Симфония-кантата

Мы с тобой разные, как горная деревушка и неоновый мегаполис. Я – это тишина предрассветных часов в горах, терпкий запах трав, нагретых солнцем, и кристальная чистота родниковой воды. Ты – это город: оглушительная музыка, бешеный ритм, быстрая еда, и лица, лица, лица, мелькающие в калейдоскопе неоновых огней. Как мы, две такие разные вселенные, могли столкнуться?
Помню, как хотелось кричать от боли, от осознания этой бездны, что разверзлась между нами. Каждую ночь, запрокинув голову, я выла на луну. Знаешь, есть песня такая, словно с меня писали. Жуть, конечно. Ты привык видеть меня холодной, непроницаемой, умеющей прятать свои истинные чувства. Если бы ты только знал, какой пожар бушевал в моей душе! Но я-то знаю (из книги фильмов, конечно!), что мужчины не любят, когда за ними охотятся. Позиция жертвы и охотника тогда радикально меняется…
Лицо, скрытое маской цвета хаки, лишь узкие прорези для глаз, прищуренные от неведомой мне степной пыли, от солнца, которое в этих краях обжигает до костей. Ты предстал передо мной, право, как Шахерезада… только вывернутая наизнанку, Шахерезада с короткой стрижкой, вздыбленной под камуфляжной кепкой, и пахнущая не миррой и ладаном, а порохом и горьковатым чабрецом.
Восток, да, он полон причуд. Знает толк в фантазиях, перемешивая суровую реальность с пьянящим опиумом грёз. И вот ты, мужчина, закутанный в тайну, словно в плотный плащ, протягиваешь мне букет бледно-розовых роз. Розы эти, кажется, выросли прямо из песка, пробились сквозь каменистую почву, вопреки всему, и теперь источают тихий, почти неслышный аромат.
Зелёный фон плавно переходит в бескрайнюю даль, сливаясь с горизонтом. Это может быть степь, а может быть и выжженное поле, где вчера еще рвались снаряды. В этой зелени твоя фигура кажется особенно резкой, словно высеченной из камня. И этот контраст - маска цвета хаки и нежные, фарфоровые розы - он режет, он тревожит, он будит воображение.
И я гадаю, кто ты? Воин, уставший от войны и ищущий примирения? Или же жестокий завоеватель, запутавшийся в лабиринте собственных страстей? Твои глаза, эти узкие щёлочки под маской, молчат. Они хранят свою тайну, как старые, пожелтевшие страницы древней книги. И я вынуждена додумывать, фантазировать, плести узор из догадок, словно Шахерезада, чтобы отсрочить неминуемое… чтобы узнать, что скрывается за маской, за этим странным букетом роз, за этой суровой, исполненной внутренней силы фигурой. Потому что Восток, он всегда обманывает. Он манит и пугает одновременно. И я не знаю, чего ждать от этой встречи – спасения или гибели.… Эта картинка навечно запечатлелась в моей памяти. Маска скрывала лицо, но я твои глаза узнала бы из тысячи.
Ты снишься мне по ночам, Господи, как же ты мне снишься… Скрипишь паркетом  в полутемной комнате, тянешь теплые пальцы к моему лицу. Просыпаюсь – дурацкая улыбка до ушей, плечи расправлены, словно крылья за спиной выросли. Счастливая, да, окрыленная дура. И ведь знаю, что сон – брехня, наваждение, но все равно таскаю его с собой, будто драгоценный камень в дырявом кармане и улыбаюсь весь день.
Как ты меня меняешь, а? Даже не прикасаясь. Тело помнит твои прикосновения, как старая скрипучая мебель помнит тепло хозяйских рук. Кожа наливается какой-то особой теплотой, щеки алеют, словно девчонке, даже в зеркале вижу – что-то во мне становится… мягче, что ли. И страшно, ой, как страшно. Как это так – кто-то, даже на расстоянии, может перекраивать тебя заново? Такая власть… нечеловеческая почти.
Иногда, знаешь, думаю: хорошо, что далеко. Что не можешь видеть, как трясет меня от одного только твоего имени. Что не можешь опять разворошить все мои тщательно сложенные, запыленные чувства. А иногда… а иногда вру. Вру себе отчаянно, убеждаю, что мне так лучше, что привыкла, что обжилась в этой своей одинокой келье. Но губы шепчут твое имя, и сердце замирает, как птичка в клетке.
Я всегда скучаю, понимаешь? Всегда. Даже когда злюсь на тебя, когда проклинаю день нашей встречи, когда пытаюсь вычеркнуть тебя из памяти, словно ненужную строчку в старом черновике. Скучаю по твоим рукам, по твоему голосу, по твоей этой дурацкой привычке щуриться на солнце. И ничего с этим не могу поделать. Такая вот проклятая судьба – жить с дырой в душе, которую никто, кроме тебя, заштопать не в силах. И даже не знаю, хорошо это или плохо. Просто… так есть.
На полке лежит твоя теплая шапка. Этакая шерстяная сиротка, единственная свидетельница того, что тут, вообще-то, обитал мужчина. Все остальное – аккуратно упаковано в картонные коробки памяти, заклеены скотчем забвения. И только эта шапка…
Не выбросила, не смогла, видите ли, руку поднять. Единственное, что осталось от тебя, как окаменелый отпечаток надежды. Она, эта шапка, как верный пес, преданно хранит твой запах. Не тот, парфюмерный, вымуштрованный для чужих, а настоящий, мужской – запах сигарет, ветра и чего-то еще, смутно знакомого, теплого, как печка в зимний день.
Когда ночь подбирается вплотную, и сон не идет, я делаю глупость – достаю ее. Мягкая, податливая в руках, она словно живая. Кладу рядом, на подушку, и вот уже вместо жестких углов бессонницы – убаюкивающее тепло. И сразу – провал. Не в бездну, нет. В прошлое. В те вечера, когда ты снимал её, растрепанный, с обветренным лицом, и казался таким… своим.
Вдыхаю твой аромат, и вот уже кружится голова, и мерещатся отголоски твоего смеха, твои слова. И засыпаю, как в колыбели, убаюканная призраком тепла. Глупо, конечно. Смешно до колик. Но что поделать, если жизнь – это не логичная схема, а хаотичный клубок ниток, где одна ниточка тянет за собой всю картину прошлого.
И шапка твоя – это та самая ниточка. Она пахнет тобой, пахнет любовью, пахнет утратой. И пока она лежит на моей полке, я все еще верю в то, что когда-нибудь, может быть, ты вернешься. Хотя бы для того, чтобы забрать свою шапку. И тогда я наконец-то смогу отпустить тебя. Или, наоборот… крепче удержать. Кто знает? Жизнь, она ведь такая штука – полна сюрпризов и неожиданных поворотов. И эта шапка – маленький, шерстяной, пахнущий тобой, кусочек моей жизни. Безумный, сентиментальный, но такой дорогой кусочек.
 Час, когда сумрак, словно кот , крадется по крышам, зажигая в домах яркие огоньки. Час, когда город, этот мир из камня и плоти, вдруг затихает, словно ожидая чего-то… Чуда, наверное. Или просто гостя непрошенного.
И я, наивная, тоже жду. Каждый вечер, как , жду встречи с тобой. Вот и сейчас, на столе передо мной – чашка чая. .
Красота ночного города так похожа на тебя. Ты так же прекрасен и загадочен. Где-то там, вдали, плавно мерцают огни, фары авто мягко растворяются в тишине… светлячки автострад, летящих высоко в небесах самолётов… Как же все это прекрасно… и как же мне тебя не хватает.
Вечер подкрался, как старая кошка – неслышно, мягко, и сразу заполонил собой все углы. Зажигались огни, эти трепетные, искусственные звезды, и город, как старый фокусник, вытаскивал из-под полы плаща свои вечерние секреты.
И я, словно застрявший между прошлым и будущим экспонат, сижу у окна, заварив чай. Чай – это такая магическая жидкость, знаешь  ли. Он как разговор по душам, как теплое одеяло в промозглую погоду. Завариваешь, дышишь этим паром, полным воспоминаний и надежд, и вот уже кажется, что и не так уж все плохо.
Огни, конечно, врут. Они красиво и бессовестно врут. Высвечивают только то, что хотят показать – улыбки, витрины, блики на мокрых мостовых. А что под ними, в этих темных провалах между светом? Там копошатся тени, там бродят одинокие души, там прячется то самое, непроговоренное, то, что остается между строк нашей жизни.
И я ждала. Ждала тебя, как ждет пустыня дождя, как старая скрипка ждет умелых рук. Глупо, конечно, ждать кого-то в этой кутерьме городской жизни, в этом бесконечном потоке лиц и машин. Но я – существо, по большому счету, глупое и сентиментальное. И ждала, потому что, знаете ли, без веры в чудо жизнь становится пресной, как старый, выдохшийся лимонад.
А окно – оно, как зеркало, отражает и город, и меня. Вот я – немного уставшая, немного грустная, как будто кто-то рисует меня тонкой кистью, год за годом. А вот город – шумный, блестящий, полный соблазнов и обещаний. И между нами – этот тонкий слой стекла, этот барьер между реальностью и мечтой.
И чай. Он остывает, как и моя надежда. Но я все равно пью его маленькими глотками, словно оттягиваю этот момент, когда останусь один на один с этим сумраком, с этими огнями, с этой тоской, упрямо свернувшейся калачиком где-то под сердцем. Потому что, как говорится, жизнь – это ожидание. И иногда, знаете ли, в этом ожидании и есть самый смысл. Самый ее щемящий, неповторимый вкус.