Ледяной человек

Набоков воспел катастрофу божественного, сорвавшегося с небесных рельсов в любовном упоении рассказчика. Его герой, счастливый свидетель, видит в громовых раскатах колесницу пророка. Я же предлагаю взглянуть на иное вторжение – не падение, а кристаллизацию; не ярость стихии, а ее тихое, методическое вторжение. Ибо мир пронизан не только порывами, но и структурами.

***

Началось с того предельного напряжения, когда воздух сам становится стеклом. Мороз пришел не ночью, не с ветром, а в полуденный час, незаметно, как мысль, еще не сформулированная. Солнце, тусклое, как перламутр, висело в белизне неба, и его свет не грел, а лишь подчеркивал хрупкость мира. Я сидел у окна, и мертвый сад за ним был не покрыт инеем – он был им переписан. Каждая ветка, каждый голый стебель превратился в филигранный чертеж, в узор, сложность которого была оскорбительна для человеческого глаза.

В этой мертвой красоте, я впервые ощутил Его. Он не спускался с небес. Он проступал из самого материала мира, из узоров на стекле. Сначала это было лишь движение в глубине ледяных орнаментов, перетекание света. Затем фигура обрела плотность, или, вернее, некую иную, неорганическую субстанциональность. Он стоял у окна снаружи, не больше моего роста, сотканный из игл и пластинок льда. Его лицо было гладким и лишенным черт, как у полированного камня, лишь две темные, как вода подо льдом, ямки отмечали глаза. Это не был ни старик, ни юноша. Это был сам принцип замерзания, воплощенный в подобие человеческое.

Он не был ни грозен, ни величественен. Он был – занят. Его движения были точны и выверены, как у часового механизма, лишенного цели, но не процесса. Он провел ледяным пальцем по раме, и рисунок на стекле усложнился, добавив в свою симметрию новые, невозможные спирали. Я понял, что он не творит, он упорядочивает. Он превращает хаос органической жизни в строгую геометрию смерти. И в этом процессе он потерял нечто важное.

Я открыл окно. Воздух ударил в легкие колючей морозной сухостью, и на мгновение мир померк. Существо не обратило на меня никакого внимания. Оно смотрело вниз, на застывшую землю, и в его безликом взгляде я прочел не гнев, как у набоковского пророка, а холодное, методическое беспокойство. Упорядочивая мир, он утратил фрагмент самого себя, ключевой элемент своего узора. Этот фрагмент выпал из общей структуры и затерялся в хаосе, который он поклялся побороть.

Не зная, зачем, я вышел из дома. Снег хрустел под ногами. Воздух был так холоден, что его, казалось, можно было расколоть. Я искал не колесо от колесницы, а нечто иное – осколок абсолютной ясности, кристалл, который не вписывался бы в общую картину ледяного узора. Я искал ошибку в совершенном чертеже.

Я нашел его у подножия старого дуба. Это был не бриллиант и не кусок льда. Это был обычный, обкатанный водой камень, гладкий речной галечник серого цвета. Но он был теплым. На фоне вселенского холода он излучал едва уловимое, живое тепло. В нем не было ничего божественного или сказочного. Он был просто – другим. Я поднял его.

Ледяной человек уже ждал меня. Он подошел, не оставляя следов на снегу, и протянул руку, похожую на сросток кварцевых кристаллов. Я положил теплый камень ему в ладонь. В тот же миг его безликое лицо изменилось – не выразило эмоцию, но обрело фокус. Две темные ямки глаз сфокусировались на мне. Теплый камень в его ледяной руке начал светиться изнутри ровным, жемчужным светом, и этот свет полился по его телу, достраивая недостающие звенья в его ледяном узоре. Он стал целым.

Он не поблагодарил. Благодарность – человеческая привилегия. Он просто медленно повернулся и, не дойдя до кустов, начал растворяться. Не таять, а именно растворяться, теряя очертания, впитываясь обратно в морозный воздух, в узоры на ветвях, в хруст коры. Через минуту его не было. Остался лишь сад, ставший еще более сложным, еще более совершенным в своей мертвой красоте.

Я пошел не к любимой, чтобы поделиться чудом. Я пошел к своему молодому ученику, который видел в искусстве лишь игру и самовыражение. Я вошел, не раздеваясь, и протянул ему еще теплый камень, который успел прихватить с собой.

– Держи, – сказал я. – Это деталь от механизма, который не видишь. Он сломался, и его починили. Теперь подумай и скажи мне: что хуже – когда божественное падает на землю от неуклюжести, или когда оно, стремясь к идеальному порядку, теряет часть себя и становится для этого зависимым от случайного прохожего?

Он молча смотрел на камень в своей руке. А за окном сад, переписанный холодом, молчаливо утверждал свой ответ.