Обои

Случилось это давно, когда еще о незыблемости великого и могучего Союза было принято думать, как о чем-то монументальном и вечном. Я, молодой весь перспективный лейтенант пограничного флота, лежал на диване в своей коммуналке и медленно отходил от вчерашнего культурно-массового мероприятия, посвященного прибытию с моря и проводимого в ближайшем ресторане с легкомысленным названием «Калинка». Пребывая в легкой полудреме, я лениво и с трудом вспоминал вчерашние события, поглаживал сбитые костяшки на левом кулаке и осторожно почесывал великолепную шишку на голове. Хорошо, что это твердая кость, подумал я о голове и поразмыслил, дадут ли мне мои соседи льда с холодильника, или на крайний случай, кусок мороженного мяса для организации лечебного компресса или нет, объяснив, что кроме обмазанной солидолом тушенки и шоколада в холодильнике ни хрена нет (эти продукты мы получали в море как доппаек и, разумеется не жрали, так как давно приелось и надоело, а носили домой жене и детям). В нашей коммуналке, кроме совсем недавно уже одинокого меня, жили еще 3 семьи, в каждой имелся один достойный офицер или мичман флота, его героическая жена и по одному сопливому отпрыску. Почему жена героическая, поясню: только девушка без всяких романтических бредней и книжно-киношных тупых образов в голове, способна стать женой морского офицера (увы мне с этим не повезло, или повезло, как знать?). При постоянном отсутствии мужа дома, периодическом отзыве на службу в момент нечастого появления в семье, они умудряются зачать, родить и воспитать ребенка, поддерживать порядок в доме и, даже где-нибудь и как-нибудь работать.



Так размышляя о нелегкой флотской семейной жизни, я услышал стук в дверь моей комнаты и тут же она открылась, не успел я даже открыть рот с добрым пожеланием «Заходите, чего уж там». На пороге стояла соседка Наташка, дама въедливая, злая на язычок, но правда никогда не предлагавшая мне почаще участвовать в уборке общих коммунальных площадей, а вместо этого периодически приглашала меня откушать украинского борща, на который была большая мастерица. К ее чести, нужно сказать, предлагала она борщ только когда Алексей, ее муж и командир БЧ-1, с соседнего корабля, был дома, так что она своей добродетелью выгодно отличалась от некоторых жиличек нашего коммунального ведомственного дома. Она быстро проговорила речь и не делая интервалов между предложениями и не слыша моих ответов, произнесла:
- Вован, будь другом, помоги, мы с Лешкой решили поменять обои (ага с Лешкой, тот поди был поставлен перед фактом и возразить не посмел), тебе занесем мебель, здесь все равно свободно и, пусть Сережка тоже посидит у тебя порисует, чтобы не мешался, ребята заносите.


Ребята, это 2 дюжих матроса с Лешкиного корабля (Лешка отличался субтильностью, поэтому как дома, так и на корабле, к погрузочно-разгрузочным работам обычно не привлекался), быстро заставили мою комнату всяким мебельным барахлом. У меня правда было свободно, из всей мебели присутствовал диван с лежащим мной, два стула, они же бывало и стола, чемодан и 4 гвоздя в стене с моими всякими одеяниями.  Следом, смущенно и виновато улыбаясь, зашел Леха с сыном, вежливо и культурно громко поздоровался и тревожно оглянувшись сунул мне стеклянную емкость с чем-то знакомо и приветливо булькающим.
- Это компенсация, прошептал он. - Закусь будет позже и без меня не начинай.


Здоровяки матросы, старающиеся подольше задерживаться и нюхать атмосферу моей комнаты и заносившие в это время холодильник, понимающе переглянулись и сделав вид что ничего не заметили, дружно удалились похихикивая.
Сережка, пацан 5 лет, деловито прошелся по моей комнате, пнул мешок с родительскими вещами, шмыгнул носом и деловито спросил, нет ли у меня мороженного.
- Нет, - виновато пробормотал я. - Но у меня есть кортик, фуражка и куча шоколада.


Участливо посмотрев на меня как на идиота, Сережка сказал, что это плохая замена мороженному и подобное добро у его папки тоже есть, но для посещающих детей, мне необходимо срочно приобрести что-то другое, нужное и полезное. Он долго перечислял, какие необходимые продукты и вещи должны храниться в моей комнате, в списке кроме мороженного были конфеты (шоколад надоел), апельсины, велосипед как у жадины Васьки, фломастеры как у дуры Светки и т.п. После, осуждающе на меня взглянул, тяжело вздохнул, взгромоздился на мой стул, положил локти на родительский стол и стал рисовать. Через пару минут он спросил, почему у меня на погоне 2 звездочки, а у его папки 3, наверно от того, что я плохой матрос да?
- Да нет, - ответил я, - Просто еще молодой, не дорос еще.

 
Сережка снова вздохнул и посетовал, что тоже молодой еще и папка с мамкой не разрешают ему долго смотреть телевизор, хотя сами смотрят думая, что он спит, а он делает дырочку в одеяле и тщательно фиксирует происходящее на телевизоре и комнате. Прервав откровения любопытного и хитроумного Сережки, дабы тот не рассказал какие-нибудь конфиденциальные семейные тайны и события (Тогда еще я был скромен и, даже стеснителен), я спросил, чего он там малюет. Тот с гордостью Рембранта и Микеланджело вместе взятых, продемонстрировал мне рисунок какой-то зверушки.
- Это крыса? - проявил свою зоологическую осведомленность я.
- Нет, - гаденько улыбнувшись, ответил Сережка, подивившись моей тупости. - Это воспетка нашей группы в садике, селедка белобрысая, завтра покажу Сашке с Димкой, вот поржем.
- А почему селедка? - спросил я, - Воняет что ли.
- Нет, хотя я ее не нюхал, - посетовав в душе моей недогадливости, продолжил - Она меня обозвала ррюським малллолетним хуллликаннном, скопировав акцент жителей одной очень братской, но максимально гордой республики (где мы и находились), - И вечно ко мне придирается, потом добавил - Мымра вислозадая. Наташкины обороты сходу догадался я и вручил Сережке надоевшую шоколадку, тот с печальным вздохом сокрушенно начал ее разворачивать.
В это время у Наташки с Лешкой начались трудовые свершения, из-за чуть приоткрытой двери неслись восторженные крики Наташки:
- Смотри какие классные обойчики, ни у кого таких нет, не комната получится, а сказка!
 Лешкины восторги слышались реже и сдержанней, типа:
- Ага, пойдет, - или -Покурить что-то хочется, на что моментально следовало:
- Щаз, покуришь, когда наклеим одну стену, иди мажь обоину бездельник!
Короче, слушать их было одно удовольствие, особенно когда появились первые производственные травмы, у Наташки сломался ноготь, а Лешка шлепнулся с табуретки и подвернул ногу. Далее они негромко поругались по поводу воздушных пузырей, не желающих разглаживаться и Леха пришел ко мне на перекур. Он был хромоног, взъерошен и неестественно возбужден, мы отгородились от Сережки какой-то их складной ширмой и начали пробовать «компенсацию», но не успев даже дважды прокомпенсироваться, услышали Наташкин вопль:
- Ты долго там курить будешь лодырь и бездельник, правильно мне мама говорила, не выходи замуж за моряка, они все трепачи, пьяницы и бабники (Причем здесь это?), иди клей дальше, штурман хренов.


Через несколько наклеенных обойчиков, градус атмосферы трудовых свершений у соседей стал постепенно повышаться, вывод об этом я сделал по количеству и качеству доносившихся до меня выражений и характеристик делового и морально-политического облика моего боевого товарища. Нужно сказать, что Наташка бойкая и жизнерадостная хохлушка, отличалась нравом веселым и добрым, поэтому в нашей коммуналке спорить с ней отваживалась только соседка Валька, жена боцмана Николая, человека степенного, хозяйственного и умеющего починить все, что сломали остальные жители квартиры и от чего всегда открещивались рукожопые главы остальных семейств. Короче, Лешкины реплики становились все реже и все тише. Из Наташкиных цитат, мне понравилась и заполнилась одна: «Что ты там шипишь Лешенька (в пылу работы тот сорвал голос), я отрезала ровно по линии, которую ты нарисовал криворукий, еще штурман называешься, недаром в вашей бригаде вечно в море что-то случается, хренов работник циркуля и линейки». Наконец, Лешка во время очередного перекура, трагическим, но тихим голосом взмолился:
- Вова, будь другом, сгоняй на мой корабль (с телефонами у нас было плохо), там старпом обеспечивает, скажи, чтобы вызвал меня срочно, обязательно через вестового, иначе Наташка что-нибудь заподозрит, сам тоже там подожди, у меня там еще есть.
 Потом, видя мою леность и праздность, проникновенно произнес:
- Брат, семья как ячейка нашего социалистического общества под угрозой, еще одна обоина и я или, во-первых, разведусь или во-вторых, нанесу Наташке легкие физические повреждения (или тяжелые уже ему, в этот момент подумал я), что обязательно приведет к первому, - потом всхлипнул и использовал запрещенный прием - Сережку вот только жалко, маленький еще.


Тут, конечно, я не выдержал, сердце у меня доброе, да и Суворовские заветы про выручку товарища, мне были святы, тихо вышел из квартиры и пошел осуществлять организационные мероприятия по спасению соседской семьи. На Лешкином корабле старпом, выслушав меня, дебильно заржал и произнес:
- Молодец штурман, долго продержался, я нечто подобное ждал еще час назад.

 
О проводимых в Лешкиной квартире строительно-монтажных работах тот узнал от здоровяков матросов и гадал как штурман будет отлынивать от этих супружеских обязанностей. Короче, Леха вскоре прибыл и горестно вздыхая начал лечить свои расшатавшиеся военно-морские нервы, широко известным среди «рюссських фарфаров» способом, мы со старпомом тихо посмеиваясь, участливо ему помогали.


К вечеру, я степенно и стараясь шагать ровно, прибыл на место своей временной дислокации (временной, потому что скоро наш командир базы узнает от добрых людей о моем одиноком статусе и комнату неминуемо заберет). Зайдя к себе, обнаружил художника Сережку мирно спящим на моем диване и кучу шоколадных оберток, валяющихся под столом. У соседей, на удивление, слышался мирный даже душевный женский разговор, стараясь не шуметь, я прилег к сопящему Сережке и начал внимать его содержание. Оказалось, что после малодушного дезертирства своего благоверного, под предлогом наисрочнейшей воинской надобности (Наташка была не первый год замужем), она позвала Вальку и Ольгу и они совместно быстро и ловко закончили всё недоделанное этим недоделанным лодырем, то-то у Лешки в это время спирт в горле застревал и уши горели. Затем они сели пить чай (опасный, как в последствии оказался напиток), и в процессе, живо принялись обсуждать все достоинства (мелкие и редкие) и недостатки (крупные и многочисленные) этих военно-морских балбесов, в смысле любимых мужей. Затем с обсуждения своих половинок, закончившихся извечным женским вопросом: «И чего это я дура в нем, нашла? Ведь за мной ухаживал такой…..», они перешли к перебиранию косточек остальной части служивого народа. Нужно отметить, что в деле информирования обо всех перипетиях службы, женский коллектив нашей бригады заткнул за пояс даже особый отдел, начальник которого, говорят постоянно использовал оперативную информацию, полученную от своей жены в повседневной служебной деятельности. Они четко знали, когда и кому пора присваивать очередные воинские звания, что, как и о ком сказал командир бригады в приватной беседе, например, с начальником политотдела, или как прошли очередные учения и когда произойдут следующие, графики смены кораблей на всех участках государственной границы (информация обычно секретная), и т.п. Они так же знали, кто из командиров кораблей старый мудак и самодур (обычно те, на кораблях которых служили их супруги), а кто «ничего себе дядечка, хороший» (зависело от возраста и семейного положения последнего, холостые особенно высоко котировались), что зараза Людка, работающая на вещевом складе конечно вертихвостка и ****ь, а муж еёный, начальник вещевой службы капитан 3 ранга Бр-ев, разумеется, алкаш и ****ун, так как зажал получение ихними мужьями какого-нибудь положенного довольствия (из офицерского шинельного сукна, например, шьются такие симпатишные женские пальтишки) и т.д.) Прошлись слегка и по мне, сказав, что я хоть и такой-же как и их мужья самовлюбленный идиот, но Ритка несомненно, еще большая дура. Я слушал эти, порой секретные сведения и поражался откуда и как они получены, ведь даже о многих из них я не имел понятия, находясь так сказать, в гуще многих событий, не говоря уже о полных физических и психологических характеристиках своих сослуживцев, их жен и их тщательно скрываемых, разумеется, постыдных пристрастиях (мужей конечно, правда упоминались, в каких-нибудь гнусностях и их жены). После опасного чая, они вернулись к обсуждению деловых и морально-политических качеств своих благоверных, не способных не то, что обеспечить своим дражайшим половинкам достойного существования, а даже не могущее поклеить обои в их семейных гнездышках и вообще абсолютно не понимающих и не ценящих своего семейного счастья.
Вот так, занимаясь постыдным делом подслушивания, я выяснил, что жены в нашей работе не только друг, товарищ и брат, в смысле подруга, но и неисчерпаемый кладезь информации, служебной и не очень, и установил для себя важнейшее правило: «Прежде чем вести девушку в ЗАГС, поклейте с ней обои, вдруг это убережет вас от поспешно принятых в запале решений!»