Два образа одного маршрута. Из сборника Осенняя си

Такси стало моим коконом. В нём можно было спрятаться от самой себя, раствориться в ритме города, в чужих маршрутах и чужих разговорах. Я вела машину, будто вела диалог с собственной жизнью, которая зашла в тупик. И в тот вечер жизнь, словно устав ждать, послала мне два своих портрета.

Первая пассажирка ожидала меня в лабиринте дачных улиц со множеством тупиков и узких проездов. Она возникла из осенних сумерек в отблеске фар, и в её появлении было что-то тоскливо-знакомое. Она помахала рукой, и я притормозила. Дверь открылась, впустив внутрь струю свежего, прохладного воздуха и запах дешёвых духов, смешанных с запахом влажной шерсти.

Она была одета в рюликсовое темное, трикотажное платье-чулок с длинным рукавом, плотные колготки, которые мелкими складками неряшливо собрались на щиколотках, прикрывая задники матовых туфлей аля 80-ые. Длинные волосы цвета свеже покошенной  соломы предавали лёгкий шарм невзрачному,бесформенному её образу. Она тяжело уселась на сиденье, бросив рядом дешёвую, потрёпанную сумку.

— Давайте быстрее, — буркнула она, не глядя на меня.

Почти сразу же зазвонил её телефон. Голос у неё был плоским, монотонным, как осенний дождь.

«Да, еду уже… Нет, он не может, жена… Опять дела, дочка… Да знаю я, что он врёт… А что мне делать?»

Она говорила с подругой, и каждая фраза была полна тихой горечи и претензии — к миру, к любовнику, к жизни. А потом её взгляд упал на меня, на водителя, на безликую служанку её комфорта.

— Вы можете ехать побыстрее? — произнесла она уже в мою сторону, и в её тоне сквозило раздражение, словно я была частью этого общего заговора против неё.

Я молча кивнула, прибавив газу. Меня охватило странное чувство — не злости, а щемящей жалости, граничащей с отвращением. Она была похожа на старуху в лохмотьях, хотя, вероятно, ей не было ещё и сорока. Её женственность была похоронена под слоями обид и унижений. Она отдавала свою силу, своё время, свою душу в заложники чужому удобству, и это делало её пустой, выцветшей, старой.

Я высадила её у ярко освещённого гипермаркета. Она вышла, не попрощавшись,  растворившись в потоке людей, унося с собой свой невзрачный образ и своё несчастье.

И тут же, словно по воле незримого режиссёра, из тех же стеклянных дверей вышла Другая.

Она шла лёгкой, упругой походкой, несмотря на туфли на каблуках. В одной руке у неё были обычные продуктовые пакеты, в другой — несколько плотных, красивых кульков с логотипами бутиков, с ручками, завязанными изящным бантом. Что-то для дома, и что-то — для себя.

Она «впархнула» в салон — именно это слово пришло мне на ум. Лёгкое, воздушное существо. От неё пахло едва уловимыми, свежими духами.

— Добрый вечер, — сказала она, назвала адрес. Голос был тихим, мягким, как бархат.

Почти сразу ей позвонили. Она достала телефон, и её лицо озарилось тёплой, спокойной улыбкой.

«Да, я уже еду… Купила тебе новые рубашки… Маша уроки сделала? Молодец. Скажи папе, чтобы не забыл про родительское собрание… Я тоже вас люблю. Целую».

Она говорила о детях, о муже, о рутине. Но в этой рутине не было тяжести. Была забота. Была любовь. Была жизнь, наполненная смыслом.

После разговора она положила телефон в сумку и погрузилась в свои мысли. Лицо её стало сосредоточенным, но не напряжённым. Она решала в уме какие-то свои, важные задачи, и эти заботы не ломали её, а делали настоящей. Они были фундаментом её женственности, а не её могилой.

Мне вдруг захотелось подстроиться под её гармонию.

— Музыку сделать потише? — осторожно спросила я. —  Может окно закрыть?

Она встрепенулась, посмотрела на меня, и в её глазах не было ни раздражения, ни высокомерия.

— Спасибо, всё замечательно, — улыбнулась она. — Всё меня устраивает.

Эти слова прозвучали как благословение. Она была в ладу с собой и с миром, и ей не нужно было ничего менять в окружающем пространстве, чтобы почувствовать себя хорошо.

Всю оставшуюся дорогу мы ехали в молчании. Но это была не неловкая тишина, а наполненная, почти что дружеская. Когда мы подъехали к её дому, она расплатилась, ещё раз поблагодарила и вышла. Я смотрела, как она, прямая и лёгкая, скрывается в подъезде, неся в руках свою счастливую, обустроенную жизнь.

Я осталась одна в салоне, где теперь пахло её духами и надеждой.

И до меня вдруг дошло. Это были не просто две пассажирки. Это было послание. Два возможных пути. Два варианта меня самой.

Одна — закутанная в тлеющие обиды, живущая на обочине чужой жизни, несущая свою женственность, как старый, дырявый платок, неспособный согреть.

Другая — несущая свою женственность с достоинством, как несут драгоценный дар. Её сила была не в протесте, а в принятии и любви. В способности создавать свой мир, свой уют, свою гармонию.

Я завела мотор и медленно тронулась с места. Предстоящее испытание для меня оказалось очередной дверью. И я только что заглянула в замочную скважину, увидев, что ждёт меня по обе её стороны.

Пока я ехала по темнеющему городу, я поняла: это будет не просто испытание. Это будет мой выбор. Прощание с чем-то старым, отжившим, больным — с той частью меня, что была похожа на первую пассажирку. Чтобы дать место чему-то новому.

Чтобы однажды мне тоже могло быть достаточно просто сказать: «Всё меня устраивает».