Свет неяркий. Всеволод Рождественский

Русский советский поэт, журналист, участник Первой мировой войны и Великой Отечественной войны. В начале 1920-х годов входил в число «младших» акмеистов. Переводчик западноевропейской литературы, в частности, французской поэзии.

Перелески

Поедем в пушкинские парки
К едва проснувшимся прудам,
Туда, где бродит свет неяркий
По непросохшим берегам.
Поедем в гости к перелескам,
К весенней зелени сквозной,
К лепным Растрелли арабескам,
Чуть тронутым голубизной.
Жгут листья в липовой аллее,
И седоватый горький дым,
Между деревьями синея,
Плывет по травам молодым.
Вся эта горечь увяданья,
Сливаясь с запахом весны,
Зовет на светлое свиданье
Давно растаявшие сны.
Им не раскрыться в свежем блеске,
Как много лет тому назад,
Но голубеют перелески
Вдоль тех же парковых оград.
И у подножья гордых статуй,
Что смотрят в сонный водоём,
Мы травянистый, горьковатый,
Сырой и свежий запах пьём…


Дубки

Как высокое видится в малом,
Как желанья порой широки!
Эту местность за старым вокзалом
Назвали мы в детстве «Дубки».
Правда, было дубов там не много
И в могучий не шли они рост,
Но меж них уходила дорога
Под железный решетчатый мост.
Поезда уносились далеко,
На горячий, сверкающий юг…
Мы смотрели им вслед одиноко,
Сердце с ними сливало свой стук.
Что там было – за тающей далью
Недоступных лесов и озёр?
И томил нас недетской печалью
В бесконечность бегущий простор.
Миновали немалые годы,
За плечами так много дорог.
Но дыхание юной свободы
Никогда возвратить я не мог.
Постарели дубки, поредели,
Многих нет, что шумели тогда,
И к далёкой, влекущей нас цели
Так же мимо летят поезда…

В разливах чистой акварели…

В разливах чистой акварели
На ватмане рисуешь ты
Все то, что есть на самом деле -
Изгибы речки и кусты.
Какая странная затея!
Все то, что мир и чист, и жив,
Нам передаст ещё точнее
Обычный фотообъектив.
К чему такое отраженье?
Бог с нею, с честностью зеркал!
Вноси в пейзаж своё прозренье –
Лишь то, в чём ты себя узнал.
Ткань соответствий и созвучий
С тобою вместе рождена
И создаёт её не случай,
А чувств и мыслей глубина.
Не забывай. Что сам от века
Ты – порожденье естества,
И назначенье человека –
Мысль, облаченная в слова.

***
Есть в памяти, в её густом тумане,
Всплывающие тихо острова…
Войди в архипелаг воспоминаний,
Где жизнь, давно угасшая, жива!
Чтоб ярче воскресить своё былое
И отобрать в нём верные черты,
Ты должен быть мудрей и зорче вдвое –
Без прежней безотчётной слепоты.
Придёт к тебе тогда двойное зренье,
И то, чего давно на свете нет,
Предстанет – и в тогдашнем воплощенье,
Иль зрелости тобой прожитых лет.
Прекрасно это чудо Мнемозины!
Жаль только, что на миг оно дано
И, всплывшее за сетью паутины,
Безжалостно опустится на дно.
Стирает жизнь в движенье неуклонном
С магнитофона памяти слова…
Но всё же по неведомым законам
Даны и нам над временем права.
Крылатая воображенья сила
Мне возвращала не единый раз
Всё то, что наяву когда – то было
И прошлым называется сейчас…


***
Любовь, любовь - загадочное слово,
Кто мог бы до конца тебя понять?
Всегда во всём старо ты или ново,
Томленье духа ты иль благодать?

Невозвратимая себя утрата
Или обогащенье без конца?
Горячий день, какому нет заката,
Иль ночь, опустошившая сердца?

А может быть, ты лишь напоминанье
О том, что всех нас неизбежно ждёт:
С природою, с беспамятством слиянье
И вечный мировой круговорот?


***
Есть стихи лебединой породы,
Несгорающим зорям сродни.
Пусть над ними проносятся годы, -
Снежной свежестью дышат они.

Чьи приносят их крылья, откуда?
Это тень иль виденье во сне?
Сколько раз белокрылое чудо
На рассвете мерещилось мне!

Но, как луч векового поверья,
Уходило оно от стрелы,
И, кружась, одинокие перья
Опускались на темя скалы.

Неуимчивый горе-охотник,
Что ж ты смотришь с тоскою им вслед?
Ты ведь знал - ничего нет бесплотней
В этом мире скользящих примет.

Что тут значат сноровка, терпенье
И привычно приметливый глаз:
Возникает нежданно виденье,
Да и то лишь единственный раз.

Но тоска недоступности птичьей
В неустанной тревоге охот
Всё же лучше обычной добычи,
Бездыханно упавшей с высот.


***
В родной поэзии совсем не старовер,
Я издавна люблю старинные иконы,
Их красок радостных возвышенный пример
И русской красоты полёт запечатлённый.

Мне ведома веков заветная псалтырь,
Я жажду утолять привык родною речью,
Где ямбов пушкинских стремительная ширь
Вмещает бег коня и мудрость человечью.

В соседстве дальних слов я нахожу родство,
Мне нравится сближать их смысл и расстоянья,
Всего пленительней для нёба моего
Раскаты твёрдых «р» и гласных придыханья.

Звени, греми и пой, волшебная струя!
Такого языка на свете не бывало,
В нём тихий шелест ржи, и рокот соловья,
И налетевших гроз блескучее начало.

Язык Державина и лермонтовских струн,
Ты - половодье рек, разлившихся широко,
Просторный гул лесов и птицы Гамаюн
Глухое пение в виолончели Блока.

Дай бог нам прадедов наследие сберечь,
Не притупить свой слух там, где ему всё ново,
И, выплавив строку, дождаться светлых встреч
С прозреньем Пушкина и красками Рублёва.

В неповторимые, большие времена
Народной доблести, труда и вдохновенья
Дай бог нам русский стих поднять на рамена,
Чтоб длилась жизнь его, и сила, и движенье!

***
Мне снилось… Сказать не умею,
Что снилось мне в душной ночи.
Я видел всё ту же аллею,
Где гнёзда качают грачи.

Я слышал, как тёмные липы
Немолчный вели разговор,
Мне чудились иволги всхлипы
И тлеющий в поле костёр.

И дом свой я видел, где в окнах,
Дрожа, оплывала свеча.
Берёзы серебряный локон,
Качаясь, касался плеча.

С полей сквозь туманы седые
К нам скошенным сеном несло,
Созвездия - очи живые -
В речное гляделись стекло.

Подробно бы мог рассказать я,
Какой ты в тот вечер была;
Твоё шелестевшее платье
Луна ослепительно жгла.

И мы не могли надышаться
Прохладой в ночной тишине,
И было тебе девятнадцать,
Да столько же, верно, и мне.


***
Ничего нет на свете прекрасней дороги!
Не жалей ни о чём, что легло позади.
Разве жизнь хороша без ветров и тревоги?
Разве песенной воле не тесно в груди?

За лиловый клочок паровозного дыма,
За гудок парохода на хвойной реке,
За разливы лугов, проносящихся мимо,
Всё отдать я готов беспокойной тоске.

От качанья, от визга, от пляски вагона
Поднимается песенный грохот - и вот
Жизнь летит с озарённого месяцем склона
На косматый, развёрнутый ветром восход.

За разломом степей открываются горы,
В золотую пшеницу врезается путь,
Отлетают платформы, и с грохотом скорый
Рвёт тугое пространство о дымную грудь.

Вьются горы и реки в привычном узоре,
Но по-новому дышат под небом густым
И кубанские степи, и Чёрное море,
И суровый Кавказ, и обрывистый Крым.

О, дорога, дорога! Я знаю заране,
Что, как только потянет теплом по весне,
Всё отдам я за солнце, за ветер скитаний,
За высокую дружбу к родной стороне!


***
Друг, Вы слышите, друг, как тяжёлое сердце моё,
Словно загнанный пёс,
                мокрой шерстью порывисто дышит.
Мы молчим, а мороз всё крепчает, а руки как лёд.
И в бездонном окне только звёзды да синие крыши.

Там медведицей белой встаёт, колыхаясь, луна.
Далеко за становьем бегут прошуршавшие лыжи,
И, должно быть, вот так же у синего в звёздах окна
Кто-нибудь о России подумал в прозрачном Париже.

Больше нет у них дома, и долго бродить им в снегу,
Умирать у костров да в бреду говорить про разлуку.
Я смотрю Вам в глаза, я сказать ничего не могу,
И горячее сердце кладу в Вашу бедную руку.