Алёшинские казармы

Это был уже четвёртый курс. Я жил дома, с родителями и ездил на электричке, потом метро Комсомольская, пересадка на Кировской и Площадь Ногина. Иногда на дорогу уходило чуть больше часа от отправления электрички до постановки в строй. Но практически всю дорогу приходилось бежать.

И вот, как-то на платформе Комсомольской меня останавливает скот-подпол, которого я просто на бегу и в утренней толпе не заметил. Потребовал документы и приказал доложить, что я получил замечание от подполковника Сорокина. От него так и разило непонятной лютой злобой. При этом он прошипел что-то вроде того, что вы там в академии совсем распоясались. Впоследствии оказалось, что это подлец из управления кадров РВСН. И крови он мне в дальнейшем попортил не мало. Уверен, не только мне.
Докладывать я, конечно, не стал. Это же не патруль. Ну станет нормальный человек утруждать себя такой хернёй, как устанавливать место службы и закладывать незнакомого курсанта. Но этот урод стал. Нарушение не бог весть какое, но начальник курса Касаткин давно лелеял мечту меня посадить. По совокупности так сказать. И через пару дней влепил мне  трое суток ареста.

Вот написал трое и засомневался. Неужели всего трое? Наверное так, потому что пять суток это было уже солидное наказание для серьёзных колебателей воинских основ, не для таких сморчков как я с неотданием воинского приветствия. А ведь впечатлений было столько, что некоторые годы жизни я помню хуже чем эти несколько суток на гауптационной вахте.

Началось с переодевания. Старшина подобрал мне самую задрипаную шинель, шапку и ремень. Вернуться в своей одёже не удавалось никому и никогда. Если патруль, вдруг,хватал какого-либо проезжего отпускника, то его приличная шинель, шапка и ремень тут же изымались караульными, а ему предоставлялась рвань которой было в избытке. Если же  караульные брезговали этим, то вещи доставались закончившим срок, которые убывая выбирали лучшее из наличного. Старшины гарнизона это всё знали и всегда имели подменный фонд рванья. И вот, соответствующим образом экипированный я со старшиной, кажется Черевко, прибыл к новому месту прохождения службы Алёшинским казармам.

Это легендарная гауптвахта славилась по всей стране скотскими порядками и зверскими караулами. Ходили легенды, что дембелей комендантского полка сбрасывали с поездов опознавшие их жертвы. Здания казарм издавна служили как места заключения. Здесь несколько месяцев содержался Герцен. Может и я сидел с ним в одной камере.

Итак, мы прибыли в урочный час в приёмный покой. Проинструктированный опытными сидельцами я загодя сходил в парикмахерскую и очень коротко выстригся. Напрасно. Стоило нам появиться перед светлыми очами гостеприимных хозяев на ресепшине – пары сержантов с наглыми холёными мордами, как они радостно и дружно завопили – битла привели!

Это означало только одно, что неизбежна более основательная стрижка жертвенного барана. И я уныло повлёкся под упрёки сопровождающего в близлежащую цирульню. Там я попал в руки отъявленных мастеров тупейного искусства. На мои робкие попытки сдерживать оболванивающие порывы мастерицы она увещевала меня словами – я знаю как надо, не то опять пришлют.

Наконец я принял дисциплинарный облик и был оформлен  в приёмном покое и помещён в камеру, предварительно оставив шинель в раздевалке и более её никогда не видел.  Шинели выдавали на ночь и хватали какая подвернётся получше. В камере было порядка десятка человек. Из курсантов нас было двое. Коллега  тоже с четвёртого курса Куйбышевки и сидел за сон на посту. Традиционно мы трактовались как «супердедушки» и если и не пользовались привилегиями, то уж никак не подвергались дискриминации сокамерников и придиркам со стороны караула.

По внедрении  нас сразу проинструктировал старший камеры, но ничего нового я от него не услышал, так как перед посадкой меня подробно ознакомил с алёшинскими нравами Лёня Мартынов отсидевший там пять суток задолго до меня. Насколько я помню, его впечатления были и обширнее и богаче и смешнее моих.

Пока наша задача была проста – сидеть на табуретах (или лавках, не помню уже) лицом к двери и «смотреть телевизор». То есть не отводить глаз от зарешеченного окошка в двери. Передача по телевизору шла одна – «человек с ружьём». Иногда прохаживавшийся по коридору часовой с автоматом подходил к двери и вставлял морду в окошко. Вся камера должна была немедля встать и стоять пока морда не исчезала.  Мне довелось увидеть несколько иное развитие сюжета.
Нары, которые почему-то назывались «вертолётами» сразу после подъёма поднимались к стенам и фиксировались на них металлическими засовами. Это было действеннее чем простой запрет лежать днём. Этот запрет был категоричен и днём разрешалось только сидеть.

 Но вот, к нам в камеру втолкнули довольно невзрачного вида бойца который, даже не оглядевшись, тут же повалился в сторонке на пол и сладко задремал. Мы опешили и стали с нетерпением ожидать дальнейшего развития сюжета. Долго ли коротко ли, но вот в телевизоре  показалась морда человека с ружьём. Мы прытко вскочили, он изобразил удовлетворение и тут взор его упал на лежащее под стеной тело заключённого.
- Бойцы, я не понял? – его даже несколько растерянный вид отображал всю фантасмагоричность абсолютно нештатной ситуации. Наш отдыхающий даже ухом не повёл.
- Бойцы, я не понял или я ниxуя не понял, - уже возопил часовой и принялся лихорадочно отпирать дверь. Подскочив к тельцу он толкнул его ногой довольно несильно, тем самым отдавая должное безумству храбрых и завопил – встать! ты чё, борзой?!... Наш боец нехотя, без  суетливости встал и с недоумением посмотрел на ярящегося визави. Тот надо сказать слегка опешил, но навык взял своё и он привычно скомандовал – двадцать раз отжаться! Наш сокамерник повалился на пол и не успел часовой как следует захлопнуть пасть, как он, с прыткостью швейной машинки отжался двадцать раз и вскочив принял стойку вольно.

Это поразило и смягчило сердце сурового стража. Он с некоторой опаской пробормотал угрозы-предупреждения и покинул поле битвы. Все рецидивисты нашей камеры признали, что такого им видеть не приходилось. Как правило, подобные инциденты заканчивались как минимум серьёзными и утомительными унижениями до конца срока. Бедолаг прогневивших обслуживающий персонал караулы при смене заботливо передавали друг другу для физических и духовных развлечений.

Наш же герой, под молчаливые восторги публики, невозмутимо повалился опять на пол и приступил к продолжению отдыха. О дальнейших его баталиях с охраной я не помню. Но немного отоспавшись, он сел на табурет и сказал – ну, у вас тут ничего, сидеть можно. Он со знанием дела привел сравнительные характеристики нескольких наиболее популярных мест армейского отдыха и мечтательно сказал, но вот в яме херовей всего. По его словам он имел за неполных полтора года ратной службы более полутора сотен суток заключения в самых разнообразных исправительных заведениях европейской зоны дислокации СА. Упоминавшаяся им яма и в самом деле таковой являлась.

Где-то под Нижним Новгородом отчаявшийся командир части выкопал яму глубиной метра три и сажал туда воспитуемых методом погружения на черенке лопаты, то есть клиент цеплялся за черенок посредине руками, два ассистента брались за концы и осторожно опускали его  на дно. После этого его закрывали дощатой крышкой и оставляли наедине с его думами. Жратву опускали на верёвке, а гадил он в углу прикапывая начинку землёй.
Обычно пары суток хватало для вразумления самых отчаянных карбонаров. Наш герой, по его словам  провел там в раздумьях и самопознании суток двадцать, что нимало не подвигло его к беззаветному исполнению воинского долга.

Как я понял это был идейный борец за свободу бытия. Он просто не хотел служить и, не без резона оценил, что реальная отсидка  не намного страшнее и утомительнее нудной и унизительной строевой лямки.  Он аккуратно оценивал свои проступки, чтобы не нарваться на дисбат или уголовку, шалил по мелкому и его половой демарш по его расчётам должен был иметь последствием увеличение срока ещё суток на пять. По его авторитетному мнению кормёжка в алёшинских выделялась в лучшую сторону.

Я же корм вообще не помню. Скорее всего я пил чай с хлебом и только. Крошечный срок позволял вообще обойтись без пищи. Тем более что это как раз не грозило.
Каждое утро, после зарядки, строевой подготовки  и завтрака происходил развод на работы. Работы не только психологически сокращали срок, но и доставляли массу увлекательных впечатлений.

Самым лакомым местом был холодильник. Один раз мне посчастливилось целый день  провести в этом вожделенном всеми зэками месте. Сразу после развода опытные счастливцы попавшие со мной на холодильник озаботились раздобыванием гвоздиков. Как потом оказалось, без сего примитивного инструмента поедать сырые яйца было весьма неудобно. Весь день на холодильнике был заполнен радостно-суетливыми поисками съестного годящегося в немедленное употребление. В основном таковыми были яйца и сгущёнка. На исходе нашего трудового дня сердобольные дамы, сотрудницы холодильника, сварили нам чудовищную лохань похлёбки из бычьих сердец.

И настал день вторый.

Это конечно условно, я уже не помню последовательность нарядов на работы. Было ещё какое-то очень небольшое и уютное  заведение. Несколько корпусов не выше двух этажей в старом парке, который мы вычищали и обихаживали. Вот там со жратвой было худо. Но положение обязывает. После недолгих поисковых рейдов был обнаружен буфет на первом этаже. Буфет не работал, форточка была открыта, в витрине было нечто съестное. Из подвернувшейся проволоки было сооружено ловчее приспособление и через форточку, путём долгих манипуляций было что-то извлечено, может батон колбасы, может хлеба. Чем мы и насытились. Через несколько минут, подняв голову я похолодел обнаружив прямо напротив застеклённую галерею на уровне второго этажа в которой время от времени мелькал проходящий люд. Достаточно было кому-нибудь бросить взгляд сквозь стекло в направлении наших, не столь уж невинных, шалостей и дело могло закончиться уже и не дополнительным сроком на губе, а чем-нибудь похуже. Но нам повезло.

Ещё я помню день работ на складах военторга. Расположены они были в лесу, возможно в районе Лосиного острова.
Там мы разгружали вагоны, в которых попадалась и заморская снедь. Но урвать что-либо было нереально. Старожилы повествовали о легендарном похищении ящика чешского пива. Полагаю враньё.

Ещё впомнился эпизод.
На вечернюю (а может и утреннюю, не помню) поверку из камеры не вышел один зэк. Похоже было, что он заболел.

Поверку проводил юный лейтенант начальник караула, вчерашний выпускник МВОКУ. Хорошенький, румяный, с лицом херувима с полотна итальянца эпохи Возрождения. Керубино да и только. Он был в ладной новенькой форме пошитой в ателье №1 мосгарнизона, на ногах были шитые на заказ сапожки с лампасами.

Дойдя до фамилии отсутствующего, он получил ответ старшего камеры – болен. Это вызвало радостное удивления – как это болен?
- Температура большая.
- *** у него большой!, - звонко и задорно как диктор "Пионерской зорьки" завопил наш Керубино – в строй его. И страдальца выволокли из камеры и вклинили в строй…


Единственно за что я благодарен Касаткину, так за этот арест. В результате него моя жизни приобрела некую заключительную отделку.

Для русского человека пребывание в заключении является тем непременным условием окончательного становления характера без которого мужчина, хотя бы подсознательно, сам рассматривает себя как неполноценного и таковым его втайне трактуют и окружающие. Даже такая фельетонно-потешная тюрьма как Алёшинские казармы.