Сияние Софи. Часть 2. Глава 4

                Глава 4.

    Почель. Ранний вечер.
Прошло уже пять дней с тех пор, как Татьяна с дочерью гостит у бабушки.
   Ближе к вечеру, управившись с домашними делами, Татьяна, взяв полотенце и предупредив мать, направляется к пруду искупаться.
   Свернув у околицы на знакомую тропинку, через пять минут она уже выходит к воде.
   Этот пруд посещали жители её конца села, а у других был свой. И что было хорошо — находился он недалеко от дома. Даже крышу можно разглядеть сквозь листву деревьев, что тянуться вдоль поймы речушки. Речка, хоть и узкая, имела своё имя — Вьюн. Но этим летом она почти пересохла, и Татьяне даже не пришлось воспользоваться мостиком в виде перекинутой через неё широкой доски. Она просто перешла её по камушкам.
  На пруду никого не было. Местная детвора и молодежь, накупавшись за день, уже разошлась по домам помогать родителям в обычных вечерних делах любой деревни: наносить для полива воду, нарубить дров, пригнать и накормить скотину…
   Лишь догоравший, едва дымящийся на берегу костёр напоминал об их дневном присутствии.
   Осмотревшись, Татьяна ловит себя на том, что всё здесь почти как в детстве. И купались они на этом же месте. И также жгли костры, у которых, посинев от холода, грелись, с нетерпением дожидаясь, когда поджарятся нанизанные на палочку гольяны. Их, до черноты обугленных, ели просто так, без соли и хлеба. И слаще их, ей казалось, она ничего больше в жизни не пробовала.
   Опасаясь, как бы кто ненароком её не увидел, Татьяна отходит чуть в сторону, под тень раскидистой ивы, и быстро, но без суеты, снимает с себя одежду. Осторожно ступая босыми ногами по примятой траве, подходит к кромке берега и опускает руку в воду.
  …К вечеру вода почему-то всегда кажется теплее, словно парное молоко. Это не то, что на рассвете или днём.
   Выпрямившись, Татьяна проводит мокрой ладонью по распущенным волосам и, чуть поеживаясь, входит в воду. Длинные стебли кувшинок, ряска, то и дело цепляются за ноги. А мелкая рыбёшка назойливо тыкается своими мордочками в щиколотки, словно пытаясь укусить — но получается лишь приятное, щекочущее прикосновение.
   Зайдя глубже, Татьяна чуть слышно охает, окунается в воду и начинает плыть вперёд, неторопливо разводя воду руками
   …Плавать она умела хорошо — как, впрочем, и все выросшие в сельской местности, где имелся хоть какой-нибудь пригодный для этого водоем.
   Отплыв почти на середину пруда, Татьяна переворачивается на спину и раскидывает руки, позволяя телу спокойно покачиваться на поверхности. Так, лёжа на спине, начинает любоваться небом, в котором плывут редкие облака, стайками рассредоточенные по простору.
   Накупавшись вдоволь, Татьяна выходит на берег. Обтирается мягким махровым полотенцем, одевается и присаживается на старое, выбеленном ветром, дождём и временем сухое бревно. Смотрит на воду. Лёгкий ветерок нагоняет на берег мелкую рябь, которая, переливаясь в косых лучах вечернего солнца, убаюкивающе шевелит растущий по кромке камыш и осоку.
   Под тихое пение птиц в глубине ивняка и неторопливый шум волны, у Татьяны снова всплывают воспоминания…

                * * *

   Киткан. Последние числа апреля.
   Татьяна одна в доме. В зале, у гладильной доски, она аккуратно проводит утюгом по складкам школьной формы. В доме тихо, слышен лишь ритмичный шелест утюга.
   Вдруг раздаётся негромкий стук в дверь и женский голос:
   — Хозяева дома?
   Татьяна замирает. Быстро ставит утюг на подставку, идёт к двери, отодвигает штору…
   На пороге стоит Анастасия — мать Александра.
   Но лицу Татьяны пробегает удивление, почти растерянность. Она выходит в кухню и останавливается в нескольких шагах от гостьи.
   — Вам кого? — настороженно спрашивает она.
   Анастасия чуть приподнимает голову и осматривает помещение.
   — А Никитична где?
   С Татьяны медленно спадает напряжение. Её тревога — почти паническая, была вызвана мыслью: не случилось ли чего с Александром? Ведь он всё ещё болел — не оправился от той злосчастной простуды, подхваченной после купания в котловане.
   Татьяна начинает суетливо поправлять платье, причёску, словно сглаживая недавнюю неуверенность.
  — Тётя Люда на почту ушла, — отвечает она уже спокойным, обычным голосом. — Открытки с поздравлениями к Первомаю отправить. А дядя Юра на Невагли уехал, на открытие весенней охоты. А вы проходите, присаживайтесь.
   С этими словами Татьяна быстро подходит к столу и подвигает табурет поближе к гостье.
   — Да когда по гостям рассиживаться? — бурчит Анастасия. — По хозяйству дел полно.
   Тем не менее к табурету всё же подходит и нехотя садится на него.
   — А давно ушла?
   — Минут пятнадцать назад. Скоро уже вернётся. Посидите. Может, вас пока чаем угостить? У нас и пирог есть — свежий, с тётей вместе пекли!
   Анастасия качает головой, вежливо отказывается от угощения:
   — Да нет, дочка, спасибо.
  После короткой паузы, будто приглядываясь, она осторожно спрашивает:
   — А ты, как слышала ещё давно, из Почели к нам приехала?
   — Да, с Почели, — спокойно отвечает Татьяна. — Десятый класс в вашей школе заканчиваю.
   — Десятый… — тяжело вздыхает Анастасия. — Да… Вот и мой, недотёпа, тоже должен был в этом году школу окончить. Но мне кажется, что и девятый-то не окончит по-нормальному. То в первой четверти больше двух недель пропустил. То вот опять… в котловане нанырялся. Прямо и не знаю, как с ним ещё совладать.
   — Это вы про кого сейчас? — спрашивает Татьяна с притворным удивлением, хотя прекрасно понимает, о ком речь.
   — Да про кого же ещё? — Анастасия удивлённо поднимает брови. — Сына своего, Сашку!
   — А по-моему, вы не правы! — решительно вступается за Александра Татьяна. — Он совершил хороший поступок! И по этому поводу в школе даже "Молнию" выпустили! И вы должны им гордиться!
   — Не права, — по-доброму проворчала Анастасия. — Кто бы знал, как этих мальчишек тяжело растить. Всё-то им надо, всё куда-то лезут! И чем страшнее и опаснее, тем им интереснее. На улицу, как на фронт отправляешь. Всё сердце изболится, пока вернуться.
   — Что поделаешь… — тихо, по-женски вздыхает Татьяна, словно забыв, какой непоседой сама была в детстве. — Наверное, у них своя такая природа.
   Она на секунду задумывается, потом, будто между прочим, спрашивает:
   — Так вы сказали, что он должен был в этом году школу закончить? А что случилось до этого?
   Анастасия вздыхает, поправляет подол и, с давней болью в голосе, начинает короткий рассказ:
  — Да что с ним, дорогая моя, могло ещё случиться? И вспоминать-то тяжело… В пятом классе полез зимой на крышу коровника, чтобы с неё в сугробы попрыгать. Да с конька и сорвался, и полетел на другую сторону, что прямо под склон и ведёт. А там и снега-то нет, вымело, и высоко очень. Вот и расшибся. Внутренности отбил, селезёнку. Обморозился весь, пока схватились его. Мы уж думали — не выживет. Не знаю, кто за него тогда молился, но ничего, оправился. И вон, какой вымахал.
   Она качает головой, словно до сих пор не верит:
   — Но одно с отцом в толк не возьмём — как ему удалось перелететь через торчащие колья и не напороться на них. Ну ни как он не мог лежать сразу за ними! А ещё, когда болел, всё говорил, что к нему во сне лебедь белая прилетала, и крыльями его укрывала. Бредил… — заключает Анастасия.
   Татьяна устремляет на неё напряжённый, взволнованный взгляд:
   — А когда… когда это было?
   — В двенадцать с половиной лет. Как раз после Нового года. В тот день зимние каникулы заканчивались.
   Татьяна опускает голову и задумчиво трёт пальцами между бровей.
   Анастасия заёрзала на табурете, словно пытается сменить тему:
   — Ну, ладно, что уж там вспоминать… А тебе нравится здесь у нас?
   — Ну конечно! — встрепенулась от своих дум Татьяна. — И молодёжи много, и вообще… Наш-то прииск поменьше вашего будет.
   — Вот не довелось мне там побывать, — с досадой произносит Анастасия. — А ты дочка начальника участка Бориса Веснина?
   — Да.
   — А я, смотрю, ты на него чем-то похожа. Ещё раньше, на улице, тебя приметила. А спросить — неудобно! Да неужели у Бориса такая дочь — красавица?!
   Татьяна в смущении опускает глаза.
   — Да… — задумчиво продолжает Анастасия. — Сколько лет прошло… Мы тогда лет десять вместе с ним в одном бараке на прииске Албазино жили. Он-то помоложе меня был — годков на пять. А когда мужиков на фронт забрали, помогал нам: то рыбки наловит, то зверька какого добудет.
   — А он и сейчас охоту и рыбалку любит! Все отпуска в тайге проводит.
   — Вот-вот…  Хороший был паренёк, серьёзный. Так что, когда приедешь обратно домой — привет ему от меня передавай. От Ивановой Насти, из Албазино.
   — Хорошо, тётя Настя, обязательно передам!
   — А я-то, что зашла… — вдруг засуетилась Анастасия, раскрывая сумку, лежащую на коленях, и вынимая из неё пол-литровую банку.
   В это время на плите в кастрюле что-то закипает. Татьяна смотрит туда, берёт в руки полотенце и встаёт.
   Анастасия ставит банку на стол и добавляет:
   — Никитична мне мёда обещала дать. Сашку натирать да поить — хорошо от простуды помогает.
   Татьяна подходит к плите, аккуратно снимает кастрюлю.
   — А он у вас… — негромко произносит она, — ещё долго болеть будет? Ведь это последняя четверть! Нельзя так долго занятия пропускать…
   Она замирает, словно прислушиваясь к ответу.
   — С недельку, или чуть меньше, ещё побудет дома. Но к празднику уж точно выпишут — успокаивающе отвечает Анастасия.
   В это время в коридоре раздаются шаги, дверь распахивается — входит Людмила.
   — Ну наконец-то, объявилась! — с упрёком говорит Анастасия. — Я уж было собралась уходить.
   — Ничего, подождёшь, — отмахивается Людмила. — Не так уж часто ко мне заходишь.
   Она снимает плащ, косынку, вещает на гвоздик и усаживается за стол.
   — Банку принесла?
   Анастасия подвигает к ней банку:
   — Принесла. Вот, возьми, налей медку.
   Людмила берёт банку и протягивает её Татьяне, стоящей у плиты.
   — Танюша, сходи в кладовую, налей соседке мёда.
   Татьяна забирает банку и быстро выходит за порог.
   Проводив её взглядом, Анастасия оборачивается к Людмиле и, с тёплой улыбкой на губах, говорит:
   — Какая у тебя помощница ладная, да сноровистая такая.
   Людмила важно поджимает губы.
   — Да, приметная девушка. С ней я каждый день, вот уже почти год, как боевом посту. Только и слежу, чтоб ничего не случилось. Сестра, вон, каждую неделю звонит — что мол, да как. Если что, живьём меня съест потом. А что помощница, так это верно. Только она сейчас такая тихая. А по началу была ох упрямая, да своенравная! Сестра, видишь ли, подраспустила свою красавицу. Ни чего… Я тоже не зря тут сижу — перевоспитала её немножко. А что мне… И вижу, покладистее стала, и ласковее. Временами так и летает по дому: "Давайте я то сделаю, да это…" Я, честно сказать, и не нарадуюсь, что вовремя вмешалась.
   А за уроками всё равно почти не сидит. И как ей удаётся на четвёрки и пятёрки учиться — ума не приложу! И ещё я заметила: мне кажется, что она влюбилась тут у нас.
   Анастасия подвигается ближе, прищуривает глаза:
   — Неужели? И в кого?
   Людмила делает глаза загадочными, чуть склоняет голову:
   — Ну-у… Не знаю! Только ты про это никому, поняла? А то, если мой дознается… Так вот — вроде ни с кем и не гуляет, но чувствую, что тут что-то не то! Уж больно глазки её светятся, когда вечером с улицы приходит.
   Анастасия поправляет платок, вздыхает:
   — Ох… Время у них сейчас такое подошло — влюбляться. Мой Сашка и то привередничать стал: и то не одену, и это… Галстук модный ему подавай. А ведь сроду их не носил. И вроде такой тихий стал, всё о чём-то думает. И, что хорошо, учиться лучше начал.
   Людмила оглядывается на дверь и переходит на шёпот:
   — А про Сашку твоего я всё знаю. Я тут давеча Ленку Бойкину, Татьянину подружку, втихаря попытала. Думала, ненароком мне про Таню что обмолвится, а она тоже ничего толком не знает. Всё про других. А про твоего сказала, что у него любовь с Веркой Темлянцевой!
   Анастасия прижимает ладони к губам:
   — Да ты что?.. Да неужели с ней, с Темлянцевой? Вот сватья мне достанется!
   По лицу Людмилы пробегает ехидная усмешка:
   — И не говори, соседка… Я сейчас на почте была — так Маргарита сидит там за стеклом, вся такая из себя… Расфуфыренная, как королева. Я немного с ней поговорила — про то, да сё… Но сама знаешь, как с ней разговоры вести. Не зря ж её Графиней прозвали.
   — Это ты верно, — задумчиво отвечает Анастасия. — А дочка у неё, конечно, справная — вся в мать. Что тут греха таить…
   Она вздыхает, качает головой:
   — Жаль только, что и характером — тоже в неё. А что было-то… В магазине, под Новый год, когда в очереди за яблоками и мандаринами стояли, она такой скандал с бабами учинила, что та не там стояла, не приведи Господь!
   Анастасия усмехается, вспоминая:
   — А меня, между прочим, вперёд себя пропустила, ласково так: "Проходите, тётя Настя". А оказывается — вон что к чему.
   Она замолкает на миг, потом продолжает уже теплее:
   — Но мне бы лучше такую невестку, как твоя Татьяна. Уж больно она мне приглянулась! Всего-то немного с ней и поговорила, а будто с родной дочкой. Тепло от неё какое-то идёт… Душевное. И когда я к тебе вошла, она на меня так посмотрела…
   Людмила бросает на неё косой взгляд.
   — Вот про неё-то, милая моя, ты лучше и не думай. Я — против! Да-да… — добавляет она, заметив выражение лица Анастасии. — И не смотри так. Я не в смысле чего-то там, а вообще! Мне всего-то осталось с ней пару месяцев продержаться. А то приедут её родители, а тут уже и свадьба! Ведь у меня самой как было, как я со своим Юрием познакомилась… Я тебе не рассказывала?
   — Да когда? — удивляется Анастасия.
   — Тогда слушай…
   Людмила подвигается ближе к Анастасии.

   Татьяна заходит в кладовую. Сняв с полочки бидончик, отливает мёд в банку Анастасии. Поставив ёмкость на место, закрывает банку крышкой. Несколько секунд стоит неподвижно, затем подходит к оконцу. Прижимая банку к груди, устремляет немигающий взгляд вдаль…

   …Почель.
   В зале дома Татьяны стоит наряженная ёлка. В комнате девочки — мягкий полумрак. Сквозь морозные узоры на стекле пробивается лунный свет, заливая всё бледным сиянием. Таня спит, уютно свернувшись клубочком под одеялом.
   Внезапно она резко открывает глаза и садиться на постели.
   — Мама! Мама! — зовёт она громко, удивлённо.
   В комнату быстро входит мать в ночной сорочке. Подходит к кровати, садится рядом.
   — Мама! Я сейчас летала! — горячо говорит Таня. — Там, далеко… Мальчику очень плохо!
   Мать обнимает дочь, крепко прижимает к себе.
   — Это тебе приснилось, доченька… Приснилось! Спи, моя хорошая, спи…
   Она нежно гладит Таню по головке, убаюкивая.

   Татьяна снова стоит в кладовой у окна.
   — Сон… не сон… Он… не он?… — шепчет она растерянно.
   На мгновение её лицо замирает в сосредоточенном выражении. Потом она медленно разворачивается от окна и выходит из двери.

                * * *

   Вернувшись домой от Морозовых, Анастасия ставит сумку у порога и проходит в комнату сына.
   — Температуру мерил? — спрашивает она, глядя на лежащего в постели Александра с книгой в руках.
   — Да мерил, мерил! — недовольно бурчит он, ворочаясь под одеялом. — Нормальная. Тридцать семь и две. А ты где всё ходишь?
   — А тебе что? — сердито отвечает Анастасия, поправляя платок на голове. — Ещё перед тобой буду отчитываться. Где надо — там и хожу!
   Александр откладывает книгу на тумбочку.
   — Рубашку погладь. Я к Лёньке в гости схожу.
   — Я тебе сейчас схожу! — грозит пальцем мать. — Врач что сказала? Постельный режим! Нагуляешься ещё. Лучше чай попей. Я там в сумке мёд принесла. И пирог.
   — Где ты понабрала всего? — возмутился Александр, резко садясь в кровати и подбирая одеяло. — Нам что, есть нечего?
   — Не твоё дело, — отрезает она, глядя на него строго. — Люди угостили. И не меня, а тебя, между прочим.
    Затем, смягчившись, чуть тише добавляет:
   — У Морозовых была.
   — У Морозовых? — переспрашивает Александр с явным пренебрежением. — Ну и ешь его сама! Он у меня этой зимой все капканы поснимал в Угольном распадке. Четыре штуки целых! Где я теперь новые возьму?
   Анастасия поджимает губы и в упор смотрит на сына:
   — Скажи спасибо, что ещё участковому не сказал. А то, чего доброго, и посадили бы.
   С этими словами она разворачивается и выходит из комнаты на кухню.
   — Не посадили! — кричит вслед Александр, обиженно откидываясь на подушки. — Я шкурки не ворую! Меня Култын на свой участок пустил! И это ему в план идёт!
   С кухни доносится голос матери, спокойный, но с нажимом:
   — Ладно, охотник, лежи там спокойно и не возмущайся. А то моду взял — чуть что, так голос повышать. Вот брал бы лучше пример с неё…
   Александр кривит губы в ехидной усмешке, бросает взгляд в сторону двери:
   — С кого?
   — С кого, с кого… — передразнивает его Анастасия, разрезая принесённый из гостей пирог. — С неё! У Людмила такая славная племянница живёт — Танюша. Ты знаешь её?..
   Она бросает взгляд в сторону двери, прислушивается — но ответа нет. Пожимает плечами, снова поворачивается к столу и продолжает говорить с теплотой в голосе:
   — Она и медку тебе налила, и пирога отрезала. Говорит, что сама пекла. А глазки у неё!.. Словно небо синее. И всё прятала их от меня. Я заметила — стеснительная. А ресницы — длиннющие, да мохнатые! Я в жизни такой красоты не видывала.
   Анастасия кладёт нарезанные ломтики пирога на тарелку, берёт кружку с чаем и заходит в комнату Александра. Поставив на накрытый полотенцем табурет угощения, она, с надеждой в голосе, спрашивает:
   — Так ты знаешь её?
   Александр бросает на мать недовольный взгляд:
   — Я что тебе, Пушкин, всё знать?
   — Эх ты, недотёпа! — качает головой Анастасия. — Если бы не твои дурацкие игры, учился бы сейчас вместе с ней. А там, глядишь, и познакомились… Какие бы у меня внучата красивые были!
   — Какие тебе ещё внучата, а? — запальчиво восклицает он. — Тут температура высокая, а ты прицепилась!
  — Да, дождёшься от вас чего-то путного… — вздыхает она, махнув рукой. — Да знаю я уже, от кого ты мне своих деток приведёшь.
   Александр резко поднимается и садится на постель.
   — И от кого? — упирает он взгляд в мать. — Ну, скажи, от кого?
   — Знаю! Знаю, но не скажу! — с вызовом отвечает Анастасия. — Вот как ты мне отвечаешь, так и я тебе!
   Она гордо вскидывает голову и выходит из комнаты.
   Александр, почесав затылок, опускает ноги с кровати и с интересом смотрит на пирог.
   — Ты так всё и знаешь… — тихо произносит он. И по его лицу пробегает счастливая улыбка.
   Такого счастья для себя — пирога, испечённого самой Татьяной — он уж точно ни как не ожидал.

                * * *

   Маргарита торопливо подходит к калитке, быстро отворяет её, затем спешит ко входной двери и заходит в дом.
   В это время Вера стоит у зеркала и, не торопясь, расчёсывает волосы. Увидев в его отражении мать, она удивлённо спрашивает:
   — Ты что, мама, так рано на обед пришла?
   — Не спрашивай! — резко отвечает Маргарита, сбрасывая пальто.
   Она бросает его на спинку стула и решительно направляется к дочери.
   — Вера, мне надо с тобой серьёзно поговорить!
   Вера медленно поворачивает голову.
   — О чём?
   — О тебе! И не разговаривай с матерью, стоя спиной!
   Но та лишь равнодушно продолжает смотреть в зеркало, не прекращая расчёсывать волосы.
   — Ладно, — раздражённо бросает Маргарита. — Скажи мне, с кем ты гуляешь по вечерам?
   Рука Веры с расчёской замирает у виска. Она медленно поворачивается к матери вполоборота и смотрит на неё долгим, изучающим взглядом.
   — С кем? — наконец произносит она.
   Маргарита раздражённо стукает каблуком по полу:
   — И не отвечай вопросом на вопрос! Это дурной тон! Мне сказали, что ты с Александром Кузнецовым встречаешься. Это правда?
   Вера театрально округляет свои, и без того большие, глаза:
   — Кто сказал?
   — Люди сказали! И ответь, наконец, на мой вопрос!
   Вера молча отворачивается к зеркалу. Подносит лицо ближе к отражению, кончиком пальца разглаживает бровь.
   — Люди… — равнодушно произносит она. — Да, гуляю. И что из этого?
   От такого ответа дочери у Маргариты перехватывает дыхание.
   Вера… Я требую, чтобы ты прекратила с ним эти… твои отношения!
   — Это ещё в честь чего? — спокойно, но с вызовом, отвечает Вера.
   — Перестань мне так отвечать! — срывается мать почти на крик. Но, немного отдышавшись, продолжает уже ровнее, стараясь сдержаться:
   — Он не для тебя. Ты ведь и сама видишь. И почему ты со мной не посоветовалась?
   Вера резко оборачивается. В её глазах загорается недобрый огонёк.
   — Кто не для меня? — произносит она, глядя матери прямо в глаза. — Это ты сейчас в каком смысле сказала?
   Маргарита теряется на мгновение, не зная, что ответить.
   Вера, не давая ей прийти в себя, делает шаг вперёд, её голос звучит тише, но твёрже:
   — И долго ты думала? — она медленно выпрямляется. — Может, ты мне ещё напомнишь про своё родовое имение под Ленинградом?
   Она сжимает губы. И теперь в её взгляде — уже не просто обида.
   — Ну, хорошо! Я запомню тебе это.
   — Вера, ты не так поняла меня, — растерянно отвечает Маргарита. — И, во-вторых, не моё, а твоих дедушки и бабушки.
   Вера отходит на середину зала.
   — Какая разница?.. — выкрикивает она, оборачиваясь к матери. — Я что, тебе маленький ребёнок? Всё за твою юбку должна держаться? Уже не могу сама решать, что мне делать и с кем дружить? А с тобой, что советоваться? Ты и шагу мне ступить не даешь!
   Она делает шаг ближе, почти кричит:
   — С этой не дружи! Туда не ходи! Того не зови! Старшего брата так запилили, что он сбежал на стройку за тридевять земель! Зачем мне твои директорские сынки изнеженные, скажи?
   Выдержав короткую паузу, Вера добавляет, уже тише, но с вызовом:
   — А мне, да будет тебе более точно известно, приятнее с ним гулять. Каждый вечер.
   И, почти шепча:
   — И целоваться.
   Маргарита умоляюще складывает руки на груди.
   — Вера, ну пойми, что люди скажут? Рано тебе о любви думать. Мало ли тебе ещё в жизни парней встретится… Ты ведь только жить начинаешь.
   Вера с раздражением швыряет расчёску  на диван:
  — Что ты всё учишь меня?! Не лезь в мою личную жизнь, поняла? А если вы с отцом и дальше будете пилить мне мозги — соберу вещи, и уйду к нему жить! И никто, ни комсомол, ни участковый, не вернёт меня обратно, ясно?
   Она садится на диван, неприступно скрещивает руки под грудью.
   Мать подходит к ней, садится рядом, осторожно и тихо:
   — Верочка, ну извини… Я не так повела разговор. Прости.
   Нервы Веры не выдерживают. Она приникает к матери, прячет лицо у неё на груди и начинает тихо плакать.
   — Пойми, мамочка… ты просто его не знаешь. Никто не знает! А я знаю…  Он такой… он ни разу не накричал на меня, что бы я не сделала назло ему. И слова грубого не слышала. Мне возле него так уютно… так спокойно. Я с ним, как будто другая — не как с вами. Я его слушаюсь, понимаешь? Я во всём с ним согласна, а с вами — нет…
   Она поднимает на мать заплаканные глаза:
   — Отчего?… Он спросил меня тогда, почему я в пионеры не вступила — я вступила. Потом — почему я не комсомолка. И я вступила в комсомол. И если он мне завтра скажет: "Вера, пошли со мной на край земли" — и я пойду, мама. В чём буду — в том и уйду! И к вам не забегу попрощаться. Прости…
   Вера чуть сбавляет голос, почти шепчет:
   — А людям ты не верь. Это всё ложь. Я с ним всего два разочка погуляла. И то — не до рассвета. И он… он теперь совсем не обращает на меня внимания…
   Она всхлипывает, утыкается в грудь матери:
   — Мне сейчас и так тяжело… А ты…
Мать глубоко вздыхает и нежно гладит Веру по голове.