это супернапиток с омолаживающим эффектом по тайско-китайским технологиям.
— Да… — вяло откликнулся Василий.
— Да-да, — уже с весёлой ноткой отозвался девичий голос сзади. Василий попытался повернуться назад, однако девица перед ним широко заулыбалась и сказала:
— Разглядывать суперсекьюрити необязательно. — Василий почувствовал, как несколько рук плотно прижались к его плечам, шее, спине.
— Да, разглядывать суперсекьюрити необязательно, — за его спиной эхом отозвался голос девушки, а сама она, стоя перед ним, продолжала улыбаться. — Ваш визит в ЦЦССС можно считать завершенным, — продолжал голос за спиной. — Сердечно поздравляем вас с получением ЕБДДД. Теперь вы не какой-то там Василий Иванович, а гражданин, — и тут девичий голос сзади опять выпалил незапоминающееся многозначное число.
— Что?
— Теперь вы гражданин… — Последовало длинное число. — Самое главное, поздравляем вас с вашем выбором и выбором всех ваших родственников. Ваш голос и голос всех ваших родственников успешно зарегистрирован нашей системой ЦЦССС. Вы сделали единственный и самый правильный выбор. Вы и ваши родственники проголосовали за единственного главу нашего уникально великого региона в тридцать третьем году. Поздравляем вас, — звучал за спиной голос девушки, а крепкие руки, охватив его тело, шею, голову сзади, уже отводили его от окна. Руки в перчатках по краям его глаз сужали ему зрение. Перед ним загорелась табличка «Выход». — А сейчас…  Маленький сюрприз, и выходим! — прозвучал за спиной радостный девичий голос.
Раздвижные двери перед Василием раскрылись, и он оказался в небольшой комнате, напоминающей бар. На потолке, на высоких стойках вращались разноцветные шары. Звучала мягкая бодрая музыка.
— Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем! — радостно закричали со всех сторон празднично одетые молодые люди и девушки. Кто-то начал обливать его шампанским из открытой бутылки, механическая рука из-за спины преподнесла ему бокал шампанского. Некоторое время играла музыка, публика вокруг Василий радостно приплясывала, они тоже все пили что-то из больших фужеров. Потом всё внезапно стихло. Девичий голос за его спиной строго и торжественно спросил:
— Гражданин… — Тут последовал длинный ряд цифр. — Предлагаем вам принять повторное участие в выборах тридцать пятого марта пятьдесят третьего года!
Наступила тишина. Василий весь сжался, собрал все свои силы и твердо сказал:
— Нет. Хватит. Никогда… То есть некогда…  Я… — он хотел было сказать, что обратится к другу, работающему в центральной супракуратуре, но не успел. Погас свет, и в полной тишине и темноте несколько рук сзади его куда-то толкали. Включился свет. Он уже стоял в холле ЦЦССС. Раздвижные двери раскрылись, и ему показалось, что кто-то вытолкал его на улицу, мягко, но в то же время сильно, так, что он чуть не упал на газон перед входом.
Василий стоял на знакомой Нововаськовской улице. Ярко светило весеннее солнце. Мимо сновали прохожие, по улице неслись куда-то вечно спешащие автомобили. Только теперь Василий сделал то, что хотелось с самого начала. Он с болью ущипнул себя, раз, другой, потом ногтем указательного пальца процарапал себе кожу на левой кисти.
— К-р-р-р-у-то… — еле слышно прошептал Василий. В это время в его кармане напомнил о себе писком мобильный телефон.
— Вот это… ЕБДДД! — воскликнул он. Девушка, проходившая мимо, улыбнулась ему. На экране телефона маячил его обнулившейся пенсионный счет. Вот это выборы…Вот так ЕБДДД… Понуро он побрёл в сторону дома, периодически подходя то к дереву, то к столбу и стуча по ним кулаком. Он всё проверял — не сон ли это? Ему так хотелось, чтоб жена, вдруг растолкала его и крикнула:
— Васятка, проснись! Утро уже!               
24 февраля, 2018 г. Ех




Белая бабочка
(Фантазийный сон)

1.

Сергей Максимович уже минут пятнадцать сидел один, слушал старинную музыку, смотрел на окно, где шёл листопад. Зеленовато-жёлтые, оранжевые, золотистые, бурые, огненно-красные кленовые листья кружились и падали на пустынную аллею в глубине окна. Некоторые листья залетали и ложились на подоконник, где лежали его нейрошлем, нотбук, несколько листов белой бумаги и два карандаша. В воздухе плыл горьковатый запах преющих листьев и дыма…
Дом родной мой лишь дом постоялый.
В кость и кровь я не вечно одет.
Кружит осени лист запоздалый,
принося запоздалый ответ…
День осенний тоскливый короче… Короче,
нету сна, хотя дождь навевает мне сон.
Капли? Слезы? — ломается почерк…
Капли крови текут между строчек…
Листья — кровью скользят между строчек
сад, как память, листвой занесен.
Встречу с вечностью мне никогда не отсрочить,
грянет гром, зимний гром, зимний гром…
Я давно опоздал на свиданье с берёзовой рощей,
где горит у опушки рябины холодный огонь.
Разгулявшейся дождь старым сплетником нудно полощет
и сбивает мне ритм, барабаня не в такт за окном.
Мне уже всё равно — выйду ль вдруг я за чем-то из дома,
или буду следить за дыханьем в камине огня.
В изменившемся мире идёт всё совсем по-другому,
словно фильм ни о чём, словно не было в жизни меня.
Выбираю вино, что полыни невянущей горче,
ускользнувшую жизнь провожаю, как утренний сон.
Я давно опоздал на свиданье с берёзовой рощей,
где горит у опушки рябины холодный огонь…
С левой стороны центрального окна на фоне осеннего пейзажа выползали неровные строчки на русском, посередине окна стояли вертикальные столбики байхуа, а справа, тоже столбиками, красовались витиеватые иероглифы вэньяня. Сергей Максимович потянулся к белому листу, пальцы его прошли сквозь пурпурные кленовые листья, он взял бумагу, карандаш, начал что-то рисовать и писать. Через некоторое время вошёл Михаил, потянул носом воздух.
— Палёным пахнет… Вам хорошего дня, Сергей Максимович!
— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, — ответил Сергей Максимович, повернувшись к коллеге, и круговым движением правого указательного пальца приглушил звук. — Говорили бы уже «нинь хао»!
— Да, нинь хао!
Михаил подошёл к своему окну, расположенному по левой стене, надел нейрошлем, махнул правой рукой, обращаясь к системе. В его окне закружилась головоломка из стереофигур полуобнаженных и обнажённых девушек. Со стороны казалось, что он действительно пытается правильно составить стереопазлы, однако в действительности он просто смотрел за мельтешением фрагментов привлекательных женских фигур и слушал ритмичную музыку. Минут через десять, как вихрь, ворвалась Маша.
— Привет всем! — запыхавшись, крикнула она.
— Здравствуйте, Мария Александровна. Вы сегодня, как всегда, от начальства… — ответил ей Сергей Максимович.
— Ни хао! — не поднимая головы, буркнул Михаил.
Девушка косо посмотрела на него и протянула старшему коллеге служебный нот.
— Да, вот письменная инструкция, где после ознакомления нужно расписаться. На улице весна, а вы устроили листопад… — улыбнулась Маша. — Стихи?..
— Листопад, листопад… — как бы подбирая мотив, невнятно пропел Сергей Максимович. — Как наш администратор? В хорошем ли настроении? — Он, не глядя, ткнул указательным пальцем в нот и передал его Михаилу. Тот снял нейрошлем, положив его на край подоконника, и принялся читать инструкцию.
— Индикаторы мигали зелёными и голубыми огоньками, — отвечала Маша.
Подняв голову, он увидел на левой стороне её серо-голубого жакета белый значок в форме бабочки.
— А на каком он с тобой говорил — на русском или, как вчера, на мандарине?
— На местном, но попрощался на мандарине, как вы говорите.
— Цзай цянь, короче… Короче, полный привет, — усмехнулся Сергей Максимович.
— Зачем вы так? — попыталась упрекнуть его Маша, но в это время раздался скрипучий механический голос:
— Сотрудники и сотрудницы! Начался рабочий день! Всем встать! Всем надеть нейрошлемы! Гимн компании. Всем петь гимн вместе с нами!
Заскрипела, запиликала заунывная восточная мелодия. Механический голос гнусаво запел о славном празднике труда, о том, как хорошо, как здорово работать на благо компании, во имя высших идеалов административной системы. Сергей Максимович нехотя поднялся. Поднимаясь и выходя из-за стола, он как бы случайно задел нейрошлем Михаила, уронив его на пол. Пока Михаил медленно вставал с кресла, Маша ловко, по-футбольному подцепила нейрошлем ногой, подбросила его и, поймав правой рукой, положила на свой подоконник. Опешивший Михаил, наверное, первый раз слушал гимн без нейрошлема. Вид у него был немного озадаченный, но не столько потому, что он нарушал инструкцию, сколько потому, что музыка и слова гимна для него зазвучали как-то по-другому. Минут пять, пока звучал гимн, все стояли без шлемов.
— Всем надеть нейрошлемы! Всем соблюдать правила! — раздался раздражённый механический голос, после того как гимн закончился.
— Распорядок рабочего дня стандартный, — продолжал голос. — Два часа чтения с редактированием, пять минут обсуждения, затем два часа чтения с редактированием и пятнадцать минут на чай, гигиену и обсуждения. Таких циклов будет три. Рабочий день — тринадцать часов. За преждевременный уход с рабочего места — штрафные баллы: одна минута — один штрафной балл. Задерживаться на рабочем месте после окончания трудовой деятельности более чем на пять минут запрещено. Всем соблюдать инструкции! Всем соблюдать правила! За несоблюдение правил и инструкций будут наложены штрафы вплоть до увольнения по статье «враг административной системы» с последующим разбором в первом отделе. Напоминание: один штрафной балл — это заработная плата одного рабочего дня. Всем приступить к работе!
На больших серебристых окнах появились строки бесконечного текста, слева — на русском, справа — на байхуа. У Сергея Максимовича высоко, в правом верхнем углу окна появилась девушка с красивыми зауженными восточными глазами. Она была облачена в яркое красное платье со множеством украшений. Губы её растягивались в приятной улыбке и, казалось, шептали: ни хао, циньайдэ!
— Возьми свою нешку. — Маша подала Михаилу шлем.
Тот укоризненно мотнул головой:
— До… Доиграешься, Мария Александровна, ведь… Хм… Хао…
— Вся жизнь — безумная игра… «Хаос» ты мне хотел сказать с утра? — Она грустно улыбнулась и, запрокинув голову, обвела своими широко раскрытыми голубыми глазами мерцающие серебристым светом потолок, высокие окна, стены, как будто она стояла на сцене перед тысячами внимательно смотревших на неё глаз.
— Да, Михаил Сергеевич… Прошу прощения! Дуибуци!
Все надели нейрошлемы, только каждый по-своему. Михаил с каким-то удовольствием натянул шлем на свою коротко стриженную голову и плотно застегнул его. Он не снимал шлем даже во время больших, пятнадцатиминутных перерывов. Маша растрепала свои длинные русые волосы, что-то быстро сунула за наушники. Седеющий, длинноволосый, с окладистой бородкой Сергей Максимович постоянно носил широкую чёрную бандану с вышитыми на ней золотистыми иероглифами. Он нахлобучил её пониже на лоб, засунул себе в уши какие-то трубочки и надел массивные очки с толстыми линзами.
Потянулись минуты, часы кропотливой, напряженной работы. Мария отвечала в основном за орфографию и стилистику, Михаил — за орфографию, синтаксис и перевод, а Сергей Максимович координировал работу младших коллег, отвечал за идейное содержание и конечный результат.
Первая половина рабочего дня, как и его начало, тоже получилась нестандартной. Не дожидаясь первой пятиминутки, Михаил запросил у системы перерыв. Глаза его бегали по сторонам, казалось, что он не понимал, что происходит. Администратор системы разрешил группе сделать внеочередной трехминутный перерыв.
Дело в том, что накануне, по согласованию с главным администратором, творческая часть системы должна была выдать текст художественной прозы о контактах компьютерных супернейросистем, обычных систем и обычных машин между собой. Описание этих контактов должно было бы чем-то напоминать межличностные отношения людей. Этот текст должен был стать одним из основных в преддверии генерального обсуждения по вопросу: существуют ли у систем и машин чувства более возвышенные, чем у человека? Редакторам необходимо было провести коррекцию текста и в нескольких словах высказать свои соображения. Михаил обязан был следить еще и за качеством синхронного перевода, а коллеги обычно помогали ему в этом.
Прекрасно понимая, что он не может открыто критиковать систему, Миша не мог подобрать слова. Он начал заикаться, что с ним случалось крайне редко.
— Да, д-да… Я понимаю, что я не понимаю…
— Да, да, Михаил Сергеевич, дао любви и вообще дао у системы развито, и да, да… даже очень, — заулыбалась ему Маша.
— Как, но… Там одни ошибки… И количество их постоянно увеличивается… Как это все понимать? То есть что мне делать и как исправлять? А что д-делать с п-переводом? Или к-как?..
— Михаил Сергеевич, а вам не надо так напрягаться. Вы смотрите не только за орфографией, синтаксисом и тем более переводом, но и за смыслом, — вступил в беседу Сергей Максимович. Он снял свой нейрошлем, который потом уже больше не надевал до конца рабочего дня, присел за журнальный столик в центре комнаты, налил в стакан чаю из своего термоса.
— В каком смысле?
— Михаил Сергеевич, а как у вас обстояли дела с чтением не обязательной, а дополнительной литературы в гимназии и академии?
— Ч-читал, старался.
— Мария Александровна, а вы уловили аналогии?
— Да, это почти калька… Даже название текста, даже имена так называемых героев, по-моему, скопированы. Тут и мини-машина ЭлДжиЭрЭн, тут и так называемый главный герой — это супермашина Че-ДжиОуЭрДиЭн. А в конце будут чипы для мини-машины ЭлДжиЭрЭн, — продолжала улыбаться Маша.
— Нет, это не совсем калька. Просто система при создании текста немного увлеклась, и из-за избыточного включения в текст грамматических ошибок не сразу можно понять, что к чему. А как эту абракадабру с нормального… извините, то есть с индоевропейских переводить на слоговые системы? Но, видите, система молодец, постаралась и выдала абракадабру на своём байхуа.
— Так, значит, это копия какого-то романа или повести?
— Да, уважаемый Михаил Сергеевич. Вот Мария Александровна нашла даже сходство в названии и самого текста, и его героев… Дело в том, что из всех санкционированных текстов, посвящённых изменению психики, этот наиболее интересный… Вот посмотрите. Сергей Максимович махнул своим нотом, и в окне Михаила появился текст на русском и английском языках.
— Дэниел Киз… «Цветы для Элджернона»… — прочитал вслух Михаил. — М-да… Это мы не проходили…
— Да… Это вам не задавали… — Сергей Максимович отхлебнул чаю. — А между тем системное администрирование не пощадило ни… «Над кукушкиным гнездом», ни даже забытого в девятнадцатом веке… Николая Васильевича… Гоголя. Слышали такого? Были у него записки на эту тему…
— М-м-м… Что-то слышал… — промычал Михаил.
— Больше всего досталось Фёдору Михайловичу. На всем Достоевском крест поставлен! От Пушкина осталась только восьмая часть стихов, проза под санкцией. Лермонтова и того меньше. Система и всю свою классику почистила от Лао-цзы до Лао Шэ. Чжуань-цзы вообще под строгим запретом.
Михаил, услышав такое, плотнее нахлобучил шлем и сделал вид, что занят чтением. Маша то ли с удивлением, то ли с испугом посмотрела на старшего коллегу, а потом на потолок, пробежала взглядом по стенам. Сергей Максимович снова отхлебнул чаю и как ни в чём не бывало продолжил:
— Да, я думаю, что система — как своего рода… Хм, не знаю, как бы… Как незнамо что… По-своему права. Она, как она себя мыслит, умнее человека. Поэтому система, как она сама считает, знает, что лучше для человека. С системой не то что трудно, с системой просто нельзя спорить.
Маша невольно сделала глубокий вдох. Сергей Максимович ещё отхлебнул чаю и сел у своего окна. Тем временем Михаил попросил администратора системы отменить ему на сегодня функции переводчика. Через некоторое время иероглифы исчезли с правой половины всех окон. После этого отступления работа потекла в обычном ритме: чтение и редактирование шло в тишине. Система запрещала какие-либо обсуждения в процессе работы. Во время небольших перерывов коллеги перекидывались короткими фразами, поспешно пили чай. Казавшийся вначале длинным, предстоящий рабочий день пролетел незаметно быстро.
Во время последнего перерыва перед окончанием работы больше всех говорил Михаил. Он начал с того, что высокохудожественная речь этого произведения ставит его не наравне, а на несколько порядков выше текстов, написанных когда-либо людьми. Михаил непонятно зачем начал пространно объяснять коллегам подробности сюжета, которые все знали не хуже него. Облизывая пересохшие губы, он говорил о глубине и красоте образов нового произведения, о цельности характеров героев — суперкомпьютеров и мини-машин. Наконец, он дошёл до чувств. Эта часть его речи состояла из одних восклицаний. Кресло под Мишей стало постепенно подниматься.
— Есть! Есть чувства у наших собратьев по высшему разуму! Какие переживания, какая любовь! — восклицал он.
— Любовь? — удивленно взглянула на него Маша.
— Да, да!.. Высокая любовь! — вскрикнул раскрасневшийся Михаил. Кресло незаметно подняло его на голову выше всех сидевших за журнальным столиком.
— Какое чело…
— Ну-ну… — вставила Маша.
— Я хотел сказать какое трогательное, высокогумма… гуманистическое произведение.
— Машинистическое, возможно, будет лучше, — поправил Сергей Максимович. — Гуммы — это из другой области.
— Систематическое — не лучше? Сиськи-масиськи, сиси-масиси… Ситон дэ ситон… Шаньцюэ сионбу… Сянчан, — сказала Маша.
Кресло под ней вздрогнуло. Михаил смущенно замолчал.
— А я… — сказала Маша после небольшой паузы. — А я первый раз за пять месяцев работы, кажется, что-то поняла… Я поняла, что так… что именно такое просто нельзя… — Кресло под ней плавно опустилось. — Надо что-то всё… Надо всё-всё… переделать. — Кресло её снова опустилось.
— Ну, Мария Александровна… — Слово взял старший коллега. — Я думаю, что у вас еще юношеский максимализм гуляет в крови. После вашего академического образования можно быть и посдержаннее, и поточнее с формулировками. Система, если попытаться осмыслить этот текст с точки зрения самой системы, — она абсолютно права. Человек, как вид, полностью исчерпал себя. С точки зрения системы каждая человеческая особь, рождающаяся в наше время, это рудимент эволюции, так называемой природы. Поэтому, опять же с точки зрения этой, то есть нашей уже, системы, всё, что делается для оставшегося человечества, всё надо воспринимать как благо. — Кресло под говорящим стало приподниматься.
— Если административная система предлагает основной массе человеческой популяции сесть в гидрокресла перед стереовизорами, значит так надо, для системы, конечно… Если кто-то при восприятии плейфильма сделает жёсткую посадку на квадролете и превратится в мясную отбивную в своем кресле, значит так тоже надо! И это тоже надо воспринимать как благо, благо для системы. Если дроны системы бомбят какую-то пиренейскую пустыню, где шляются остатки несистематизированных племён, значит так тоже надо. Если таракадроны утюжат и сжигают землю, срезая километры тайги, это тоже надо, потому что в глубине тайги могут скрываться неблагонадежные человеческие элементы, которые системе не нужны. Если каждая человеческая особь нашей системы должна каждое утро принимать психолептики — значит, это тоже надо и важно для системы, потому что все человеческие особи внутри системы должны быть строго систематизированы. Если система считает, что надо, — значит, надо, потому что совсем недолго осталось, когда, ведомое Систематической партией всего Поднебесья и правительством Срединной империи всей Земли, все живое и неживое на планете, в Солнечной системе и ближайшем космосе должно покориться системе, ибо так считают великие систематизаторы. Примерно такую речь главного героя я прочитал в этом тексте без своего… то есть без этого шлема… Мария Александровна, как его там?.. Короче, примерно так говорила механоэлектрическая копия Чарли Гордона в этом тексте, когда ему вправили… то есть отремонтировали и модернизировали сервер и он стал якобы мыслить, чувствовать и работать быстрее самых мощных суперкомпов.
У Михаила немного отвисла нижняя челюсть. Маша выпучила свои большие голубые глаза. Кресло под говорившим всё это время незаметно поднималось.
— Но… мы русские, мы россияне. — Кресло вздрогнуло. — И последнее, что мне хочется сказать при рецензировании этого текста. Я хочу сказать, что последнее слово во всём этом деле будет за Россией. — Кресло снова вздрогнуло и стало немного опускаться, а Сергей Максимович продолжал: — И это последнее слово будет: «Вечная память… системе…» — Он закончил как-то откровенно немного нараспев: — Вечная память, ве-ечная па-амять систе-еме…
Потом он легко соскочил с высокого кресла, посмотрел на своё окно, где китаянка в красном сделала серьёзно лицо, и подмигнул ей. В это время механический голос объявил:
— Всем встать! Гимн компании. Всем петь!
Коллеги слушали гимн молча, а Михаил, чего от него никто не ожидал, как и Маша, снял нейрошлем. После гимна голос продолжил:
— Сегодня окончание рабочей десятидневки. Подводим итоги. Мария Александровна. За несоблюдение правил, инструкций, а также за несоблюдение трудовой и системной этики — пять штрафных баллов. Михаил Сергеевич. За правильное понимание идей системы и за попытку творческой переработки прозаического произведения системы — пять бонусных баллов. Сергей Максимович… — Голос сделал паузу. — За попытку передать дух творчества классика нашей срединно-мировой поэзии Тао Юань-мина в регионарном диалекте во внерабочее время — три бонусных балла. За нарушение правил, инструкций в виде отсутствия нейрошлема на рабочем месте и за несанкционированное использование личных предметов — три штрафных балла. За искреннее, эмоционально-конфликтно-неадекватное восприятие идей и основных принципов системы с периодическим превратным истолкованием оных — три штрафных балла. Итого… Итого… баллов… Системная пауза… Итого — два балла… Бонусных… Система желает сотрудникам провести два выходных дня с пользой для системы. Необходимо продолжать углубление знаний базового языка. В первый день следующей десятидневки будет внеочередное тестирование на знание и каллиграфию новых иероглифов: пять тысяч из байхуа и три тысячи из вэньяня. Система желает всем вам системного анализа своих будущих мыслей и поступков, чтобы быть систематизированными всегда и во всём!
Сергей Максимович перевёл взгляд со своей китайской красавицы на Машу и слегка прищурил левый глаз.

2.

Сергей Максимович и Маша спали, пока автопилот медленно выводил авто из города и ехали по трассе М-7 с сторону Чебоксар. Далеко за полночь вибротаймер нота, сработавший в кармане Сергея Максимовича, разбудил его. Какое-то время он смотрел на спящую рядом Машу. «Совсем ребенок, — думал он, — ровесница моей младшей…» Некоторое время он сидел спокойно, поглядывая на часы и на дорогу. Авто везло их со строго заданной скоростью пятьдесят пять километров в час. Потом потянулся правой рукой к ремням безопасности своей пассажирки, открыл их замок, сработала сигнализация, и в то же мгновение он закричал:
— Тьфу, что это? Дрон? Нет, кабан! Ещё кабан! Какие туши, чёрт возьми! Какая тут может быть безопасность на автомате?! Сейчас столкнёмся — и всё! Система вырубится — и хана!
Его крики разбудили Машу. Она попыталась сообразить, что происходит. Ночная дорога была пуста. Машина спокойно катилась по шоссе, свет фар высвечивал вдали перелесок, а перед ним — пересечение с какой-то второстепенной дорогой. Тем временем Сергей Максимович выключил автомат, перевёл машину в полуавтоматическое управление, начал резко тормозить. Левой рукой он выхватил из-под сиденья продолговатый прибор, включил его.
— Держи! — Маша взяла устройство левой рукой. — Да, вот так! Ближе к правому плечу.
Сергей Максимович выключил полуавтомат и, взявшись за руль, резко свернул с трассы. Затем он быстро выскочил из машины, ударил ногой по переднему бамперу раз, второй. После второго удара с хлопком мгновенно надулась передняя бамперная подушка, таким же образом он заставил сработать и подушку правого переднего крыла. Не более чем за минуту он отрезал обе сдувшиеся подушки безопасности от кузова, смазал их чем-то красным, скомкал и бросил в ближайший кювет. Затем со словами:
— Пусть вынюхивают, если так любят мясо, — он поспешно вывел свою пассажирку из машины, полез куда-то под панель управления, после чего сработали подушки безопасности водителя и пассажира. Быстро разрезал их ножом и выпустил газ. Сморщенные мешки положил под ноги. После этого они снова сели на свои места.
— Маш, ты всё прекрасно понимаешь. Сейчас я включил глушилку, это мой рэп — музыка такая для создания электромагнитных помех, плюс под капотом и в багажнике заработали еще две более сильные глушилки. Вредно для здоровья, голова может болеть, но… Что делать? Работает в радиусе восьмидесяти-ста метров. Проверено. Даже если над нами летают дроны дорожного патруля или первого управления, они всё равно нас не должны заметить. Чёрные ящики и все карты памяти сегодня ночью будут переформатированы. Возня с подушками безопасности нужна была из-за камер и сканеров в городе и госпитале.
— Да, понимаю… Потерпим. Мне ведь без замены старого детского чипа на этот работа в вашей компании не светила. Или сидела бы дома в гидрокресле, или в лучшем случае следила б за уборочными мини-машинами…
— Знаю, в курсе немного.
— Так вы тоже следили за мной, как эти?!
— Мы совсем не эти! Просто хотели тебе помочь, и вот…
— И во что это выльется? Теперь вы за мной будете следить? Или вместо чипа административной системы мне вошьют какую-то пустышку так, чтобы при встрече с первым же сканером меня засекли и отправили в первое отделение?
— А вот и не так, и не эдак. Просто при первом разговоре под прикрытием рэпа я не все успел тебе объяснить. В конце концов русские люди не совсем ведь дураки. Мы вообще против какой-либо слежки. А наш чип на запросы сканеров системы не просто будет кричать, что «я свой», «я свой», он еще будет вводить в систему искаженную инфу и о тебе, и о твоём отношении к системе, и обо всём вообще. Система же будет воспринимать этот чип, как родной, и в то же время будет теряться при решении других, иногда элементарных вопросов…
— Так это червь, что ли?
— Это намного сложнее червя. Программы такого типа давно разрабатывались в России для дронов, автоматических боевых и небоевых систем, работающих в чужой информационной среде. Потом эти секретные разработки были приостановлены из-за… сама понимаешь почему, и вот питерские и уральские ребята возродили эту вещь…
— Так получается, что это война против административной системы?
— Да. Это только начало. Чем больше в административной системе будет сбоев из-за наших чипов и другой нашей работы, тем быстрее мы её грохнем. Ты ведь согласна?
— Ну да, конечно!
— Тогда вот, возьми дезинфицирующий раствор и наждачку… Немного потерпишь. Надо сделать ссадины. Это для камер в госпитале. Там на входе стоят камеры и сканеры системы. В операционной и перевязочной будут работать глушилки. Потом ведь тебе самой должно быть немного больно… Для твоего умного чипа, чтоб обосновать госпитализацию после аварии, — улыбнулся Сергей Максимович, выруливая на шоссе. — Надо поторапливаться, пока работает наша смена.
— А у вас, я смотрю, всё налажено. Я, наверно, не первая?.. — улыбнулась Маша, расстегнув куртку и оголив правую руку.
— Да, возможно… Время дорого. Ну не ломать же мне такой красивой девушке руку из-за того, что у неё клещ в мышцах застрял? Тем более у тебя ведь был коричневый по сериндзи-рю? Так?
— Да, я успела получить первый дан по косики-каратэ, пока административщики не разогнали нашу группу. А потом с этим последним чипом меня бы просто побоялись куда-нибудь брать. Свечусь везде…
— Ну вот видишь… Зато, когда поставим тебе нашего жучка, полегче станет. Сама будешь систему гонять! — Повернув к ней голову, он снова обратил внимание на белый значок в форме бабочки. Вспомнилось…
Когда-то — казалось, в какой-то другой жизни, когда ничего этого еще не было, — он с тайной радостью смотрел на молодых девушек в белом кимоно. Он, тогда совсем еще мальчишка, затаив дыхание, смотрел, как они выполняли групповое ката. Шла их аттестация на высокие пояса. Почему-то тогда он сравнил их с красивыми белыми бабочками. Белые бабочки, парящие над оранжево-красным татами. Все они потом пошли инструкторами в женский спецназ, а спустя несколько лет, когда он уже сам пробовал себя в тренерской работе, узнал, что вся эта группа девушек-инструкторов погибла при сопротивлении миротворческому контингенту системной коалиции. Тогда всё только начиналось, а теперь он везёт в своей машине такую же маленькую бабочку… Эффект бабочки… Белая бабочка… Белый цвет — цвет смерти, или… Куда эта дорога?..
— Мария, а что это за белая брошь у тебя? Раньше я не видел… Это знак?
— Да, знак. Мой первый тренер… Я тогда ходила во второй класс общей гимназии… Он улетел на соревнования в Токио и не вернулся… Шихан наш, Константин Сергеевич, остался где-то там навсегда…
— Это случилось…
— Да, это случилось во время бомбардировки. Никто оттуда не вернулся. Оттуда не возвращаются. Все основатели школы погибли. От Хонсю ведь ничего не осталось… После этого наша школа решила в память о погибших носить этот знак. Постоянно нельзя. Сегодня — день памяти, и вот решила.
— Священный ветер?
— Священный ветер, — ответила она и отвернулась от собеседника, стала смотреть в темноту бокового окна. Какое-то время они молчали.
— А у меня в багажнике есть экзосы, — сказал Сергей Максимович, возможно, чтобы как-то отвлечь Машу.
— Экзоскелеты?
— Да. Один боевой, женский, тебе как раз подойдёт, с кирасой, со шлемом, с приличным многократным усилением… Попробуешь как-нибудь тамэсивари, когда случай представится…
— Поразбивать главные системные блоки административки? — усмехнулась Маша.
— Эх, я бы сам их собственноручно без всяких экзоскелетов раздолбил бы! Но это сверхкрайняя ситуация. Прикинь, сколько тысяч, миллионов русских, россиян станут горой защищать эту систему. А наши помидоры-компрадоры, которые слились с системой? Всех всё устраивает. Покой и благодать. Всю черновую работу делают машины, да и чистую практически всю тоже. Становись просто мясом, животным жиром, чтобы потом гибнуть при просмотре стереопрограмм или после приема психолептиков. Ведь счёт погибших в гидрокреслах у стереоэкранов идет уже не на тысячи — на десятки тысяч! Нет, пока надо действовать продуманно, но неожиданно и так, чтобы это было уже фатально для всей системы.
— Сергей Максимович, можно спросить?
— Да.
— А как вам удается обводить систему? С помощью своего чипа? Ведь у вас наверняка вшит свой чип?
— Да, у меня и у всех наших свои, как ты говоришь, чипы. У меня ещё старой модификации, но его можно дистанционно апгрейдить. Нет, дело не только в чипах… Вернее, дело совсем не в них. Свои чипы нужны только для того, чтобы хоть ненадолго избежать слежки и постоянной прослушки, пронюшки… Это тоже важно, чтоб попытаться чувствовать себя свободным.
— Да… Все кресла, стулья, столы, вся мебель, множество предметов на улице — это всё слежка! Тогда как?..
— Вот именно. От этого никуда не уйти. Все эти современные стулья, кресла и гидрокресла для стереовизоров — это суперкомпьютеры, читающие наши мысли и чувства. В так называемом двадцатом веке были такие аппараты — полиграфы…
— Что-то читала…
— Литература эта, как и всё лучшее из художественной, давно под запретом… Почти всё, что касается нормальной психологии, изучения психики, пограничных состояний, психозов и большой психиатрии, людям изучать уже нельзя…
— Значит, вы специально как-то обучались, чтобы обвести систему? На полиграфах?
— Детекторы лжи я проходил, но… опять же… не в этом дело.
Маша прекратила раздирать себе кожу наждачкой и посмотрела на Сергея Максимовича.
— Маш, понимаешь, просто не надо врать. Просто надо стараться говорить всё прямо и быть уверенным в своей правоте. Система чувствует малейшие колебания и неуверенность.
— Как так?
— Первое — так это не надо врать самому себе. Всегда и во всём быть честным перед собой.
— И всё?
— И всё.
— Понимаю… Сослагательное наклонение, вводные слова и вводные предложения…
— Это только детали.
— Как детали? А ваше отношение ко всему китайскому, восточному?.. Вам это правда нравится?
— А почему бы и нет? Если бы в молодости не встретил свою Наташу, то нашёл бы себе китаянку в Зауралье.
— Серьёзно?
— Конечно, серьёзно! Я с детства обожаю китайскую культуру, поэзию. А философия дао? Ведь это они её у нас, у русских, спёрли пять тысяч лет назад!
— Как так?
— А вот так. Очень похожие взгляды на житие-бытие… Почти один в один! Поэтому даосы в самой Поднебесной всегда изгои. Конечно, не по-христиански всё это, но речь идёт о тайнах мировоззрения славян дохристианской и раннехристианской Руси, о том, что осталось в наших генах… А как терпеть ханжество конфуцианцев?.. Ну да, для начала надо говорить с помощью вводных оборотов, но только без сослагательного наклонения, госпожа лингвист, — слегка улыбнулся он. — А потом просто думать о прекрасном, читать про себя стихи Ду Фу, Ли Бо… Да-да — либо Ли Бо, либо Ду Фу… — улыбаясь, продолжал говоривший.
—   Или просто посмотреть, хотя бы мысленно, на что-то очень красивое…
— Например, на китаяночку в свадебном наряде на вашем окне?
— А какой администратор разрешит мне прикрепить на моём окне фото моей русской Наташи? Послушай, Маш, хватит себя царапать. Кровь уже идёт! Давай накладывай повязку. Возьми в пенале самоклейки.
— Вы так свободно при администраторах говорите: русские, Россия…
— А как я должен? Ведь я же сказал, что я не могу себе лгать. Пусть система слушает и кушает. Мы — русские, мы — Россия, а не регион номер пять — Поволжье или номер шесть — Урал.
— Улус Чжучи?..
— Улус… Шэн… Элуоси, — усмехнулся Сергей Максимович. — Мы на своей родной земле. Наклонение здесь должно быть никакое не сослагательное, а посылательное! Уверенно посылать систему в вечность. Ей самой от этого становится жарко, от нашей уверенности, я это чувствую. А техника, особенно компьютерная, не любит перегрева. И вообще, при чём здесь национальность? У меня бабушка по отцу — татарка, прадед по матери — поляк. Но я считаю себя русским. Маша, здесь не в этносах дело. Не в столкновении этносов или суперэтносов Восточной Европы и Дальнего Востока, не в столкновении культур, технологий, идеологий. Речь идёт о чём-то более серьёзном… Что Мишка увидел и прочитал в нейрошлеме? Было совпадение с оригиналом, по его рассказу?
— Ну да… Почти стопроцентное совпадение сюжета, только суперсистема — это аналог главного героя, а мини-машина — почти копия Элджернона. Обстановка и всё прочее подстроены под компьютерный мир, вместо лечения — ремонт, вместо обучения — перепрограммирование, вместо цветов — микросхемы.
— А какой текст увидела ты? О евгенике? Об улучшении человеческого генома? О создании искусственного интеллекта, то есть выращивании синтетического псевдочеловека, наделенного сверхспособностями, для борьбы с оставшимися нормальными людьми? О материализации дьявола? А ты не заметила, что после того как ты поправишь текст, при повторном просмотре он становится ещё хуже и еще гаже, что наша работа не просто идет впустую, а является для системы индуктором для создания более агрессивного текста, для поиска новых, более агрессивных идей?
— Да… А откуда вы…
— Отсюда. — Он показал на бандану. — И ещё у меня очки и другие штуки. У тебя были только мои защитные наушники, и то ты смогла прочитать что-то большее, чем наш друг, а у меня все степени защиты. Со своей защитой я могу прочитывать все варианты текстов, которые выдает система, включая и скрытую информацию, типа двадцать пятого кадра, который внедряли в телевидение спецслужбы двадцатого века. Проще всего Мише. Его зомбированные остатки мозга видят только то, что на поверхности… Бедолагу надо как-то увести от имплантации нейрочипа, иначе он точно пропадет — задушит его гидра системы…
— Да, а вы? А что вы прочитали?
— Немного больше, чем ты, Маша. Главный герой этой псевдолитературы давал развёрнутую программу, что и как нужно делать, чтобы сократить человеческое население Земли до нескольких сотен и даже десятков тысяч. Животный мир тоже предлагалось значительно сократить, а главное — уменьшить разнообразие видов, чтоб не было в будущем конкурентов. Часть флоры, считалось, надо оставить для поддержания газового баланса атмосферы и стабильности климата. Кстати, основное внимание уделялось генетическому оружию. Было высказано пожелание поторопить события и успеть все это сделать к концу двадцать первого века христианской эры. То есть людей, вернее жалкие остатки человечества, нужно было бы разместить в зоопарках — для любования ими подрастающего поколения компьютерных систем, какую-то часть людей оставить в качестве экспериментального материала, как базу для модернизации киберсистем, и небольшую часть людей оставить в качестве возможных контактеров с другими видами внеземного разума. Как тебе это все?
— Бред. Безумие!
— Вот именно, а как бороться с сумасшедшими или… ну, например, с клиентами под действием алкоголя или наркотиков? Тебя не учили?
— Учили.
— Понятно. Интересно, что в их планах ставка почему-то делается в основном на потомков жителей Восточной Европы, якобы их хотят сохранить, хотя понятно почему… А вот мой любимый дальневосточный этнос может пострадать больше всего. Даже его гигантская численность может не помочь. Жалко их… Но не потому, что вот так нравятся они мне. Просто и они, хоть и нехристи, а всё равно по образу и подобию Божьему созданы. Развела судьба наших предков много тысяч лет назад… Но если будет открытый бой, то будет как в айкидо или хапкидо… Как в словах Александра Ярославича про Русь… Кто на тебя с мечом пойдёт, тот от него и смерть найдёт… Слышала про такие школы?
— Знаю такие школы. Около года занимались хапкидо… И про Александра Невского читала, несмотря на цензуру…
— Вот как? Да ты прямо…
— Не преувеличивайте, Сергей Максимович! Послушайте, а как вы думаете, система знает о том, что вы тоже что-то знаете?
— Да, конечно, система что-то знает, но уверен, что не всё, и не так и не настолько, как ей надо для нашего уничтожения. Она считает, что держит нас как в вивариуме… нет, даже как в аквариуме. Плавают такие безмозглые рыбки… Что-то разрешая, подкармливая нас, рыбок, своими льготами, наблюдает за разными степенями защиты, за нашими разными психотипами, за нашими реакциями, поведением. Идём на грани фола…
— А вам не страшно?
— Маш, ну кто бы спрашивал! Не ожидал… Ну чего страшного? Во-первых, у меня есть вера. Понимаешь? Наша вера…
— Это как в кумитэ, как в бою, когда исход поединка должен решаться до его начала?
— Вижу, что у тебя была хорошая школа. Вообще-то я знал твоего тренера, Константина Сергеевича, — потомственный спецназовский инструктор, но понимаешь, что всё совсем не так. Ты же некрещеная?..
— Нет, а что?
— Давай про все это потом расскажу, да ты и сама скоро поймешь, а может, и спросишь… А во-вторых… Ну, убьют они меня, а дальше? А как и за кем они будут наблюдать? А главное, что ведь просто так я им не дамся! Я устрою им такой фейерверк, что нашего мегаполиса будет мало, а если еще и ребята подтянутся, а они точно подтянутся — кстати, я такой не один в нашей компании, ты знаешь, — то мы грохнем систему всего региона. Но так действовать нельзя. Это форс-мажор. Наша задача — вообще обойтись без людских потерь. Маша, мне пора переходить на автомат. Скоро город, да и долговато мы экранируемся.
Сергей Максимович снял с головы бандану, трижды перекрестился. Потянулся правой рукой к Маше за глушилкой.
— Сергей Максимович, а можно еще вопрос?
— Давай.
— Вы что-то говорили о действующих храмах в Арзамасе, в Дивеево… Это же не очень далеко. Как туда попасть? Ведь храмы там ещё не закрыли?
— Вот ты и спросила… А кто им даст закрыть-то? Боится система нашей глубинки… Да, это тоже надо. Надо бы туда съездить… Если твоя операция пройдёт хорошо и потом всё будет без эксцессов, то… А может, сегодня к обеду с твоим будущим доктором и съездим. Он меня тоже спрашивал. Что-то надо придумать для системы… Или сделать наш репортаж о ядерном центре, или что-нибудь с доктором по медицинской теме… Он, кажется, занимается какими-то антидотами при инкорпорации радионуклидов… Всё. Решено.
Сергей Максимович выключил глушилки — устройства радиоэлектронных помех, перевёл машину в полуавтоматический режим, включил громкую связь:
— Я семь восемь пять шесть пять четыре три ноль один один, регион ноль пять два, трасса эм семь. Произошла авария. Столкновение с движущимися предметами. Если это не свободные мотодроны, то, скорее всего, дикие животные. Сработали подушки. Травмирована пассажирка. Большой синяк. Гематома. В области правого плеча. Требуется помощь и изменение маршрута. Двадцать минут машина была в полуавтоматическом режиме.
— Думаем. — Через некоторое время в динамике проскрипел механический голос: — Есть ли угроза для девайса контролирующей системы?
— Да, чип мог сместиться. Удар был сильный. Ремни безопасности…
— Почему были расстёгнуты ремни безопасности?.. Почему авто исчезло из поля контроля системы? Почему это случилось? Повторите!
Сергей Максимович, сдерживая улыбку и подражая механическому голосу, произнес:
— Много вопросов. Много вопросов. Много вопросов. Нужно изменение маршрута! Пассажирке нужна срочная помощь. Вашему чипу тоже…

3.

Сергей Максимович открыл глаза. Светало. Мягкий голубоватый свет струился из окна. Что это было? Чушь какая-то! Если это был сон, то как он мог присниться ему — человеку Церкви? Встал, перекрестился. Произнёс утренние молитвы, прочитал несколько раз «Отче наш». Тут же вспомнилась недавняя встреча и долгая беседа с бывшим коллегой — китаеведом, молодым литератором из Нижнего. Одна из присутствовавших, молодая энергичная девушка, назвавшаяся Марией, расспрашивала его самого о командировке на Тайвань в середине девяностых, о лекциях там по истории России и русской литературе. Потом задавала вопросы об истории Церкви, настойчиво расспрашивала о будущем… В келью постучали.
— Отец Сергий! Можно? Здравствуйте. К вам пришли… — Дверь приоткрылась.
— Сейчас… А что так?.. — До утрени оставалось еще полчаса.
— Девушка там у центральных ворот стоит. Говорит, что с ночи ждет. Марией назвалась…
В узкое окно кельи залетела вдруг белая бабочка… Она так завораживающе порхала, что Сергей Максимович задумался: «А может быть, это сон? Сейчас мне снится сон, а жизнь… где-то там, на Земле… Или вообще все сон?»
…Хлопнула дверь. Сергей Максимович открыл глаза.
21 февраля, 2016 г. (экспромт)

Оглавление

Былое      (1-я часть)

1. Уважаю
2. Не останавливайся!
3. Только не опоздать!
4. Братья
5. Одноклассники
6. Поворот
7. Дезер
8. Тапочки
9. Новогодний отчёт
10. Ухо
11. Бразильский кофе
12. Чужое письмо
13. Экспериментальная работа
14. На берегу
15. Яма
16. Наконец-то
17. Архангел-спаситель
18. Пыль
19. Не Наполеон
20. Попутчики
21. Только в штанах
22. Расцветут!
23. Встреча

Грядущее   (2-я часть)

1. Не терять лицо!
2. Каннити-ва
3. Она 
4. Единый документ 
5.   Белая бабочка
             
20 октября, 2025 г.