Гитара

Она никогда не мечтала стать настоящим инструментом — не было в ней такой спеси. И не потому, что была она простой елкой, которую клеили много и долго с другими, решив в конце концов сделать обыкновенной гитарой, навсегда определив всю ее дальнейшую жизнь.

Только единственный раз она испытала на себе руки настоящего музыканта, когда ее, еще пахнущую лаком, казеиновым клеем и особым бронзовым привкусом новых струн, принесли к настройщику.

Старичок, будто прицеливаясь, взглянул на гриф и внимательно осмотрел ее со всех сторон. Потом привычно положил ее на левое колено, принялся настраивать. Все у него получалось быстро, ладно: поскрипывали новые колки, наливались упругим звуком стальные струны…

Секунда, другая и…

Сделав маленькую паузу, старичок сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стал прижимать пальцами струны, одновременно перебирая их правой рукой.

Играл он недолго — рядом стояли другие гитары, ожидавшие своей очереди, и он торопился. Но эта гитара ему чем-то понравилась, и он снова и снова принимался играть, увлекаясь мелодией. Но тут раздался звонок, и старичок, будто очнувшись, посмотрел на часы.

«Хорошая получилась гитара», — подумал он и оборвал себя: «Куда их мне? И так дома уже ставить некуда». И, поглаживая лакированные бока, он опустил винтом гриф и поставил ее к остальным гитарам, но чуть поодаль.

Все последующие часы она стояла напротив мастера, вслушиваясь во все, что происходило в комнате: он неспеша брал одну за другой гитары, проделывая с ними то же, что и с ней. А она смотрела и слушала, зажигаясь всем внутренним пространством своего маленького корпуса, резонируя каждый звук и будто чувствуя прикосновение пальцев…

Закончив играть, он вставлял ключ, ослаблял струны и, откладывая гитару в сторону, смотрел на понравившийся инструмент, словно сравнивая… — та была все-таки лучше.

А потом пришел другой человек. Она поняла сразу, что это не музыкант. Он стал складывать гитары в пакеты из шуршащей пленки и, быстро расправившись с добрым десятком инструментов, показал пальцем на стоящую в стороне гитару:
— А с этой что? Плохая?

Она вся сжалась, будто ожидала вопроса, струны натянулись, как от холода. И, почувствовав, как старичок, не оборачиваясь, помотал головой — «хорошая», — сникла.

На нее, как и на других, надели мешок и затянули резинкой. Потом все инструменты начали укладывать в грузовой фургон.

Дорога была ужасной, а водителю было все равно. От каждого толчка гитары постукивали друг о друга и будто всхлипывали. Фургон наполнился звуками.
— Это хорошо, что нас с электрическими не повезли, — доверительно сообщила одна другой, — эти дрова почему-то всегда в дорогих чехлах возят, и многим от них достается в дороге.

Но ворчанье продолжалось недолго. Перед самым магазином машину в последний раз подбросило, да так сильно, что наша гитара, хлопнувшись навзничь, издала жалобный звук… Все гитары замерли. Водитель заглушил мотор и, хлопнув дверью, ушел.

Через несколько минут кузов открыли, и молодые ребята, вытаскивая гитары одну за другой, быстро начали переносить их на склад.

Гитары были редкостью и раскупались быстро, об этом было известно на ленинградской фабрике, где они изготавливались. Все привезенные инструменты были проданы в течение двух дней. Не повезло только нашей гитаре: при падении у нее повредился колок, ее решили не выставлять и оставили на складе.

На ней никто не играл, потому что отсутствие маховика на колковой механике не позволяло настроить четвертую струну. И она, которой так доверял старик-настройщик, сиротливо стояла, ожидая своей участи сгинуть на складе непроданной.

Покоившиеся рядом в дорогом сукне рояли и пианино даже не замечали ее, а электрические родственники гордо отворачивали головы, не обращая внимания на дешевый инструмент.

«Одного им не понять, — думала гитара, — что не упади я нечаянно, так давно бы играла. А за вами сколько ни присматривают, оберегая от пыли — все одно никто не играет и музыки не слышно, даже если и струны заденут случайно». И, как ни странно, ей даже не возражали электрические «соседки».

Так бы и простояла она еще долго, если бы однажды на склад не зашел какой-то человек, властно спросив:
– А эту почему не продали?

На что голосом самой тонкой струны отозвалась маленькая женщина:
— Так у нее неисправность какая-то, Николай Филиппович.

— Ну-ка, покажи, — отозвался Николай Филиппович и стал разглядывать успевший запылиться пакет.

Убедившись, что корпус и гриф целы, он рассерженно забасил:
— Какая-такая неисправность, когда я вижу, что она справная!

— Как же… там штучка на грифе скололась, мастера ждем, чтоб починил, — синкопой зачастила тонкая струна.

— Не надо никакого мастера — я сам ее починю, — двумя октавами ниже заключил Николай Филиппыч и добавил: — Племяш давно гитару просит…

И в жизни гитары произошло событие, окончательно определившее всю ее дальнейшую жизнь. И хотя внутреннее чутье подсказывало, что вряд ли она попадет в хорошие руки, незнакомое слово «племяш» вселяло веру во что-то доброе и ласковое — она не знала людей и только училась различать их по звукам.

Племяш не умел играть совсем. И бурный восторг, с каким он встретил гитару, не предвещал ничего хорошего. В первые дни у него совсем ничего не получалось. Изо всех сил он давил слабенькими пальцами на струны, стараясь прижать их к ладам, но тщетно. Все попытки извлечь хотя бы одну чистую ноту были обречены. Но упорство, с каким он брал в первое время гитару, было вознаграждено. Переняв у кого-то странный звук, извлекаемый на прижатой струне, когда палец «проезжал» по всему грифу сверху вниз и завершался ударом костяшек по верхней деке, он радостно крикнул:
— Получилось! «Смерть клопа» получилась! — и страшно возгордился своим достижением. Но дальше дело не пошло.

Гитара заскучала. Места в квартире ей нигде не находилось, и она лежала, где придется, и никто на ней не играл.

Однажды племяш принес черную тряпку, расстегнул на ней пуговицы и, надев на гитару (успевшую в последний момент всхлипнуть прощальным аккордом: «Так ничего не видно!»), ушел из дома.

В первую неделю гитара ничего не понимала. Он носил ее в черном мешке сначала по улице, потом приходил в какое-то помещение, ставил ее в угол и был где-то поблизости, но где и что делал, она не могла понять.

Иногда до нее доносились мягкие струнные звуки гитар, но как-то приглушенно, и маленький жизненный опыт подсказывал: так же было и на складе магазина, куда иногда доносились струнные звуки аккордов. Там в торговом зале тоже пробовали играть владельцы будущих инструментов.

Только через три недели, придя сюда снова, подросток открыл ее. Она «оглянулась», насколько это было возможно: в небольшой комнате, кроме нее, на коленях незнакомых людей было много таких же, как она, шестиструнок. Но были среди них и такие, каких она сроду не видывала. Главное, что почти никто здесь играть не умел, и это как-то неуловимо объединяло людей.

Потом в комнату уверенно вошел незнакомец с тесемкой на шее и, ловко подцепив гитару за розетку, заиграл, повернувшись к своим ученикам.

Она никогда не слышала такой музыки. Звуки быстрые и задумчивые, шепотом и железным дребезгом били прямо в сердце, заражая горячим ритмом. И, поддаваясь ему, гитара протягивала гриф своему хозяину, как бы говоря: «Ну, что ж ты, давай и мы…»

Но племяш был безучастен — он любил другую музыку.

Какую музыку любил племяш, гитара узнала позже и возненавидела лютой ненавистью своего мучителя. Все ее существо противилось тупым ударам ладоней по струнам — она расстраивалась, глушила звук, но племяша это мало беспокоило. Выучившись двум-трем аккордам, он, заарканив ее грубой веревкой, стал таскать с собой повсюду.

Так она познакомилась с другими гитарами. Многим из них была по душе эта жизнь, и, несмотря на то что у некоторых не было живого места от царапин и трещин на корпусе, а гриф у других удерживался на нужном расстоянии забитым под него карандашом, они с гордостью демонстрировали свои, видавшие виды бока и раскрашенные деки…

Дворовые гитаристы играли на подоконниках окон подъездов старых домов, в скверах в любую погоду, и нередко их носили просто на плече без чехла. Их жизнь могла быть и совсем короткой, когда они становились оружием в драках или падали с высоты… и тогда чаще всего повреждался корпус, который обычно никто не ремонтировал, а просто выбрасывал на помойку.

У нашей героини судьба сложилась иная. Дожив до лета, она с племяшом много времени провела на даче, активно «концертируя» на вечерних кострах молодежи на многочисленных полянах. Ее передавали из рук в руки, и она чувствовала разных исполнителей, певших под ее звуки популярные песни, и даже всегда ночевала у племяша дома. И все, казалось бы, складывалось удачно, до того времени, пока однажды она серьезно повредилась при падении, и ее безжалостно бросили в костер…

Она сгорела быстро, так же, как и промелькнула вся ее жизнь. Не сгорели только струны, лады с грифа и колки, оставшиеся в пепле костровища утром…

1988 — 21.12.2025 20:22